Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год.

Пролог.

Пролог.

Утро в Провансе пахло не романтикой из открыток, а реальностью — тёплым камнем, влажной шерстью, хлоргексидином и кофе, который успели выпить только наполовину. Маргарита Лаврентьева уже третий раз поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, и в четвёртый раз подумала одну и ту же мысль: если бы кто-то однажды написал правдивую книгу о любви к животным — там было бы больше крови, чем роз.
Она жила во Франции почти восемь лет, но каждое утро в клинике всё равно начиналось одинаково: тишина перед бурей, секунды, когда ещё можно вдохнуть полной грудью и сделать вид, что ты обычный человек, а не тот, кому доверяют чужие жизни — маленькие, горячие, дрожащие.
Клиника «Vétéris Provence» стояла на окраине городка, где богатые дома прятались за кипарисами, а бедные — за густым ароматом жареного чеснока. Здание было современное: стекло, бетон, чистые линии. Только за стеклом всегда происходило такое, что никакой дизайнерский минимализм не мог украсить.
— Bonjour, Margot! — на ресепшене подняла глаза София, молодая, резкая, всегда с идеальными стрелками на веках и голосом, в котором слышалось утреннее кофе.
— Bonjour. — Маргарита кивнула и, как обычно, не улыбнулась сразу. Улыбка у неё была не «дежурной», а настоящей — экономной, как ресурс. — Что у нас?
София протянула планшет, где список приёмов был похож на очередь в травмпункт в последний день новогодних салютов.
— Кошка с одышкой… бульдог после ночи… кролик, который «не ест уже два дня», — она сделала пальцами кавычки. — И… мадемуазель с йорком. Она уже звонила три раза и сказала, что если её «дитя» не примут первым, она напишет жалобу в сеть.
Маргарита подняла глаза.
— Qu’elle écrive. — «Пусть пишет», — произнесла она по-французски и тут же перевела взглядом: София понимала и без перевода, но Маргарита всё равно любила делать это про себя, как внутреннюю привычку не бросать ни одного смысла на произвол. — Йорк подождёт. Жизнь — без очереди.
Она прошла в коридор, где пахло сухим кормом и чем-то ещё — страхом. Страх в клинике был всегда, просто у каждого он пах по-разному: у хозяев — потной ладонью, у животных — горячим дыханием в переноске. У персонала — кофе и усталостью.
Маргарита переоделась быстро. Халат, который на других выглядел белым символом стерильности, на ней всегда становился чем-то вроде доспехов. Она любила порядок: застёгнутые пуговицы, чистые карманы, ручка на месте, стетоскоп не перекручен. Порядок помогал не думать о том, что ты не бог.
Она вышла в смотровую. В углу, на столе, лежала полосатая кошка — взрослая, тяжёлая, с янтарными глазами. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с руками человека, который привык поднимать тяжёлое и не привык просить.
— Доктор… — сказал он. — Она… не дышит нормально.
Кошка дышала. Но так, как будто каждое движение грудной клетки стоило ей отдельного решения.
Маргарита положила ладонь на кошачий бок — тепло, вибрация, пульс. Потом поднесла стетоскоп. Слушала долго — слишком долго для хозяина, но ровно столько, сколько нужно ей.
— Как её зовут? — спросила она.
— Лиса.
— Красивое имя, — сказала Маргарита. — Лиса, ты у нас умница, да?
Кошка моргнула. Маргарита всегда говорила с ними как с людьми. Не потому что верила в сказки, а потому что видела: голос и рука — иногда сильнее лекарства.
— Рентген и УЗИ сердца, — коротко сказала она ассистентке. — И кровь.
Ассистентка, молодая француженка по имени Элоиза, кивнула.
— Tout de suite. — «Сейчас же», — ответила она.
Маргарита проводила взглядом кошку и хозяина, а сама уже перебирала в голове: варианты, причины, риски. Внутри у неё всегда работал холодный механизм — расчёт, опыт, наблюдение. Она могла быть мягкой в словах, но решения принимала стальными.
Когда-то, ещё в России, она думала, что ветеринария — это про любовь. Потом поняла: любовь — это то, что остаётся после того, как ты вытер кровь, собрался и снова пошёл работать. Любовь — это не «ах, бедненький», а «держи, живи, я сделаю всё, что могу».
Её называли «сильной женщиной». Маргарита не любила этот ярлык. Сильной быть не хотелось. Хотелось быть обычной, с тёплыми руками, свободной головой и правом иногда не решать чужие беды. Но жизнь делала вид, что её желания не слышит.
В обед она вышла на задний двор клиники, где росла лаванда. Лаванда здесь росла везде — будто сама земля дышала ею. Ветер гонял тонкий аромат: горьковатый, сухой, успокаивающий.
Маргарита поставила стаканчик с кофе на бетонный бортик, достала телефон и посмотрела на время. Сообщение от логистики уже было.
«Ваш заказ кормов и медикаментов прибудет завтра. В связи с задержкой на складе возможно изменение партии».
Маргарита прищурилась, как при плохом освещении.
— «Возможно изменение партии»… — повторила она вслух. — Это значит «мы пришлём что-нибудь, а вы молчите».
Она набрала номер.
— Добрый день. Это доктор Лаврентьева, клиника «Vétéris Provence». — голос у неё стал ровным, очень спокойным — тем самым тоном, который обычно предшествует проблемам для собеседника. — Уточните, пожалуйста, что значит «изменение партии».
В трубке замямлили.
— Мы… у нас… склад… — человек явно надеялся, что её устроит «как получится».
— Нет, — сказала Маргарита спокойно. — Non. — «Нет». — Я не принимаю просрочку и повреждённую упаковку. Это медикаменты. Это животные. Вы везёте то, что в накладной. Если не можете — я меняю поставщика сегодня же. И да, я напишу в головной офис сети. Вы поняли?
Пауза была короткой, как вдох перед ударом.
— Понял, мадам. Мы… мы всё сделаем.
— Прекрасно, — сказала Маргарита. — Тогда я спокойно работаю дальше.
Она отключилась и только после этого позволила себе выдохнуть. Ветер тронул волосы. Лаванда пахла умиротворением. Но внутри у Маргариты было то, что не пахло ничем — пустота, которая возникала у людей, привыкших держать всё на себе.
Она не была девочкой. Ей было тридцать восемь. Она знала цену словам и цену молчанию. Она знала, что её «добро» часто принимают за слабость. Поэтому она научилась быть жёсткой.
И ещё она знала, что любовь — штука капризная. Она приходила в её жизнь как неправильный автобус: вроде бы обещали маршрут, вроде бы было расписание, а в итоге ты стоишь на остановке, и всё равно уезжаешь одна.
Дети у неё не получились. И это было не трагедией в киношном смысле, а тихой реальностью — несколько лет надежды, несколько анализов, несколько разговоров, после которых ты выходишь на улицу и вдруг замечаешь, что люди вокруг продолжают жить так, будто твоё сердце не раскололось.
Она забрала кота из приюта — старого, хромого, с недоверием в глазах. Потом подобрала собаку на трассе. Потом ещё одну. Животные были честнее. Они не обещали «всё будет», они просто ложились рядом и дышали.
Вечером Маргарита закрывала клинику вместе с ночной сменой. Коридоры вымыты. Металлические столы блестят. В холодильнике лежат препараты, каждый на своём месте. Порядок. Её маленькая победа над хаосом.
Она вышла наружу, где уже темнело. Прованс умел быть красивым даже в буднях: мягкий свет, шорох листьев, тонкая полоска луны над холмами. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук был настолько домашним, что Маргарита на секунду захотела повернуть назад — не в клинику, а в прошлое. Туда, где всё ещё могло быть иначе.
Дома она сняла обувь, бросила ключи на привычное место и достала из почтового ящика конверт — плотный, с логотипом аукционного дома. Она давно участвовала в благотворительных торгах: иногда покупала старые медицинские книги, инструменты, редкие атласы. Это было её странной слабостью — трогать руками историю науки, как будто так можно удержать время.
Внутри лежала тонкая вещь — старинный женский платок, почти прозрачный, с вышивкой по краю. На бирке было написано: «XIX siècle, Provence» — «XIX век, Прованс».
Маргарита усмехнулась.
— Красота, — сказала она в пустоту квартиры.
Платок пах очень странно — не пылью, как обычно пахнут старые ткани, а чем-то сладковато-резким. Почти лекарственным. Запах был знакомым, но Маргарита не могла сразу поймать его — как имя, которое вертится на языке.
Она поднесла ткань ближе, вдохнула…
И на секунду всё вокруг стало слишком ярким. Свет лампы резанул глаза. Пол качнулся. Сердце ударило так, будто хотело выбраться из груди. В ушах зашумело.
— Что за… — прошептала Маргарита, пытаясь отложить платок.
Запах усилился. Она наконец поняла: это был запах анестезии. Не тот, что в кино, а настоящий, больничный, отдающий холодом. Запах, который всегда означал одно: сейчас кто-то уснёт, а ты будешь держать его жизнь в руках.
Комната поплыла. Маргарита сделала шаг — и не попала ногой в пол, будто пол ушёл на полшага назад. Ладонь сжала край стола, но дерево под пальцами стало мягким, ненадёжным.
Не сейчас.
Только не сейчас.
Соберись.
Она пыталась приказать себе так, как приказывала на операции: спокойно, строго, без паники. Но тело не слушалось. Тело решило иначе.
Перед глазами мелькнула мысль — совсем не героическая, очень человеческая: вот и всё. так глупо. дома. одна.
И ещё одна — уже тихая, почти смешная: кофе я так и не допила.
Маргарита успела только увидеть, как платок соскальзывает с её пальцев и медленно падает на пол, как будто время вдруг стало вязким, густым.
А потом всё исчезло.
Тишина накрыла её, как тяжёлое одеяло.
И где-то на самом краю сознания, в глубине, которая не принадлежала ни Провансу, ни её квартире, ни её привычной жизни, появилась странная, чужая, но отчётливая тяжесть внизу живота — как напоминание о том, что в мире ещё есть то, за что придётся бороться.

Глава 1.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, словно кто-то тянул её из густой тёплой воды, не давая резко вынырнуть. Сначала пришёл запах. Не боль, не звук — именно запах. Тяжёлый, сладковато-кислый, пропитанный человеческим телом, старым деревом, дымом и чем-то ещё, неприятно животным. Так пахнут места, где живут долго и умирают часто.
Маргарита не открывала глаз. Она знала цену первому движению и первому вдоху. Тело нужно слушать, а не рвать. Это было профессиональное — то, что годами вбивалось в неё практикой, когда любое лишнее движение могло стоить жизни пациенту. Или тебе самой.
Она вдохнула осторожно.
Воздух был тёплый и плотный, будто в нём растворили жир. Грудь поднялась с трудом. В горле — сухо. Во рту — металлический привкус, знакомый по клинике, по наркозным испарениям, по тем моментам, когда организм борется с чем-то чуждым.
Маргарита медленно пошевелила пальцами.
Рука отозвалась сразу. Но не так, как она ожидала. Кожа — гладкая, непривычно тонкая. Пальцы — длиннее, изящнее. Ногти короткие, без следов лака. Она сжала ладонь в кулак и вдруг поняла, что не чувствует старого шрама у основания большого пальца — того самого, кошачьего, который остался у неё ещё в России.
Это было первое тревожное звоночек.
Второй пришёл мгновенно — тяжестью внизу живота.
Не резкой болью, не спазмом. Именно тяжестью. Тёплой, глубокой, словно внутри лежал живой, осторожный камень. Маргарита задержала дыхание, и ладонь сама, без команды, легла на живот.
Под пальцами — округлость. Небольшая, но отчётливая.
Она открыла глаза.
Потолок был не её. Никаких ровных линий, никакого бетона или побелки. Камень. Потемневший, неровный, с трещинами. Над ней — тяжёлая ткань балдахина, выцветшая, но когда-то явно дорогая. Свет проникал сбоку, узкой полосой, приглушённый тканью на окне.
Маргарита резко села — и тут же пожалела об этом.
Голова закружилась, перед глазами поплыло, сердце ударило слишком часто. Она снова опустилась на подушки, дыша глубоко, размеренно, как учила себя сама и учила других.
— Так… — прошептала она.
Голос был не её. Мягче, выше, моложе.
Паника подняла голову, но Маргарита задавила её мгновенно. Паника — роскошь для тех, у кого есть время. У неё его не было.
Она медленно осмотрелась.
Комната была маленькой, но явно не бедной. Каменные стены, массивная кровать, сундук у стены, столик, на котором стоял кувшин с водой и миска. Рядом — тряпка. Не полотенце, не салфетка, а именно тряпка. В углу — складной ширм, за которым угадывалась тень ночного горшка.
Запах стал отчётливее, и Маргарита с трудом подавила гримасу. Навоз, дым, человеческий пот, прогорклое масло. Всё сразу. В XXI веке она знала это только теоретически. Сейчас — телом.
Дверь скрипнула.
— Госпожа… — раздался тихий, испуганный голос.
Маргарита повернула голову.
В комнату осторожно вошла девушка лет двадцати с небольшим, в простом платье, с чепцом, из-под которого выбивались русые пряди. Она остановилась у порога, будто боялась подойти ближе.
— Вы очнулись… слава Деве Марии… — девушка прижала руки к груди. — Я так испугалась… вы были совсем белая…
Маргарита смотрела на неё молча. Не потому что не знала, что сказать, а потому что слушала. Слова. Интонации. Акцент.
Французский. Чистый, простой, без придворных выкрутасов.
— Как тебя зовут? — спросила она наконец.
Девушка явно растерялась.
— Клер, госпожа. Клер де Ланж. Я… я ваша служанка. Личная.
Хорошо. Личная — значит, информация будет течь через неё.
— Сколько времени я была без сознания? — Маргарита произнесла это так, будто речь шла об обычном обмороке.
Клер сжала губы.
— Почти полдня, госпожа. Лекарь… он приходил. Из монастыря. Очень учёный человек.
Маргарита отметила это сразу. Не придворный лекарь. Монастырь. Значит, хотели быть уверены.
— И что он сказал? — тихо спросила она.
Клер опустила взгляд и прошептала:
— Он сказал… что вы беременны.
Мир не рухнул. Он просто щёлкнул, как замок.
— Срок? — уточнила Маргарита.
— Около месяца. Может, чуть больше.
Месяц. Самый опасный срок. Самый хрупкий. И самый удобный для… случайностей.
Маргарита медленно кивнула.
— Где… — она сделала паузу, подбирая слова, — где мой супруг?
Клер побледнела.
— Его Величество… король… он сейчас занят, госпожа.
Маргарита подняла бровь.
— Занят?
— Да… — Клер запнулась, но потом выпалила, словно выталкивая из себя правду. — У него новая фаворитка.
Внутри Маргариты что-то холодно усмехнулось.
— Понятно.
— Он велел передать… — Клер говорила всё тише. — Что вам будет выплачиваться рента. И что… что вам лучше… отдохнуть вдали от двора. В покое.
Маргарита почти физически почувствовала, как в этом «покое» спрятано слово «сослать».
— Пока что, — продолжила Клер, — никто не знает… кто у вас будет. Если… если сын… тогда… — она замялась, — тогда всё может измениться.
— А если дочь? — спокойно спросила Маргарита.
Клер разрыдалась.
— Тогда… тогда вас отправят ещё дальше, госпожа. С младенцем. Потому что… потому что вы будете не нужны.
Маргарита слушала, и внутри неё быстро, чётко, без эмоций выстраивалась схема. Сын — риск. Заберут. Дочь — риск. Выкинут. Любой исход — потеря.
— Клер, — сказала она тихо, — ты давно служишь при дворе?
— С тринадцати лет, госпожа.
— Тогда скажи мне… — Маргарита чуть наклонилась вперёд, — что ещё говорят.
Клер оглянулась на дверь и зашептала:
— Говорят… что фаворитка не хочет ждать. Что ей нужен наследник. Что она… она уже спрашивала про травы. Про «женские слабости». Про отвары, после которых… — Клер сглотнула, — после которых у женщин случаются несчастья.
Маргарита почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику.
— Говорят, — продолжила Клер, — что если ребёнка не станет… вы перестанете быть опасной. И тогда вас можно будет отправить куда угодно. Или… — она не договорила.
— Или похоронить, — закончила за неё Маргарита.
Клер кивнула, дрожа.
— Такое уже было, госпожа. Не раз.
Маргарита медленно встала. Ноги были слабые, но держали. Она подошла к зеркалу — мутному, неровному — и посмотрела на своё отражение.
Молодое лицо. Двадцать пять, не больше. Красивая — нет. Миловидная. Ухоженная. Женщина, от которой ждут молчания и покорности.
— Клер, — сказала она, не отводя взгляда от отражения, — ко мне больше не подпускают лекарей. Ни с травами. Ни с ртутью. Ни с кровопусканием. Никого. Поняла?
— Но… так лечат… — прошептала Клер.
— И поэтому женщины умирают, — спокойно ответила Маргарита.
Она повернулась к окну. Во дворе кипела жизнь. Лошади, навоз, слуги, запахи. Камень, грязь, тяжёлая эпоха, где беременность — не защита, а мишень.
Маргарита вдруг ясно поняла: здесь её могут убить тихо. Вежливо. Под видом заботы.
— Клер, — сказала она, — мне нужно уехать. Как можно раньше.
— Но… — Клер всхлипнула, — вас же хотят отправить… после родов…
Маргарита усмехнулась.
— После родов будет поздно. Меня либо лишат ребёнка, либо ребёнка — меня.
Она опустила ладонь на живот.
— Пока никто не знает, кто родится, — сказала она тихо. — Это мой единственный щит. И я использую его.
Клер смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
— Ты говорила про солдата у двери, — продолжила Маргарита. — Как его зовут?
— Гуго, госпожа. Гуго де Сент-Реми. Он… он сделал мне предложение.
Маргарита кивнула.
— Передай Гуго: если он хочет служить — пусть приведёт только тех, кому доверяет жизнью. Я дам жалованье. Небольшое. Но честное. И жильё.
— Где? — прошептала Клер.
— В дальнем поместье, — ответила Маргарита. — В том, куда король не любит ездить.
Она вдохнула и почувствовала, как страх уступает место решимости.
— Здесь жить невозможно, — сказала она. — Здесь грязь, вонь и смерть под красивыми словами. А я хочу жить. Хорошо. И долго.
Клер медленно кивнула.
Маргарита снова посмотрела на двор, на людей, на камень.
— Собирай слухи, — сказала она. — Узнай, что мне положено. Деньги. Запасы. Повозки. Лошадей. Всё.
Она усмехнулась.
— Если мне дали год, — добавила она, — я сделаю так, чтобы его хватило на всю жизнь.