Дом, где не говорили о любви

Сегодня день бала. Того самого, который отец устраивает, чтобы выдать нас замуж — чтобы каждая из нас нашла достойную партию и покинула этот дом.

Дом, в котором мы выросли.
Дом, в котором всё помнит наши шаги — от первых неуверенных детских до сегодняшних, почти взрослых. Дом, где на стенах до сих пор висят портреты, перед которыми мы когда-то строили гримасы. Где лестница скрипит на третьей ступени, и мы все это знаем.

Я должна радоваться. Должна ждать этого вечера с трепетом — как ждут начала новой жизни, как ждут весну после долгой зимы.

Но вместо этого меня не покидает странное чувство, будто я стою на краю чего-то неизбежного. Не трагичного — нет. Просто окончательного.

Подготовка длилась почти месяц. Дом постепенно менялся. Сначала едва заметно — новые свечи, дополнительные зеркала, привезенные из города. Потом — всё быстрее: рулоны тканей в гостиной, коробки с перчатками, запах утюженного шёлка, голоса слуг, звучащие громче обычного.

Мы с сестрами ездили к портнихе почти через день. Она мерила, перекалывала, обсуждала оттенки. Мы выбирали лучшие материи, какие только можно было достать: тонкий батист, прозрачный, как утренний воздух; шелк нежно-кремового оттенка, мягкий и тёплый на ощупь; голубой муслин, струящийся в руках, словно вода.

Мария смеялась и говорила, что её платье будет самым заметным. Софья утверждала, что главное — не цвет, а посадка. Младшие спорили о кружевах.

Я слушала их — и молчала.

Отец не жалел средств. По крайней мере, внешне. Счета оплачивались без промедления, кареты заказывались во время, музыканты приглашались лучшие из доступных.

Но я замечала, с каким деловым облегчением он занимался приготовлениями. В его действиях не было суеты — только расчетливость и порядок. Списки, договорённости, сроки.

Шесть дочерей — слишком много для одного дома. Наш смех, споры, бесконечные разговоры, должно быть, утомляли его. Мы наполняли пространство звуком, движением, дыханием.

Он никогда не вникал в наши маленькие радости и тревоги. Когда мы спорили о книгах или делились секретами, он проходил мимо, будто всё это происходило в иной реальности — лёгкой, незначительной.

Иногда мне кажется, он с нетерпением ждёт дня, когда мы разъедемся и его дом станет тише. Когда за обедом будет меньше голосов. Когда никто не будет смеяться в коридоре по вечерам.

Ему важно устроить нашу судьбу. Выдать нас замуж за приличных господ. Сделать всё так, как принято. Так, как одобрят соседи. Так, как требует порядок.

А мне страшно.

Страх не резкий. Не истеричный. Он тихий — как холодный ветер, который проникает под воротник и остаётся там.

Я не знаю, что ждёт меня за этими дверями. Не знаю, каким будет человек, рядом с которым мне придется прожить жизнь. Не знаю, каким будет его голос по утрам, его молчание за ужином, его взгляд, если я скажу что-то не то.

Не знаю, кем я стану без сестёр, без этого дома, без привычного шума и света.

Без этих коридоров, где каждый угол знаком.
Без окна в моей комнате, из которого видно старую липу.
Без вечеров, когда мы все собирались в гостиной, даже если молчали.

Меня пугает не сам бал.
Меня пугает то, что после него всё изменится.

Если оглянуться вокруг, ни у кого нет той великой, всепоглощающей любви, о которой пишут в книгах и шепчутся в девичьих разговорах. В романах героини страдают красиво. В жизни же женщины чаще всего просто привыкают.

Всё чаще мне кажется, что любовь — это красивая сказка. Придуманный свет, которым пытаются озарить обыкновенную, расчетливую реальность.

Я смотрю на отца и пытаюсь вспомнить: страдал ли он после смерти матери? Плакал ли? Закрывался ли в кабинете, не желая никого видеть?

Я перебираю воспоминания, словно страницы старой книги.

В памяти — только его спокойное, почти каменное лицо.
Тот же ровный голос. Те же привычные распоряжения.

Он не пролил ни слезы при нас. Не обнял нас в тот вечер, когда мы сами не знали, как дышать без неё. Мы стояли рядом друг с другом — растерянные, с покрасневшими глазами, — а он просто сказал, что нам нужно быть сильными.

Сильными.

Он просто стал ещё тише. Ещё холоднее. Его шаги по дому стали глуше. Дверь кабинета закрывалась чаще.

И всё же он не привёл в дом новую жену. Ни одна женщина не появилась рядом с ним. Ни одной попытки начать всё сначала. Ни одного шёпота за обедом. Ни одного постороннего смеха в гостиной.

Почему?

Если он не любил — почему остался один?
Если любил — почему никогда не показал нам этого?

Иногда мне кажется, я боюсь не брака.

Я боюсь стать такой же — жить рядом с человеком и так и не узнать, что он чувствует на самом деле. Бояться задать вопрос. Привыкнуть к тишине. Научиться не ждать тепла.

Возможно, отец разочаровался в самом слове «любовь».

Когда тебе четырнадцать, это чувство кажется ярким, стремительным, почти героическим. Единственным. Непременно вечным. Ты представляешь признания под дождём, письма, полные отчаянной нежности, клятвы, которые звучат как музыка.

Но взрослая жизнь стирает краски.

Приходит расчёт.
Приходит обязанность.
Приходит понимание, что страсть мимолетна, а союз — прежде всего долг, привычка, удобство.

Может быть, он когда-то тоже верил. Так же искренне, как сейчас верят мои младшие сёстры, шепчущие по вечерам о прекрасных офицерах и тайных признаниях.

Я слышала их смех через тонкую стену. Слышала, как они спорят о том, кто из них первой выйдет замуж. В их голосах — легкость, почти торжество.

А потом человек вырастает.

И решает, что во взрослой жизни любить так — неразумно. Даже опасно. Потому что если потеряешь — боль будет слишком велика.

Иногда мне кажется, отец нарочно стал холодным — чтобы больше не чувствовать. Чтобы не разочаровываться вновь. Чтобы не позволить себе слабость.

Если это так…
что же ждёт меня?