Долина нарциссов

Посвящается моему любимому нарциссу

— С любовью, твоя 143…

Я всегда любила осень.

В ней было что-то правильное: воздух становился прозрачным, как тонкое стекло, листья — хрустящими, небо — высоким. Ветер шептал о том, что можно быть одинокой, но не чувствовать себя потерянной.

До тебя.

С твоим появлением осень начала гнить. Стала липкой. Промозглой. В ней появилось ощущение болезненности — будто всё, что умирало, теперь умирало слишком громко.

Тогда всё и началось. Или закончилось. Я путаюсь.

Город стал серым раньше времени. Лужи отражали чёрные ветки, как вены, растекающиеся по асфальту. Фонарь под моим окном мигал, будто дразнил. Тик. Так. Тик. Так. Каждый его всплеск — как дыхание призрака, которого я не звала, но который не уходил.

Я возвращалась домой, молча снимала кеды, в которых промокали носки, и садилась на край кровати, не включая свет. Всё повторялось. День. Вечер. Ночь. Тебя не было. Но ты всё равно приходил — в мыслях, в памяти, в дыхании.

Ты говорил тогда: «Обними меня, как в последний раз»

А я — обнимала. До тошноты. До пустоты. До разрыва.

А потом ты молчал. И я слушала это молчание, как будто это была песня.

Мы никогда не называли это любовью. Ты же сказал — «не называй».

Но как ещё объяснить, что когда тебя нет, мне больно дышать? Что я чувствую твои прикосновения сквозь месяцы? Что я ненавижу каждую, кто будет потом?

Осень умерла, когда ты в неё вошёл. Я больше её не люблю.

Я говорила себе — это просто привязанность.

Я пыталась смеяться, отправлять тебе глупые картинки, писать: «а помнишь?», делать вид, что всё легко. Но внутри — свербело. Сводило скулы от ревности. От неопределённости. От тебя.

Каждый твой ответ — удар. Каждое молчание — пытка. Я ждала. Как будто ты был лекарством, хотя давно стала уверена: ты яд.

Я говорила: «это не любовь».

Ведь любовь не должна заставлять сжимать кулаки в карманах, чтобы не написать первой. Не должна заставлять вытирать слёзы, пока моешь посуду на кухне, где слишком тихо.

Ты ведь даже не знал.

Я уходила из разговоров, чтобы не услышать лишнего. Придумывала поводы. Изображала ссоры по телефону, лишь бы исчезнуть. Сыграть побег. Спасти себя.

Угрюмой осенью, среди остывающих улиц, я всё ещё смотрела в экран. Надеялась. Что ты появишься. Что напишешь. Что скажешь нечто простое, но нужное: «я помню тебя».

Но ты не говорил.

Сначала были картинки. Мемы. Глупости.

Мы просто смеялись. Писали друг другу до глубокой ночи, не замечая времени. Всё было легко. Всё было будто бы не всерьёз.

Потом — фильмы, сериалы, прогулки, чаты, голосовые, разговоры о чём-то странном и важном одновременно. Ты всегда отвечал. Знал, когда просто быть рядом. Когда я болела — присылал лекарства, что-то сладкое. Я не просила. Ты просто знал.

От этого внутри всё вскипало.

Щёки горели, как будто я снова была ребёнком. Каждое сообщение от тебя — как маленький фейерверк в груди.

Мы стали лучшими друзьями. Точнее, я так думала.

Однажды ты рассказал про неё.

О той, с кем у тебя тоже «всё хорошо», о той, к кому — кажется — чувства.

И я… подтолкнула тебя. Сама. «Если чувствуешь — скажи». Я не чувствовала языка, только дрожь в груди.

Потом всё стёрлось. Туман. Я перестала писать. Ты заметил. Спросил. Я сказала: «Если я скажу, мы разрушимся». Ты настаивал.

И тогда я написала. Всё. Огромный, дрожащий текст.

Ты ответил: «Оу».

И я выключила телефон.

Несколько дней — тишина.

А потом — «может быть, у меня тоже есть чувства».

Мне стало хуже. Потому что теперь всё стало грязным.

Ты выбрал меня. Но мне было мерзко.

А значит, уже тогда всё закончилось.

Ты нашёл кольцо под кроватью.

Оно было странное, тяжёлое, с гравировкой черепков. Я сказала, что оно крутое. Ты просто протянул его мне.

Я хранила это кольцо, как оберег. Перекидывала с пальца на палец, когда скучала.

Это случилось в ноябре. Темно было не только за окном. Темно было внутри.

Мы сидели на твоей кровати. Слишком близко, чтобы делать вид, что всё «по-дружески».

Смеялись. Я что-то рассказывала. Ты смотрел. И я чувствовала, как растворяюсь.

Руки соприкоснулись. Я не отдёрнула. Сердце билось — не от желания, от страха. Я не остановила.

Мы были неловкими. Тихими. Почти не дышали. Всё происходило быстро и странно.

Мне казалось, я смотрю на себя со стороны.

После — тишина. Я улыбалась. А внутри — пустота.

Я думала: теперь мы настоящие. А стало только хуже.

Ты начал меня контролировать. Я — прятаться. Мы стали чужими.

Кухня.

Газовая плита. Вода льётся. Я мою одну и ту же тарелку. Губка пенится. Лицо мокрое, но не от воды.

Вдруг — озарение: если останусь — это будет вся моя жизнь. Нелюбовь. Крики. Долги. Дети, которые нам не нужны.

Я повернулась, натянула улыбку, сказала, что позвонила мама. Ты поверил. Я ушла.

И спасла себя.
Мы всё ещё пытались сохранить то, что было. Привычка быть вместе притупляла боль, но не лечила. Мы разговаривали, но уже без искры. Я ловила себя на том, что смеюсь без звука, чтобы не тревожить воздух. Мы могли по инерции провести вечер вместе — в сериале, в одной чашке лапши, в неловком прикосновении. Но это было не мы. Это были двое людей, которые когда-то были близки, а теперь только копировали себя из прошлого.

Ты становился всё более отстранённым. Я — всё более тихой.

Я чувствовала, как во мне что-то усыхает. Как я становлюсь меньше. Как вместо «люблю» приходит «терплю». И это было страшнее всего.

Я устала. Не от тебя. От безысходности. От того, что мы больше не знаем, зачем держимся за руки, если давно отпустили.

На лавке — первый снег. Я: «Давай сделаем паузу». Ты: «Надеюсь, ты не будешь резаться…»