Дом Блэков. Нера (филлер)

Глава 1

Больничный холл гудел низким, настоявшимся на усталости гулом. Солнечные полосы, пробившиеся сквозь пыльные окна, выхватывали из полумрака белизну халатов и холодный блеск бейджей. Воздух был густым и тяжёлым — пахло пережжённым кофе, антисептиком и долгим ожиданием.

Лиза Клейн перебирала кончики каштановых волос, не сводя взгляда со стойки медсестёр. Её ногти, коротко подпиленные, едва слышно отбивали ритм по стойке регистрации — размеренно, как метроном.

— Как думаете, кто у нас будет руководителем? — голос её звенел от сдержанного возбуждения. Казалось, она уже видела своё имя на полированной табличке.

— Не знаю, — бросил Ричард, вскинув подбородок. В его тоне угадывалась привычка быть первым и лёгкое, затаённое нежелание уступать. — Надеюсь, кто-то стоящий.

— Куратором будет клинический ординатор, — сказала Нера, не поднимая глаз от айпада. — Питер Вудсток.

Все обернулись разом. Нера стояла чуть в стороне, будто отделённая незримым стеклом. Луч из окна скользнул по её лицу, высветив синеватые тени под глазами — следы ночных бдений над учебниками.

— Откуда ты знаешь? — фыркнула Лиза, скрестив руки на груди. Брови её сошлись на переносице, губы плотно поджались.

Нера молча указала на электронное табло, где значилось: «Питер Вудсток, клинический ординатор».

— Пф… — Лиза брезгливо скривилась и, скорее для себя, чем для Неры, процедила:

— Вечно строит из себя самую умную.

— Ладно тебе, — толкнул её локтем Милтон. — Нера и есть самая умная из нас.

— Я бы поспорил, — Ричард усмехнулся, пряча за бравадой задетое самолюбие.

— Хоть ты и умён, но пока не обошёл её, — рассмеялся кто-то ещё и хлопнул Ричарда по плечу.

Своя стая: шутки, подначки, знакомый, почти домашний воздух общей учёбы. Все они были внутри этого круга. Нера же оставалась в стороне — её взгляд был холодным, собранным, прикованным к точке, которую видела только она. Пальцы непроизвольно сжали угол планшета. Она ощущала лёгкое напряжение в шее, привычное за годы отстранённого наблюдения.

Коридор прорезал мягкий баритон, окрашенный лёгким смехом:

— Ну что, молодёжь, готовы к труду и обороне?

Они повернулись синхронно, как по команде. К ним шёл молодой мужчина в безупречном халате. Карие глаза смеялись, улыбка была широкой и лёгкой, но в уголках глаз таилась едва уловимая усталость. Та, что появляется после ночных дежурств.

— Меня зовут Питер Вудсток, — сказал он. — Я ваш клинический ординатор. Буду учить, координировать, направлять по отделениям по выбранному профилю.

Он сделал паузу, позволив словам осесть в головах интернов. В воздухе повисло тихое ожидание, прерываемое лишь далёким гулом больничной жизни.

— Кто проявит себя очень хорошо, получит шанс остаться сразу в ординатуру.

— Даже несмотря на то, что нам ещё год учиться в универе? — недоверчиво спросил кто-то из ребят.

— Верно, — Питер коротко улыбнулся, и в его взгляде промелькнуло что-то серьёзное, почти строгое. — Такое редко бывает, и только для лучших. Так что работаем на пределе. Ну, знакомимся? Имя и куда тянет.

Первым шагнул вперёд Ричард — распрямился, будто стоял перед камерами:

— Ричард Басс. Кардиохирургия.

— Похвально, — кивнул Питер, изучая его открытое, уверенное лицо. — Хорошие кардиохирурги на вес золота. Потянете?

— Да, — ответил Ричард без колебаний, и его плечи чуть подались вперёд, как перед стартом.

— Посмотрим, — сказал Питер без ухмылки, но с лёгким, обещающим испытания оттенком в голосе. — Дальше?

— Милтон Джеймс, — поправил очки следующий рпонгь. — Травматология.

— Смело. В неотложку хотите? — поднял брови Вудсток.

— Да, сэр.

— Молодец. Туда все заглянете, — ободряюще кивнул Питер, и его взгляд на мгновение смягчился.

Лиза вспыхнула улыбкой:

— Лиза Клейн. Кардиология.

— Ещё один кардио. Хирургия или терапия?

— Терапия.

Питер Вудсток кивнул.

— Джеф Симпсон. Иммунология, — отозвался с конца колонны высокий шатен, слегка мнущий в руках стетоскоп.

— Амбиции в этом году у всех… — проворчал Питер добродушно. В уголках глаз собрались мелкие морщинки, выдававшие привычку к постоянной сосредоточенности.

Его взгляд остановился на Нере. Он задержался на секунду дольше, чем на остальных, будто пытаясь прочитать что-то за её спокойным, почти отстранённым выражением лица.

— И у нас осталась…

Ожидание сгустилось. Нера почувствовала, как взгляды коллег мягко упёрлись в неё, как лучи софитов. Она не сдвинулась с места, лишь чуть приподняла подбородок.

— Нера Бонем, — её голос прозвучал ровно, отчётливо, без лишних вибраций — как отточенный хирургический инструмент. — Детская нейрохирургия.

— Фьють, — коротко присвистнул Питер, и его брови поползли вверх. — Совсем серьёзно.

— Нера у нас лучшая студентка в университете, — вставил Милтон, будто поставил официальную печать на её репутацию.

— Правда? — Питер улыбнулся, но взгляд его уже скользнул поверх их голов, зацепившись за что-то в дальнем конце холла. — О! Доктор Хольгерсон! Можно вас на минуту?

Он поднял руку, и это движение было резким, почти тревожным, нарушившим размеренность момента.

К ним приближался высокий молодой мужчина. Светлые волосы слегка растрёпаны, он на ходу снял наушники. Шёл он не быстро, но уверенно, почти бесшумно, словно знал каждый сантиметр этого пространства. Нера отметила, как медсёстры за стойкой на мгновение замолчали, их взгляды потянулись вслед за ним. Она отметила это наблюдение как фон, не относящийся к делу.

— Интерны, познакомьтесь: доктор Нильс Хольгерсон, — сказал Питер, и в его голосе появились ноты почтительного делового тона. — Наш лучший детский нейрохирург. А если и потребуется, то и взрослых прооперирует.

— Здравствуйте, — кивнул Нильс. Голос у него был спокойным, глубоким, без нажима, но в нём чувствовалась плотная, сконцентрированная энергия.

Глава 2

Больничный коридор встретил её запахом антисептика и едва уловимым, но знакомым металлическим привкусом. Гул голосов, скрип резиновых колёс каталок, короткие, как уколы, сигналы мониторов. Всё сливалось в ровный, привычный утренний шум, фон для предстоящего дня.

В больницу Нера вошла в 6:45. Ровно на пятнадцать минут раньше, как всегда. В руках ещё тёплые от принтера распечатки свежих исследований, в кармане халата потёртый кожаный блокнот, испещрённый её чёткими пометками. Эти истории болезней она дочитывала уже глубокой ночью, при свете настольной лампы, когда за окном темнел спящий город, а в тишине комнаты был слышен лишь шелест страниц и собственное, ровное дыхание.

У стойки медсестёр толпились интерны. Смех звенел слишком громко для этого стерильного, пахнущего хлоркой утра. Кто-то с хрипловатым хохотом рассказывал анекдот про терапевтов, другой с преувеличенным усердием водил пальцем по графику дежурств. Нера прошла мимо, не сбавляя шага и не поворачивая головы. Её взгляд был устремлён только в сторону перевязочной, туда, где уже начиналась работа.

— Доктор Вудсток уже здесь? — спросила она у дежурной медсестры, не представляясь. Голос ровный, но в самом его тембре угадывалась тонкая, стальная нотка нетерпения.

Та медленно подняла на неё взгляд. Высокая шатенка с холодными, оценивающими глазами уже была на слуху у персонала.

— Там, с пациентом, — кивнула медсестра в сторону двери перевязочной, не спеша перекладывая стопку бумаг. Её движения были спокойными, почти ленивыми, и этот контраст заставил Неру внутренне стиснуть зубы.

Обход начался ровно в семь. Питер Вудсток шёл впереди небольшой группы. Полы его белого халата едва колыхались в такт шагам. Он бросал вопросы через плечо, стараясь подловить, уловить момент незнания, и его карие глаза искрились азартом. Ему явно нравилось наблюдать, как интерны растерянно перебирают в памяти заученное. Нера держалась позади, в лёгкой тени от его спины, и фиксировала всё: едва заметную дрожь в кончиках пальцев Джефа Симпсона, когда тот брал карту; слишком громкий, чуть истеричный смех Лизы; крошечную каплю пота на виске у Милтона. Всё это складывалось в голове в строгие колонки: отметки, выводы, рабочий порядок.

— Следующий пациент — мальчик, девять лет, подозрение на эпилептогенный очаг в височной доле, — Питер заглянул в карту, и его голос приобрёл оттенок профессиональной бесстрастности. — Какой предварительный диагноз?

— Эпилепсия, — выпалил Джеф слишком быстро, слишком уверенно, будто отчитывая заученный урок.

— Это не эпилепсия, — прозвучало ровно и остро.

Нера стояла у монитора, не сводя глаз со снимков МРТ. Зелёный, холодный взгляд методично скользил по кадрам, выискивая, сравнивая, анализируя.

— Почему же? — Питер усмехнулся, но в голосе его, помимо привычной игры, проскользнул искренний интерес.

В палату в этот момент, почти бесшумно, вошёл Нильс Хольгерсон. Сегодня этого пациента перевели к нему в отделение, и он зашёл собрать анамнез. Его присутствие, казалось, сделало воздух плотнее.

— На снимке утолщение коры в затылочной области, а не в височной, — Нера коснулась экрана кончиком пальца, обведя едва заметную область. Голос её был спокоен, как голос диктора, зачитывающего сводку. — Фокальная корковая дисплазия. Тип IIB, если точнее.

Тишина воцарилась настолько плотная, что стало слышно тихое потрескивание люминесцентной лампы над головой. Джеф покраснел. Краска залила его шею и щёки. Вид у него был как у школьника, пойманного на списывании у доски.

Питер удивлённо посмотрел на Неру, разинув рот, но первым заговорил Нильс. Его обычно ровный, глубокий голос прозвучал чуть жёстче, суше:

— Вы уверены?

— Вполне, — Нера не отвела взгляда от экрана, но почувствовала, как его внимание упёрлось в неё. Повернувшись, Нера посмотрела на него. Их взгляды встретились. — Дополнительное обследование подтвердит.

Нильс задержал на ней взгляд. Его пальцы, лежавшие на обложке карты, начали отбивать короткий такт: раз-два, раз-два. Он ничего не сказал. Просто посмотрел, и в этом молчаливом изучении было больше вопроса, чем в произнесённых словах.

После обхода он остановил её в коридоре, пока Питер раздавал поручения остальным. Узкая полоса солнечного света из высокого окна разрезала пространство между ними, золотя миллионы пылинок, танцующих в воздухе.

— Интерн Бонем, — его голос вновь обрёл привычное спокойствие. — Здесь важно не только быть правым. Но и уважать коллег.

Нера повернулась к нему медленно. Лицо её оставалось невозмутимым, только в самых уголках губ затаилась колючая, невидимая тень.

— Если ошибка может стоить жизни, вежливость становится непозволительной роскошью, — сказала она. Слова падали чёткими, холодными каплями.

По его лицу скользнула тень. Не гнева, а чего-то более сложного: понимания, смешанного с досадой. Он согласен был с диагнозом, да, возможно, и с принципом. Но отделение живой организм, и оно держится на командной работе.

— Вы не в лаборатории, — тихо возразил он. — Здесь люди. Со своими страхами и амбициями. А не просто цифры.

— Именно поэтому я и не трачу время на ложную дипломатию, — её ответ прозвучал отточено и холодно. — Если кто-то не выдерживает правды, ему не место в медицине. Здесь место у операционного стола, а не в школьном кружке по интересам.

Нильс всмотрелся в её лицо, ища в нём хоть проблеск сомнения, вызова, юношеского задора. Не нашёл. В её глазах была только уверенность. Твёрдая, глубокая, как скальная порода.

— Интересно… — произнёс он наконец, и в уголке его рта дрогнула лёгкая, почти невесомая усмешка. — Вы всегда так прямолинейны?

— Всегда, — ответила она без колебаний.

Солнечный луч высветил мелкие, едва заметные морщинки у его глаз — следы бессонных ночей и принятых решений.

— Тогда учитесь, интерн, — коротко кивнул Нильс и, достав из кармана халата наушники, сунул их в уши, отрезав себя от дальнейшего разговора.

Глава 3

7:45. Перевязочная № 3

Перевязочная пахла йодом и стерильной свежестью отглаженного белья. На полу лежала золотистая решётка света, прочерченная через жалюзи. Монитор у изголовья мерно выводил зелёную кривую кардиограммы. Нильс стоял у койки, склонившись к экрану: линии пульсировали с упрямой, почти музыкальной ритмичностью.

— Доктор Хольгерсон, посмотрите, пожалуйста! — Джеф Симпсон возбуждённо тыкал пальцем в монитор, оставляя следы на экране. — У пациента после введения антибиотиков показатели…

Голос Симпсона растворился в фоновом гуле, когда в дверном проёме возникла знакомая, подтянутая фигура. Нера вошла без стука. В руках она сжимала стопку свежих анализов. Тонкие пальцы слегка мяли края бумаги, выдавая внутреннее нетерпение.

— Для пациента Брауна, — голос прозвучал ровно. Она собиралась положить листы на прикроватный столик, и Нильс мельком заметил, как на её тонком запястье выступила синеватая вена, пульсирующая в такт быстрому сердцебиению. — Уровень лейкоцитов растёт быстрее прогноза. На 18%.

Он взял листы. Его пальцы на миг коснулись её. Лёгкое, случайное скольжение, от которого кто-то другой мог бы отпрянуть или смутиться. Но Нера уже поворачивалась к выходу, и узкая полоса света выхватила чистую линию её профиля: мягкий изгиб скул входил в резкий контраст с твёрдой, собранной сосредоточенностью на лице.

— Спасибо, интерн Бонем, — Нильс намеренно сделал акцент на статусе, наблюдая за её реакцией. Ни тени досады, лишь короткий, деловой кивок. Она уже сделала шаг к двери, когда он добавил, не повышая голоса. — Вы проверили взаимодействие его препаратов?

Нера остановилась. Повернулась медленно, будто отмеряя про себя необходимую паузу. Холодные, ясные глаза встретили его взгляд без колебаний.

— Проверила. Это не лекарственная реакция. — Она на секунду замолчала. В коридоре с грохотом пронеслась каталка, заглушая её слова. — Инфекция. Новая.

— Уверены? — он нарочно приподнял бровь, в голосе играла почти незаметная провокация.

Губы Неры сжались в тонкую, бледную линию. Она не выносила, когда в её выводах сомневались. Это он уже успел заметить.

— На 98%, — отчеканила она.

Нильс едва уловимо усмехнулся, кончиком языка проведя по верхним зубам. «98. Точно, только она могла выдать такой процент.» Он заметил, как её пальцы на мгновение сжались в кулаки. Короткие, аккуратные ногти впились в ладони, оставив на коже красные полумесяцы.

— Тогда начинаем новый курс, — кивнул он, и Нера почти физически ощутила, как невидимое напряжение спало с её плеч, будто тяжёлый плащ. — И, интерн Бонем?

Она уже стояла в дверях, полуобернувшись.

— Кофе в ординаторской. Чёрный, без сахара, — он сделал маленькую, намеренную паузу, давая словам осесть. — Если, конечно, вы планируете сегодня делать перерыв.

На её лице строгом, усталом, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Быстрое, как вспышка, и такое же неуловимое. Его легко можно было принять за игру света. Но он увидел. Увидел и запомнил.

12:17. Кафетерий

Кафетерий гудел спёртым, насыщенным шумом: звенела посуда, шипели кофемашины, запах подгоревшего тоста вязко боролся с ароматом дешёвого растворимого кофе. Нильс сидел у окна, отодвинув от себя тарелку с остывшим, не тронутым обедом. Взгляд его был расфокусирован, устремлён куда-то в серую дымку за стеклом.

За соседним столом, заливаясь громким, чуть истеричным смехом, собрались интерны Лиза Клейн, Ричард Басс и примкнувший к ним Милтон. Их реплики накатывали тяжёлыми, небрежными волнами.

— …и потом она просто взяла и исправила мой дренаж! — Лиза взмахнула вилкой, и кусочек огурца слетел на стол. — Без единого слова! Как будто я вообще не знаю, что делаю!

Ричард фыркнул и откинулся на спинку стула. Халат его был расстёгнут, демонстрируя дорогую, модную рубашку, немой намёк на статус и вкус.

— Кто? Наша ледяная королева? — он крутанул пальцем у виска. — Да она вообще не в курсе, что такое командная работа. Ходит, будто все вокруг идиоты, одна она тут единственный гений.

Обычно тихий Милтон неожиданно встрял в разговор. Его пальцы нервно теребили бумажную салфетку, разрывая её на мелкие клочья.

— Зато она ни разу не ошиблась с диагнозом. Вчера она заметила то, что пропустил даже доктор Вудсток.

— Пока что, — буркнул Ричард и отхлебнул колы, глядя поверх края стакана. — Подождём, пока кто-нибудь не умрёт по её вине. Вот тогда посмотрим на её гениальность.

Стул Нильса резко скрипнул, когда он встал. Он ничего не сказал, не бросил взгляда. Просто прошёл мимо их стола, не оборачиваясь, но каждый его шаг отдавался в собственной голове тяжёлым, глухим стуком.

На выходе из кафетерия он увидел её. Нера стояла у кофейного автомата, всунув в прорезь монеты. Они падали с сухим, механическим щелчком. Резкое движение, она перехватила стакан ещё до того, как поток коричневой жидкости успел стихнуть. Кипяток обжёг пальцы. Её лицо на мгновение исказила гримаса боли, но ни звука, ни вздоха не последовало.

Их взгляды встретились через весь зал, полный шума и чужих разговоров. На миг в её глазах вспыхнуло что-то живое: досада, усталость? И тут же погасло, утонув под слоем привычного льда. Нера подняла подбородок, сделав глоток обжигающего кофе, и вышла в коридор, не оглянувшись ни разу.

Нильс остался на месте, вдыхая горький, дешёвый запах жжёных зёрен. Мысль пронеслась чётко и ясно, как клиническое заключение: «Из всех диагнозов, что ставит Нера Бонем-Блэк, самый сложный — она сама. И не факт, что этот случай вообще стоит брать в работу.»

Коридор детского отделения

Пост медсестёр гудел низкими, деловыми голосами. Старшая медсестра Марта с добрыми, усталыми глазами и морщинками у рта, говорящими о тысячах отработанных смен, разбирала папки. На груди её, прямо над сердцем, поблёскивал старый, потёртый значок «Отличник здравоохранения».

Глава 4

13:15. Кафетерий

Кафетерий гудел низким, монотонным гулом: ложки звенели о фарфор, кофемашина сипела на последнем издыхании. За угловым столиком — тем, что уже давно считался его негласной территорией, Нильс методично доедал свой обед. Запах сока с тёмным оттенком вишни смешивался с тёплым, жирным паром из кухонного окна.

Марта поставила поднос рядом и подвинула к нему ещё стакан с морсом.

— Наконец-то нормально поел, — проворчала она, и в её голосе сквозила привычная, почти материнская забота. — А то вчера опять весь день на одном кофе просидел.

Нильс улыбнулся, слегка наклонив голову. Жест, который он позволял себе только с ней.

— Марта, вы, как всегда, всё видите.

— И не такое видела за сорок лет работы, — она присела напротив, понизив голос так, будто её забота была чем-то конфиденциальным, неприличным для этого шумного зала. — Твоя Нера сегодня опять завтрак пропустила. В пятый раз на этой неделе.

Бровь Нильса потянулась вверх.

— Моя?

Марта только хмыкнула, и в уголках её усталых глаз собрались лучики морщинок.

— Кому же ещё за ней присматривать, как не тебе? Только смотри, не упусти. Такие редко встречаются. И не только мозги.

Она ушла так же тихо, как и появилась, оставив его в полосе бледного зимнего света от окна и с почти доеденным обедом. В дверях кафетерия мелькнула знакомая фигура. Нера с подносом, на котором одиноко темнел стакан чёрного кофе. Нильс наблюдал, как она проходит между столиков, не касаясь ничьих взглядов, — маленький, совершенный ледяной шторм. Прохлада в каждом движении, и в то же время что-то неуловимо хрупкое в том, как она держит стакан, будто он тяжелее, чем кажется.

«Марта видит в ней то, чего не замечают остальные. Прямая, точная, как лазер. Но ей бы чуть меньше стали и чуть больше… тепла. Хотя нет. Именно эта сталь в ней и ценна. И ещё…»

Грохот пластикового подноса, упавшего на его стол, вернул Нильса к реальности. Напротив, опустился Питер. Его обычно румяное, оживлённое лицо сегодня было землистым. Он снял очки и двумя пальцами, с силой, потёр переносицу, оставив красные следы.

— Ты чего такой смурной? — Нильс поднял на него глаза, отодвинув тарелку.

Питер тяжело, с присвистом выдохнул, будто сбрасывая груз.

— Кажется, мои интерны тихо ненавидят друг друга. И я не знаю, что с этим делать. Ни лекции по этике, ни угрозы — не работает.

Нильс отодвинул кружку, скользнув пальцами по её тёплому боку.

— Дай угадаю. В центре ненависти Бонем?

— В самую точку, — Питер устало провёл ладонями по лицу, растягивая кожу. — Все напуганы слухами о закрытии отделения, ждут сокращений. Басс уже вовсю шерстит вакансии в «Секвойя-Мемориал».

Нильс подался вперёд, локти легли на липкую от многочисленных уборок столешницу.

— А Нера? Что она?

Питер горько усмехнулся, и его голос на мгновение сымитировал её низкий, размеренный тембр:

— А она, цитирую, «назвала их трусами». И заявила, что лучше бы они доказывали свою ценность, чем готовились сбежать, поджав хвосты.

Смех вырвался у Нильса неожиданно, громко и резко. Несколько человек за соседними столами обернулись.

— Ахахах! Ну хоть кто-то говорит прямо! Молодец, чёрт возьми.

— Смешно тебе, — Питер сердито указал в него вилкой. — А мне что делать? Она выполняет работу безупречно. Если ошибается, идёт и исправляет, без истерик. Впитывает знания, как губка. Но… — он развёл руки в стороны, и в этом жесте была вся его беспомощность, — командной работы ноль. Деликатности минус десять. Такта вообще не обнаружено.

Нильс откинулся на спинку стула и взглянул в окно, где над больничным двором мягко, неспешно кружились редкие снежинки.

— Чаще всего гении именно такие, Питер. Неудобные, острые, не вписывающиеся в принятые обществом нормы.

Питер оживился, будто поймал соломинку.

— Слушай, а может, возьмёшь над ней шефство? Официально. Раз она всё равно метит в твоё отделение. Вы вроде… находите общий язык.

У Нильса медленно, как бы нехотя, поползла вверх бровь. В его зрачках, обычно таких спокойных, вспыхнула и тут же погасла опасная, хищная искорка.

— Что? — Питер поднял руки, защищаясь. — Не смотри на меня так. Думал, никто не видит, как ты ей кофе подсовываешь? Или еду в ординаторскую приносишь? Все уже раскусили, что девчонка трудоголик и ночует здесь чаще, чем дома. Я сам не раз видел, как её брат приезжал и буквально силой увозил после окончания смены.

Нильс наклонился через стол, и его голос опустился на полтона, приобрёл деловой оттенок.

— И что мне за это будет?

Питер покачал головой, и в уголках его глаз проступили смешливые морщинки, несмотря на усталость.

— Вот ты жук, Хольгерсон. Настоящий.

Хирург пожал плечами, взял свою кружку и отпил уже совсем холодный, горький кофе.

— Тебе решать. Но если я её беру, значит, беру полностью. Без твоих вмешательств, без советов. Мои правила, моя ответственность.

За окном снег начал укладываться плотнее, превращаясь в белую, непрозрачную завесу. Где-то в другом крыле больницы Нера Бонем-Блэк в это самое время проверяла дренажи и прослушивала лёгкие, абсолютно не подозревая, что её судьба только что стала предметом короткого, почти циничного торга между двумя хирургами. А Нильс, глядя в свою пустую кружку, уже смутно представлял, как вспыхнут её зелёные глаза. Не радостью, нет, а скорее холодным, яростным вызовом, когда она узнает об этом «шефстве».

15:30. Ординаторская

Старый чугунный радиатор под окном потрескивал, словно дрова в далёкой, почти забытой печи. За стеклом ранние зимние сумерки окрашивали небо в свинцово-серый цвет. Нера, склонившись над толстой папкой с историей болезни маленького пациента: опухоль мозжечка, прогноз весьма утешительный, перелистывала листы. Её взгляд выхватывал ключевые цифры, пальцы автоматически помечали уголки страниц, создавая сложную систему закладок, понятную только ей.

Глава 5

Больница просыпалась медленно и неохотно, как тяжелобольной пациент после многочасовой операции. Первые лучи солнца рассекали утренний туман за высокими окнами. Где-то в глубине коридоров звенели тележки с завтраками, доносились обрывки усталых шуток ночной смены, сменяющиеся деловым шёпотом. На стенде у поста медсестёр белел свежий листок: «Посещение Совета попечителей — пятница, 18:30». Кто-то снизу шариковой ручкой вывел: «Просьба заменить перегоревшие лампы в операционной №2». Рядом, уже отклеиваясь по краям, висела памятка со старого плаката: «Благотворительный вечер в поддержку детского отделения».

Нера стояла у окна в ординаторской, сжимая в пальцах бумажный стаканчик. Кофе остыл, превратившись в горькую гущу на дне, но она делала редкие, механические глотки, чувствуя, как холодная горечь стекает в пустой, слегка подёргивающийся спазмом желудок. Третья бессонная ночь подряд. Но разве это имело значение, когда через час начнётся операция на базилярной артерии, и ассистировать будет она? «Не дрогни. Не подведи его,» — стучало в висках в такт собственному учащённому пульсу.

Дверь открылась с тихим, но знакомым скрипом.

— Опять не спали?

Голос Нильса Хольгерсона был ровным, спокойным, с той самой металлической нотой, от которой Нера непроизвольно сжималась внутри. Он стоял в дверях, уже в хирургическом халате, с планшетом в руке. Утренний свет жёстко очерчивал его профиль. Резкие скулы, тень от нахмуренных бровей, ясные, слишком бодрые для этого часа голубые глаза. Его взгляд скользнул по синеватым теням под её глазами, задержался на кончиках пальцев, слегка подрагивавших на стаканчике. На экране планшета, прежде чем он заблокировал его, Нера успела мельком увидеть строку входящего письма: «Повестка: Детское отделение. Бюджет. Гранты».

— Я… — начала она, но он резким, почти отсекающим движением руки пресёк попытку оправдаться.

— Не надо. Вижу.

Он шагнул ближе, и пространство между ними наполнилось запахом антисептика, холодного металла и чего-то ещё, едва уловимого. Из кармана халата он достал шоколадный батончик и положил на стол рядом с ней. Бережно, как кладут инструмент перед началом вмешательства.

— Съешьте. Пока мы не начали, у вас есть пятнадцать минут.

«Почему он всегда это делает? Почему именно для меня?» Она открыла рот, чтобы возразить, но резкий звук пейджера разрезал паузу. Нильс взглянул на экран, и его лицо на долю секунды стало каменным.

— Идём. У нас экстренный случай.

Реанимация встретила их яростным светом и гулом, похожим на рёв механического сердца. В центре, на каталке, лежал молодой мужчина, голова его была зафиксирована в стабилизирующей раме, будто драгоценный и страшный камень в оправе. На мониторах плясали тревожные цифры: внутричерепное давление зашкаливало, кривая ЭКГ металась крупными зубцами. На стойке с капельницей болталась жёлтая бирка: «Сервис просрочен — продлить контракт».

— Тридцать два года, — отчеканила дежурная медсестра. — ДТП, вдавленный перелом теменной кости, подозрение на эпидуральную гематому. Давление 190 на 110, ЧСС 130.

Нильс уже был у койки. Его пальцы быстрые, точные, пробежали по краю уже обработанной раны, читая под кожей историю травмы, как живое КТ.

— Готовим к операции. Сейчас.

Где-то у двери техник вполголоса объяснял что-то медсестре: «…профильные сверла на складе есть, но счёт завис в закупках до заседания совета…» Его слова утонули в общем гуле аппаратуры и срочных распоряжений.

Нера шагнула вперёд, и Нильс резко повернулся к ней. Их взгляды встретились, и она прочитала в них немую, чёткую инструкцию, полную холодной уверенности и требовательной веры.

— Вы ассистируете. Но если дрогнете, сразу скажите. Понятно?

Она кивнула, чувствуя, как в груди сжимается не страх, а что-то другое — тяжёлое, тёплое и тревожное одновременно. «Он верит в меня. Сейчас. Здесь.»

Холодный свет операционных ламп, стерильный запах, монотонный гул — этот мир всё больше становился её миром. Нера стояла у стола, ладони вспотели под тонким слоем латексных перчаток. «Не сейчас. Только не сейчас».

— Пинцет, — тихо сказал Нильс, не отрывая взгляда от поля операции.

Она подала. Его пальцы работали с пугающей, почти инопланетной точностью. Рассекали, коагулировали, останавливали кровь тончайших сосудов. Это был танец, где любая ошибка в па измерялась не штрафными баллами, а тишиной на мониторе.

— Видите этот сосуд? — он слегка сместился, открывая ей обзор. — Если задеть его — пациент ослепнет на левый глаз.

Нера кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в основании горла, а в животе сковывающим холодом сжимается ком. «Он доверяет мне самое ценное здесь — чужую жизнь. Не теорию, не диагноз, а жизнь.»

Операция длилась четыре часа. Когда последний шов лёг ровной, почти ювелирной дорожкой, Нильс откинулся от стола и на секунду, всего одну секунду, закрыл глаза. Единственная уступка усталости, которую он себе позволил.

— Хорошая работа, — сказал он тихо, голос его был хриплым от долгого напряжения. Для Неры эти два слова прозвучали громче и весомее любой торжественной похвалы.

—

Раздевалка после смены была пуста, были только они. Нера дрожащими от отходящего адреналина пальцами возилась с завязками халата, когда перед ней на скамью мягко опустился небольшой пакет.

— Вот.

Внутри оказалась бутылка воды, тот самый шоколадный батончик и пластиковый контейнер, который она утром обнаружила в своём шкафчике. На крышке микроскопическая, уже стирающаяся наклейка кафетерия: «Закупки по временной смете».

— Ешьте, пока я не начал кормить вас через назогастральный зонд, — в голосе Нильса звенела привычная сталь, но под ней теплилась какая-то иная, тихая нота, от которой у Неры загорелись щёки.

— Спасибо, — прошептала она.

В контейнере была лазанья, ещё тёплая. И под крышкой сложенный клочок бумаги от блока для записей. Чёткий, наклонный почерк: