Долгая дорога

История первая. Четыре жреца, демон и старые воспоминания

 – Прости, преподобная мать, ибо грешила, – преклонила я колени перед наставницей.

Мы не виделись с нею более полугода. И за это время я успела наворотить такого, что хватило бы на десяток исповедей.

– Встань, дитя мое, – махнула рукой старшая мать Марта, настоятельница храма, при котором я прошла обучение, а после и приняла сан. – Негоже младшей матери ползать по полу. Да и исповедоваться тебе уже не нужно. Разве что ты хочешь порадовать старуху рассказами о своих похождениях.

Я тихо фыркнула. Старуха, как же. Моей наставнице на вид нельзя было дать больше сорока. Богиня хорошо заботилась о своих служительницах, старость заглядывала к нам куда позже, чем ко всем иным людям.

– Какие же похождения вас интересуют? – спросила я, усаживаясь на стул подле стола.

Мать Марта уселась напротив с таинственной полуулыбкой.

– Быть может, я хочу послушать о том, какая нелегкая свела тебя снова с твоим женихом?

История первая

Четыре жреца, демон и старые воспоминания

Несколько дней в седле и ночевка в открытом поле мало из кого сделают красавицу, верней, такие условия даже из красавицы могут сделать ведьму, поэтому неудивительно, что при въезде в крупное село большинство встреченных мною людей обозревали меня с плохо скрываемым презрением. Чучело чучелом, иначе и не скажешь. Решив, что не след и дальше позорить жречество своей Богини, я направилась к видневшемуся в конце улицы трактиру в надежде на отдых и ночлег. А также бадью с горячей водой. Благо, я не нищенствовала и могла заплатить за себя. В мои планы входило как можно реже останавливаться в селениях, чтобы не задерживаться в дороге, но предел был любой выносливости.

Моя кобылка, увидев впереди конюшню, счастливо всхрапнула и даже прибавила шагу, хотя до этого вышагивала так, будто ехали мы на эшафот. Я отпустила поводья, дав лошади возможность проявить свободу воли, благо наши с ней намерения и желания на этот раз полностью совпадали.

Конюх высунул рыжую свою голову при моем появлении и, решив, что я для него интереса не представляю, снова скрылся к недрах конюшни.

Я едва не впала в грех сквернословия.

Похоже, меня отнесли к неплатежеспособным. Совсем неплатежеспособным. Однако стоило лишь предъявить свой медальон и заявить о жреческом сане, как меня тут же приняли с подобострастием и откровенным расчетом на милость Богини. Я молча улыбалась, не комментируя свое отношение к такому откровенному подхалимству. В конечном итоге, для меня не играет большой роли, исходя из каких мотивов сейчас передо мной выслуживается конюх, его грехи и добродетели – дело Богини, не мое. Пусть она дает оценку этой душе в назначенный час. Получив в свое распоряжение комнату, я с преогромным удовольствием смыла в бадье дорожную пыль и сменила одежду на рубаху и бордовую накидку, что носят воинствующие жрицы. Предписано было оставаться в жреческом облачении все время, но это было не самое практичное решение для того, кто проводит едва ли не половину жизни в дороге, пропитываясь пылью и лошадиным потом. Поэтому жреческие одежды я надевала, только прибыв в какое-либо поселение и хорошенько вымывшись перед этим. Какая уж тут благодать богини, когда от тебя несет на пару лиг вокруг?

Отужинать я решила в общем зале. За несколько дней дороги истосковалась по живому слову и людям. На четвертый день казалось, наткнись я на разбойников – и тем бы обрадовалась. Да и что мне сделают лихие люди? Воровать у меня себе дороже, если правосудие живых бывает слепо, то Богиня в мудрости своей и благости уж точно не забудет отпустить пару бедствий на голову того, кто причинил неприятности скромной Ее служительнице, так что охочие до присвоения чужого добра жрецов не трогают, и даже стоически переживают лекцию о праведном образе жизни и воздаянии в загробном мире. Хотя надо сказать, я не верю в действенность прочувствованного воззвания к совести таких людей, и тратить на их перевоспитание свое время мне также не хотелось, как и им меня выслушивать. Возможно, из-за этого скептицизма я стала сестрой-воительницей, а не сестрой-целительницей или сестрой-утешительницей… Вот и получила вместо собственного уютного прихода бесконечные странствия. Воинствующие жрецы дольше всех остаются без постоянного пристанища, слоняясь по дорогам наподобие странствующих рыцарей и примерно с теми же целями.

В зале было шумно и многолюдно, трактир стоял на тракте, ведущем из портового Варчека к столице, по которому постоянно двигались сотни, а то и тысячи путников. Молоденькие разносчицы едва успевали разносить клиентам заказы, вполне умело уворачиваясь, когда кто-то пытался ущипнуть их пониже спины. Или не уворачиваясь. Но тоже умело. Мое появление привлекло некоторое внимание, бордовые одежды воинствующих жрецов вообще бросались в глаза, но отреагировали на меня довольно спокойно: во-первых, не стража и то ладно, во-вторых, на жрецов всех мастей тут, я думаю, уж на пару лет вперед насмотрелись. Я заняла пустующее место у окна. Точнее, там сперва тихо подремывал какой-то упитый старик, но ради меня его даже согласились вынести на улицу. И надо же было так случиться, что, пока мне несли мой заказ, в трактире появились еще служители веры. И тоже воинствующие.

Трое братьев обводили взглядами зал с презрением, присущим представителям высшего света, и морщились. Судя по нашивкам на накидках, двое средних и один старший, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Все высокие, широкоплечие, с совершенно одинаковыми выражениями на суровых обветренных лицах. Почти как братья, разве что средние – темноволосые, а старший – блондин. Солидная компания, даже чересчур, пожалуй. Жрецы редко путешествовали вместе, встретить нас подвое – и то странно, а уж трое, да не в самом низком ранге… По какой же причине они приехали сюда?

История вторая. Эльфы и пороки

История вторая

Эльфы и пороки

В том селе я рассчитывала найти ночлег. Я больше суток была в седле и любое жилье стало казаться пределом мечтаний. Да и давно прошли те времена, когда я привередничала и останавливалась только на приличных постоялых дворах.

На странное для времени сенокоса оживление на улицах я сперва даже не обратила внимания, пока староста не посмел прервать мой сон своим невнятным блеянием на тему того, что, дескать, почтенная жрица обязана разобраться.

В тот момент «почтенная жрица» совершенно не желала ни в чем разбираться, но стоило мне только услышать «ну, тогда вешаем», как стало даже немного любопытно, что же такое случилось, раз требовалось мое присутствие.

– Да снасильничать у нас пытались, ваше преподобие, – удрученно вздохнул староста, отводя взгляд. – Ну, мы, как закон велит, вздернуть решили... Но раз уж вы тут...

Раз уж я тут, то и решать – мне. Суд божий выше суда мирского.

Ввязываться в такие история я не особо-то и любила, да и спать хотелось зверски... Но в этот момент во мне почему-то взыграло благочестие, и я отправилась вслед за старостой.

Тот довел меня до богатого дома, как пояснил селянин, его собственного, где и находилась жертва надругательства и пойманный преступник, коего надлежало покарать со всею строгостью.

Войдя в избу, я первым делом ощутила эманации боли, не слишком сильные, но все же... Брезгливо передернула плечами. Ненавидела насильников...

В комнате меня ждала неожиданность. На полу лежал связанный, синий от побоев... эльф. А у окна примостилась пухленькая смазливая девка, беспрестанно льющая слезы. И не казалось, чтобы ее особо сильно терзали муки, душевные или телесные.

Остроухий выглядел жалко, однако же все равно казался до неприличия красивым...

– Кто кого насиловал? – деловито уточнила я, повернувшись к старосте.

Тот открыл рот... но ничего не сказал. Разве что глаза у него были выпучены от возмущения.

Эльф тихо засмеялся. Что же, ему хотя бы не отбили чувство юмора, а вот насчет почек утверждать то же самое я не взялась.

Девка завыла на одной ноте.

– Так дочку мою!.. - в конце концов разродился объяснениями староста.

Я еще раза посмотрела на эльфа, потом на крестьянку... Судя по виду обоих, все было наоборот.

Подобных историй слышать мне прежде не доводилось... Остроухая нелюдь отличалась редкостной любвеобильностью. Эльфы частенько портили человеческих девиц, когда выбирались из своих лесов, но вот чтобы они силком кому юбки задирали... Да когда такой красавчик пальцем поманит, то любая побежит, спотыкаясь по дороге.

– А на кой она ему сдалась? – задалась я наиболее закономерным вопросом.

Старостина дочка была миленькой, но не более, даже по человеческим меркам... На кой бес она понадобилась эльфу? Да еще настолько, чтобы ее к чему-то принуждать.

– Сам не понимаю... – прохрипел остроухий, который, казалось, вот-вот отдаст богам душу.

Девка покраснела как свекла и старательно не смотрела на насильника... Больших душевных мук она не демонстрировала. Так, разве что смущение. Либо круглая дура, которая не способна понять, что с ней могло произойти... Либо и не было никакого насилия. А просто девчонка решила соврать отцу, чтобы выгородить себя. Кому поверит папаша? Родной дочке или заезжему остроухом прохвосту?

– Что, сперва на сеновал пошла, а потом при папеньке передумала? – вкрадчиво спросила я у жертвы.

Ответил мне эльф:

– Ну, примерно так и было...

Староста покраснел пуще дочки.

– Да как вы... – начал он свою гневную речь, но напоровшись на мой взгляд, смолк.

Хорошо, что я не забыла прихватить с собой меч. Почему-то если жрец вооружен, слово божие доходит до мирян быстрее и лучше. А уж если меч в руках воинствующего жреца...

– Так значит, она согласна была? – на всякий уточнила я.

Нелюдь подтвердил, что никого не принуждал. «Жертва» долго мялась... Но все-таки удалось получить от нее внятный ответ.

Как я и предполагала, крестьянка засмотрелась на приезжего красавчика и совсем было решилась распрощаться с девичьей честью, но в процессе самого «прощания» любовников застал отец все еще девицы... Эльфа тут же назначили крайним, и от души избили, а в довершение всего решили еще и повесить.

Нелюдь без штанов потерял половину боевого мастерства. Ну, или же эльф настолько загляделся на женские прелести, что позволил себя повязать.

– И что же теперечи делать? – в итоге задался вопросом староста, который понял, что торжественное повешение отмечается.

Пожав плечами, я сообщила, что эльфа надлежит вылечить и с извинениями отпустить, а в будущем лучше присматривать за дочерью.

Мужчина великой радости не продемонстрировал, и пришлось задержаться в селе, чтобы искушение добить нелюдя для крестьян не оказалось слишком уж большим.

Поселила я остроухого в той же избе, где обреталась сама, у вдовы кузнеца. Та к появлению в своем доме постороннего мужчины отнеслась на удивление хорошо. Даже, пожалуй, обрадовалась. И... я спустя пару дней в обществе эльфа поняла, почему. Он был... удивительным. Даже лежащий пластом, умудрялся шутить, причем шутил на совершенно особенный манер. Вроде бы и пошло... Но все равно не подкопаешься, грань приличий не перейдена. Да и глазами он стрелял прицельно в сторону каждой юбки. Доставалось и мне, и приютившей нас вдове...

– Хорошему коту и в тужене мажец, – только хмыкала с неким одобрением почтенная женщина.

Кот и правда был хорош. Не подкопаешься. Стоило только ему немного прийти в себя, как одними словами эльф перестал ограничиваться.