Дом, который ждал.

Пролог.

Пролог

Лондон умел пахнуть по-разному. В дождь — мокрым камнем, терпким холодом, железом мостовых и сдержанной чистотой чужих зонтов. В ясный день — тёплой пылью старых кирпичей и кофейными зернами, которые вечно перемалывали где-то за углом. Но мастерская Элинор пахла всегда одинаково: тонкой, едва сладковатой нотой клея, сухим деревом стола, едва заметной горечью спирта, которым она протирала инструменты, и стариной — той особенной стариной вещей, которые прожили больше одной человеческой жизни.
Она любила этот запах так же, как любила тишину в первые минуты утра, когда чайник ещё не закипел, а город за окном только собирался проснуться. Тишина в мастерской была не пустой. Она была наполнена невидимыми разговорами. Скрипом времени, если прислушаться. Шорохом крохотной кисти по глазури. Едва слышным «тик» настенных часов, которые Элинор не заводила нарочно — часы заводились сами, раз в неделю, будто упрямо напоминая: время идёт, даже если ты стоишь над треснувшей чашкой и пытаешься остановить его руками.
Элинор Хартвелл была из тех женщин, чья ухоженность не кричала о себе. Никаких вызывающих линий, никаких «посмотрите на меня». Лицо — спокойное, выверенное, с мягкими морщинками у глаз, которые появлялись, когда она улыбалась — и исчезали, когда она становилась сосредоточенной. Волосы — каштановые, всегда собранные так, чтобы не мешали. Кожа — чистая, немного бледная от вечного света ламп и длинных часов в помещении. Руки — главное. Тонкие, сильные, с короткими ногтями, без колец, без маникюра, который цепляется за ткань. Руки человека, который умеет держать жизнь на кончиках пальцев.
Её часто спрашивали, почему она не работает в музее — с громким названием, с белыми стенами и торжественными залами. Она не отвечала. В музеях вещь становилась экспонатом. В её мастерской вещь возвращалась домой — даже если этот дом был на другом конце мира.
На столе лежали фрагменты фарфора. Не просто фрагменты — тонкие, будто ледяные лепестки, каждый со своим рисунком: китайские пейзажи, лёгкие линии пагоды, тонкая ветка с цветущей сливой, полупрозрачная голубизна, которая менялась, если повернуть осколок под лампой. На первый взгляд — беда и мусор. На второй — предстоящее чудо, но чудо не «аховое», не театральное. Чудо, которое делалось терпением, знаниями и страшной, почти болезненной аккуратностью.
Элинор наклонилась ближе, вдохнула — и едва уловимый запах старого фарфора смешался с запахом её рабочего стола. Она взяла один кусочек, провела пальцем по краю трещины. Фарфор был холоден. Он всегда был холоден, даже если в мастерской было тепло. Холоден, как память.
— You’ll live, — тихо сказала она по-английски, будто обращаясь к живому.
«Ты будешь жить».
Голос её прозвучал глупо и трогательно одновременно — и она сама усмехнулась, поймав себя на этом детском жесте. Но ей было всё равно. Вещи слышали лучше людей. Вещи не предавали.
За спиной, на полке, стояли коробки с этикетками: «Ashford, 1782 — канделябр, серебро», «Whitby — табакерка, кость», «Sèvres — чашка, скол». Всё было разложено так, как она любила: по сериям, по материалам, по срокам. В каждом её движении жила дисциплина — не армейская, а внутренняя, взрослая. Ей не нужна была семья, чтобы чувствовать себя целой. Ей нужна была работа — и это, возможно, было страшнее любой привязанности. Работа не обнимала, не грела ночью, не говорила «я рядом». Но работа спасала от пустоты, как свеча спасает от темноты: не побеждает её, нет — просто делает видимым кусок пространства.
Только иногда, в самые тихие ночи, когда дождь стучал по подоконнику и чай давно остывал в кружке, она ловила себя на мысли: в этом городе у неё нет никого, кто бы позвонил ей просто так. Не по делу, не с просьбой, не с контрактом — просто потому что соскучился.
Её родители погибли давно. Слишком давно, чтобы боль была острой, и слишком недавно, чтобы о ней можно было говорить спокойно. Самолёт. Аэропорт. Новости. Телефонный звонок. Короткие фразы, которые не имеют смысла, пока ты не понимаешь смысл каждой паузы. Тогда Элинор казалось, что воздух в комнате закончился, а мир стал плоским, как бумага. Она помнила, как смотрела на стену и думала: «Сейчас я проснусь». Не проснулась.
После этого она перестала летать. Не «решила», не «сделала выбор». Просто однажды поняла: она не может войти в металлическую трубу и довериться небу. Как будто небо когда-то уже взяло у неё то, что было самым важным, и теперь оно не имело права просить ещё.
Но жизнь умела требовать.
Телефон зазвонил, и Элинор вздрогнула — всегда вздрагивала, когда звук нарушал мастерскую тишину. Она сняла трубку, не глядя на экран.
— Miss Hartwell? — голос был мягкий, деловой. — This is Liang from the Tianjin Exhibition Committee.
Она знала этот голос. В последние две недели он звучал почти ежедневно — уточнения, сроки, страховка, логистика. Сервиз был редким, восстановленным ею почти год назад, и теперь его хотели показать на выставке. «История спасения», «вторая жизнь», «международное сотрудничество» — красивые слова, которые хорошо смотрелись в пресс-релизах.
— Yes, Mr. Liang, — ответила она спокойно.
— We need your presence. For the opening. And for the demonstration. Only you can explain the restoration process properly.
«Нам нужно ваше присутствие. На открытии. И для демонстрации. Только вы сможете объяснить процесс реставрации правильно».
Элинор сжала пальцами край стола. Пальцы побелели.
— I sent the documentation. The videos. The materials list.
— It’s not the same. People want to see the master. We have covered everything. First class. Personal assistant. Everything.
«Это не то же самое. Люди хотят увидеть мастера. Мы всё покрыли. Первый класс. Личный ассистент. Всё».
Первый класс не отменял неба. Личный ассистент не отменял металлической трубы. Элинор закрыла глаза.
Она могла отказать. Могла написать письмо. Могла сослаться на занятость. Её бы поняли. Возможно.
Но ей вдруг стало до боли ясно: если она сейчас снова откажется, страх победит окончательно. Страх станет частью её характера, как морщина или привычка. Страх будет диктовать ей, где жить, что делать, какие контракты брать. И тогда она станет не Элинор Хартвелл, а аккуратной женщиной с тихой мастерской, которая никогда не выходит за пределы знакомых улиц.
А ей хотелось жить. Не громко, не бурно. Просто жить.
— I will come, — сказала она, и голос прозвучал ровно.
«Я приеду».
На том конце повисла пауза, короткая, будто человек не ожидал, что победа будет такой лёгкой.
— Wonderful. Thank you, Miss Hartwell. You won’t regret it.
«Замечательно. Спасибо, мисс Хартвелл. Вы не пожалеете».
Она положила трубку и долго смотрела на фарфор. На его тонкую голубизну. На трещины, которые уже почти перестали быть трещинами — стали линиями судьбы.
— Don’t be ridiculous, Eleanor, — пробормотала она.
«Не будь смешной, Элинор».
В тот вечер она упаковывала сервиз так, будто собирала в путь живое существо. Каждая чашка — в мягкую ткань. Каждая тарелка — в отдельный слой. Между ними — бумага, как между страницами книги. Крышка коробки закрывалась аккуратно, с уважением. Она думала о том, как этот сервиз делали когда-то — чужими руками, в другом мире. Думала о мастере, который рисовал тонкую ветку с цветами. Думала о том, как однажды кто-то уронил чашку — и не знал, что спустя века её поднимет другая женщина и вернёт ей целостность.
Элинор любила возвращать целостность. Может, потому что свою собственную вернуть было сложнее.
В аэропорту пахло иначе — холодным кофе, пластиком, чужими духами, и ещё — напряжением сотен людей, которые куда-то спешат. Элинор шла медленно. В руках — маленькая сумка, в голове — шум. Она делала вид, что всё нормально. Сдержанность была её второй кожей. Но внутри, под этой кожей, дрожал маленький живой страх — не истеричный, нет. Взрослый страх, который не кричит. Он просто шепчет: «Ты знаешь, чем это кончается».
Она прошла регистрацию, будто выполняла рутинный список дел. Паспорт. Багаж. Металлодетектор. Снова паспорт. Снова ожидание. Она сидела у окна, смотрела на мокрую взлётную полосу — Лондон провожал её дождём, как обычно. В голове вдруг всплыла фраза, которую отец когда-то сказал ей в детстве, когда она боялась темноты:
— It’s only the dark. It can’t hurt you.
«Это всего лишь темнота. Она не может причинить тебе вред».
Тогда он был жив. Тогда мир был простым.
Элинор улыбнулась — почти незаметно. И тут же сжала пальцами ремешок сумки, будто напоминая себе: не расслабляйся.
Самолёт встретил её стерильным светом и мягким ковром под ногами. Первый класс действительно был удобным, как обещали. Вежливая стюардесса улыбнулась, предложила воду. Элинор кивнула. Села у иллюминатора. Пристегнулась. Пальцы сами проверили пряжку дважды.
— Are you all right, ma’am? — спросила стюардесса.
Элинор посмотрела на неё и ответила тем самым голосом, которым отвечала миру последние двадцать лет:
— I’m fine. Thank you.
«Всё хорошо. Спасибо».
Самолёт тронулся. Дрожь прошла по корпусу — как по огромному животному. Элинор чувствовала каждую вибрацию, каждое изменение звука. Ей казалось, что она слышит больше, чем должна. Как реставратор слышит треск дерева в старом шкафу и понимает: тут гниль, тут напряжение, тут надо укреплять.
— Stop it, — мысленно сказала она себе.
«Прекрати».
Взлёт был мягким. Слишком мягким. Лондон остался внизу, растворился в серой вате облаков. Элинор смотрела в окно и старалась дышать ровно. Раз, два, три. Вдох — выдох. Она знала эти приёмы, читала, училась, работала над собой. Боязнь не исчезала, но её можно было держать на коротком поводке.
Только поводок вдруг натянулся.
Сначала это было просто ощущение — как будто самолёт вошёл в плотную воду. Потом свет мигнул. Потом звук двигателя изменился, стал ниже, глуше. В салоне кто-то перестал говорить. Тишина растеклась, как холод.
Элинор почувствовала, как ладони становятся влажными. Она посмотрела на свои руки и увидела: пальцы сжаты так, что ногти вдавились в кожу. Страх поднялся из живота к горлу.
— It’s turbulence, — сказала она себе.
«Это просто турбулентность».
Но сердце не верило.
Самолёт тряхнуло сильнее. Послышался короткий, чужой звук — металлический, неестественный. Люди переглянулись. Где-то впереди женщина тихо ахнула. Стюардесса прошла по проходу быстрее, чем положено, улыбка на её лице была слишком натянутой.
Элинор поймала её взгляд — и увидела то, чего не должно было быть: напряжение. Тень паники, которую человек пытается спрятать.
Где-то внутри её головы вспыхнула картинка: отец, смеющийся у машины, мотоциклы, запах кожи, моторное масло, его руки на руле — а потом резкий обрыв, как оборванная плёнка. Она резко выдохнула.
— No. Not again.
«Нет. Только не снова».
Самолёт накренился. Элинор вцепилась в подлокотники. В ушах зашумело. Тело стало лёгким — невесомым, как у куклы. Она подумала, совершенно нелепо, отчётливо: «Я не закрыла мастерскую как следует». Потом: «Фарфор». Потом: «Я не хочу умирать».
И ещё одна мысль — последняя, странно ясная:
Если мир умеет разбивать вещи, то кто-то должен уметь их собирать.
Свет погас на долю секунды. И в эту долю секунды Элинор увидела не салон самолёта — а тёмный, высокий потолок, будто перекрытый балками. Она услышала не гул двигателя — а шорох дождя по стеклу. Почувствовала не запах пластика — а сырость старого камня.
И стало темно.
Совсем темно.
Как будто кто-то закрыл крышку шкатулки — осторожно, но навсегда.

Глава 1.

Глава 1.

Дом, где пахнет дождём и временем

Первое, что она ощутила, — холод. Не тот городской, лондонский, который можно переждать в кафе с горячим чаем и чужими разговорами, а настоящий, сырой, костяной холод, будто кто-то положил ей на грудь мокрый камень.
Элинор резко вдохнула — и сразу же закашлялась: воздух был густой, тяжёлый, пропитанный пылью, сыростью и чем-то старым, словно в комнате долго не жили, но кто-то упрямо поддерживал в ней дыхание. Пахло мокрой древесиной, копотью, травами и… да, ещё — плесенью, но не ядовитой, не больничной, а обычной, домашней, которая появляется там, где дождь знает дорогу лучше людей.
Она открыла глаза и увидела потолок. Неровный, тёмный, пересечённый балками, с паутиной в углах. Не гладкий белый потолок самолёта. И не потолок её мастерской. Это был чужой потолок, старый, как будто набравший в себя годы и теперь молча держал их над ней.
— No… — выдохнула она.
«Нет…»
Попыталась приподняться — в голове стукнуло, как молотком. Внутри всё плыло: то ли от удара, то ли от того, что организм до сих пор не понял, где он находится. Она опустилась обратно, закрыла глаза на секунду и заставила себя дышать ровно. Раз, два. Вдох — выдох.
Память работала рывками, как старый механизм, которому не хватает смазки. Вспышки: аэропорт. Лампы. Иллюминатор. Вибрация корпуса. Затем темнота. Рывок. И ощущение, что мир переворачивается, а ты — маленькая вещь в чужих руках, которую уронили.
Она снова открыла глаза. Рядом — не кресло самолёта, не плед с логотипом авиакомпании. Рядом — грубое покрывало, серое, шерстяное, местами заштопанное. Под щекой — подушка, набитая чем-то жёстким, пахнущим сеном.
Элинор медленно повернула голову. Комната была большой, но почти пустой. Мебель стояла так, будто её когда-то вынесли из других комнат и свалили сюда на хранение. Старый комод с облупившимся лаком. Стол, накрытый выцветшей тканью. Два стула — один целый, другой будто пережил драку. В углу — камин, чёрный от копоти. На каминной полке — две свечи, обрубки, и маленькая глиняная чашка.
В окне — серый день. Дождь. Лёгкий, упорный, английский. Он не лил стеной — он просто существовал, как привычка. И стекло дрожало от ветра, будто дом вздыхал.
— Это… — Элинор облизнула губы. Они были сухие. — Это не может быть.
Она подняла руку к виску. Пальцы наткнулись на волосы. Они были не собраны, как обычно, а распущены, спутаны, и… длиннее? Или ей кажется?
Тело ощущалось странно. Лёгкость. Как будто суставы моложе, чем должны быть. Она пошевелила пальцами ног — и поняла: на ней не её обувь. На ней вообще… что-то мягкое, как чулки, и сверху — грубая ткань.
Элинор села резче, чем следовало. Мир качнулся, но она удержалась, уперевшись ладонями в матрас. Матрас скрипнул. Под ней — не привычная кровать, а массивная, тяжёлая конструкция, как мебель из прошлого.
Она посмотрела на свои руки. Руки были её — и не её. Тонкие, да. Сильные, да. Но кожа… гладче. Венки — менее заметны. И пальцы… будто чуть более гибкие, чем вчера. Глупость. Невозможно. Усталость. Шок. Кома. Бред.
— I’m dreaming. — прошептала она.
«Мне снится».
Только сны не пахнут так. Сны не дают такого холода в костях. Сны не заставляют желудок болезненно сжаться от голода.
Голод. Вот это было реальнее всего.
Она встала, придерживаясь за кровать. Ноги слушались. И это тоже было странно: после падения, после аварии, после… чего бы там ни было… она должна была хотя бы чувствовать боль. Но боли не было — только слабость, как после долгого сна.
Её взгляд упал на одежду, сложенную на стуле. Не её одежду. Белая сорочка с длинными рукавами. Корсет? Нет… не корсет, но что-то плотное, жилет? И поверх — брюки. Настоящие. Мужские, широкие, из грубой ткани. Вот это было уже почти смешно: даже в чужом сне она умудрилась оказаться в брюках.
— Ну конечно, — сказала она вслух и сама услышала, как голос прозвучал иначе. Моложе. Чище. — Элинор, ты даже в бреду выбираешь практичность.
Она подошла к зеркалу — оно висело на стене, потемневшее, с пятнами, в тяжёлой раме. В зеркале отразилась девушка. Нет, женщина — но явно не сорокапятилетняя Элинор. Двадцать пять? Тридцать? Лицо было очень похоже на её собственное — тот же овал, те же губы, тот же взгляд. Только кожа — свежая, как у человека, которому ещё не приходилось переживать слишком много одиночества. Волосы — густые, тёмные, уложенные небрежно, но так, будто их всё-таки расчёсывали. Глаза — её. И в них сейчас стояло то самое выражение, которое она видела у себя в зеркале после смерти родителей: растерянность, сдерживаемая упрямством.
— What have you done? — прошептала она своему отражению.
«Что ты натворила?»
Откуда-то снизу, из коридора, донёсся шорох. Потом тихие шаги. И голос — женский, старый, но не дряхлый, скорее усталый:
— Мисс? Вы… вы очнулись?
Элинор замерла. Сердце ударило сильнее. Она не ожидала русского. Не ожидала вообще слов, которые мозг понимал без перевода. Но она поняла. И это напугало больше, чем всё остальное.
Дверь приоткрылась. В проёме показалась женщина лет шестидесяти или больше, с седыми волосами, убранными под чепец. Лицо — морщинистое, но доброжелательное, глаза — внимательные, цепкие. На ней было простое платье, фартук, руки — в следах работы. Она держала в руках поднос: чашка, кусок хлеба, что-то тёмное, похожее на варенье.
За женщиной виднелся мужчина — высокий, худой, с сутулыми плечами, в старом жилете. Он стоял чуть дальше, как охранник, но охранник, который давно никого не охранял, кроме самого дома.
— Слава Господу, — прошептала женщина и шагнула ближе. — Я уж думала…
Элинор подняла руку, останавливая её.
— Стойте. — Голос у неё был резкий, почти командный, как у человека, который не умеет паниковать красиво. — Кто вы? Где я?
Женщина застыла. На секунду в её глазах промелькнуло что-то вроде страха — не перед Элинор, а перед тем, что сейчас придётся объяснять невозможное.
— Я… я Мэри, мисс. — произнесла она осторожно, будто подбирая слова. — Я здесь кухаркой была… когда дом ещё… — она махнула рукой, будто не могла подобрать определение. — А это Джордж. Он… он присматривает.
— Присматривает за чем? — Элинор шагнула ближе к двери, будто хотела выйти, но в то же время боялась увидеть, что за ней.
— За домом, мисс, — тихо сказал мужчина. Голос был хриплый, но спокойный. — За этим домом.
Элинор посмотрела на них обоих. Они не были похожи на галлюцинацию. Слишком настоящие, слишком уставшие. И поднос был настоящим: от хлеба шёл тёплый запах. Желудок отозвался немедленно.
— Вы говорите… по-русски, — сказала она медленно, проверяя слова. — Почему?
Мэри моргнула, словно не поняла вопрос.
— Какому ещё… по-русски, мисс? Вы… вы всегда так говорили, — осторожно ответила она. — Просто… иногда вы говорили странно. Будто… не отсюда.
Элинор почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Я… — она сглотнула. — Я не… я не помню. Я была… в дороге.
— Вы упали, мисс, — Мэри поставила поднос на стол. — На лестнице. Мы вас нашли у двери. Думали… конец.
Ложь. Или попытка объяснить. Или правда, которую они сами придумали, потому что иначе сойти с ума можно было всем.
Элинор взяла чашку. Чай пах травой — мята? чабрец? что-то ещё. И пах не современными пакетиками, а настоящими травами, сушёными на верёвке.
Она сделала глоток. Горячее. Настоящее. Пальцы согрелись.
— Сколько… сколько я была без сознания?
— Два дня, мисс, — быстро ответила Мэри. — Мы поили вас. Джордж бегал к аптекарю, да он… — она осеклась и отвела взгляд.
— Он что?
— Он сказал, — тихо вмешался Джордж, — что не пойдёт. Что… это место… — он не договорил.
Элинор медленно поставила чашку.
— Это место… что?
Мэри перекрестилась, будто отгоняя дурное.
— Мисс, не гневайтесь… про дом говорят… всякое.
Элинор смотрела на неё и вдруг поняла, что сейчас услышит историю. Не факт. Не объяснение. Историю — как люди рассказывают о том, чего не понимают.
— Говорите, — сказала она тихо.
Мэри села на край стула, сцепила руки, будто боялась, что они начнут дрожать.
— Говорят, дом этот… не любит хозяев. Кто бы сюда ни пришёл — всё у него валится. Деньги уходят. Дела не ладятся. Люди уходят. Как будто… — она понизила голос. — Как будто дом всё хорошее впитывает… и не отдаёт.
Элинор слушала, и в ней поднималось раздражение — профессиональное. Дом не может «не любить». Дом — это балки, камень, фундамент. Дом может быть сырым. Может быть аварийным. Может быть проклятым только в одном смысле: если у него плохая дренажная система и гнилые перекрытия.
— Смешно, — сказала она и сама услышала, как слово прозвучало слишком резко. — Дом — это дом.
Мэри кивнула, поспешно, словно согласилась из страха.
— Конечно, мисс… только… — она вздохнула. — Тут ведь не только про дом. Тут… люди.
Элинор снова посмотрела на окно. Дождь. Серый свет. И внутри у неё появилась мысль, цепкая, неприятная: «Если это кома — то почему мозг придумал такую подробную комуналку?»
Она снова подняла чашку, выпила ещё глоток.
— А вы почему здесь? — спросила она. — Почему не ушли?
Мэри и Джордж переглянулись. Это было не театрально, а просто — так переглядываются люди, у которых одна и та же бедность.
— А куда нам, мисс? — сказала Мэри почти просто. — Мы старые. Детей нет. Земли нет. Домов нет. Мы… сироты, как вы говорите. Только живые. Дом нас не гонит. А мы… мы как можем, так и держим.
Джордж кивнул.
— Тут хоть крыша над головой. И камин. И вода рядом. — Он помолчал. — А вас… вас дом привёл.
Элинор хотела рассмеяться. «Дом привёл». Как собака. Как судьба. Но смех застрял: в этой фразе было слишком много уверенности.
— Я не верю, — сказала она упрямо. — Я не… — она остановилась. В голове всё ещё шумело, и спорить было тяжело. — Ладно. Допустим. Где я? Как называется это место?
Мэри назвала название — Элинор услышала, но оно не зацепилось. Английское. Старое. Длинное. Не Лондон.
— А… — Элинор посмотрела на свои руки. — Кто я?
На этот вопрос Мэри ответила быстрее, будто боялась, что Элинор забудет и это.
— Вы баронесса, мисс. Баронесса Хартвелл.
Элинор замерла.
— Хартвелл?
— Да, мисс. — Мэри улыбнулась слабой, осторожной улыбкой. — Как же иначе.
Элинор почувствовала, как по коже пошли мурашки. Совпадение? Смешно. Слишком удобно для сна.
— Документы, — сказала она резко. — Покажите мне документы.
Джордж вышел и вернулся через минуту с кожаной папкой, старой, потёртой. Положил на стол, будто отдавал ей сердце.
Элинор открыла. Пальцы дрожали, хотя она старалась держать их ровно. Бумага была плотной, желтоватой, с печатями. Чернила — не современные. И имя.
Eleanor Hartwell.
Она моргнула. Провела пальцем по буквам. Они были настоящими. И вдруг внутри неё поднялась странная, почти детская паника: «Это шутка. Это чей-то розыгрыш. Это декорации». Но кто мог устроить декорации с такими печатями? И зачем?
Следом в папке лежало ещё кое-что: письмо, аккуратно сложенное, и маленький ключик.
Элинор вытащила ключик.
— Что это?
— Ваше, мисс, — тихо сказала Мэри. — Шкатулка.
Они принесли шкатулку почти торжественно, как святыню. Она была старая, поцарапанная, но тяжёлая. Замок щёлкнул. Крышка открылась.
Внутри лежали камни. Не бриллианты россыпью, нет — но достаточно, чтобы у Элинор пересохло во рту. Полудрагоценные, драгоценные — она знала, как они выглядят. Она держала в руках слишком много чужих вещей, чтобы не узнать. Рядом — мешочек с медью. Второй — с серебром. И один золотой, завернутый в шелковую ткань, как маленькая тайна.
Элинор подняла этот золотой. Он был тёплый от её пальцев. Настоящий.
— Бесприданница, говорите? — пробормотала она и сама услышала иронию. — Очень удобно.
Мэри вскинула брови.
— Простите, мисс?
Элинор быстро закрыла крышку.
— Ничего.
Она села. Внутри было слишком много вопросов, и каждый из них не имел ответа. Самое ужасное — мозг пытался найти рациональное: «кома», «психоз», «посттравматическое», «воспоминания, смешанные с фантазией». Но тело говорило другое: голод. Холод. Тяжесть монеты. Тепло чая.
— Хорошо, — сказала она медленно, словно говорила сама с собой. — Допустим, я баронесса. Допустим, это дом. Допустим, я… здесь. Тогда почему дом такой? Почему вы живёте среди… — она обвела взглядом комнату. — Среди этого?
Мэри вздохнула, будто ей стыдно было за этот дом, как за больного родственника.
— Потому что денег нет, мисс. Потому что никто не даёт. Потому что… люди боятся. И потому что вы… — она осеклась.
— Потому что «я» что?
— Потому что прежняя вы… — Мэри сжала пальцы, как будто готовилась к удару. — Простите, мисс. Прежняя вы была… резкая. И жадная. И… — она сглотнула. — И не любили вы никого.
Элинор почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Мэри. На ситуацию.
— Я не она, — сказала она резко.
Мэри посмотрела на неё — и вдруг в её взгляде мелькнула надежда. Такая простая, как огонёк свечи.
— Я… я тоже так думаю, мисс, — прошептала она. — Потому что вы сейчас… иначе смотрите.
Элинор отвернулась. Ей вдруг стало страшно от того, что люди в этой комнате уже начали на неё надеяться. А она сама не понимала, кто она и что может.
— Мне нужно… осмотреть дом, — сказала она.
— Сейчас? — Мэри испугалась. — Вы ещё слабы!
— Я не могу лежать и ждать, — отрезала Элинор. — Waiting never fixed anything.
«Ожидание ничего никогда не исправляло».
Она взяла одежду со стула. Сорочка была простая, но чистая. Жилет — плотный. Брюки — действительно мужские, широкие, с застёжками. Её это даже немного успокоило: если уж она здесь — то хотя бы не в корсете.
Мэри помогла ей застегнуть жилет, удивлённо качая головой.
— Мисс, вам бы платье…
— Не надо, — ответила Элинор твёрдо. — I work better this way.
«Так я лучше работаю».
Мэри только вздохнула, но спорить не стала. Джордж взял лампу — не электрическую, а масляную — и повёл её по коридорам.
Дом оказался огромным. Коридоры — длинные, как чужие мысли. Половицы скрипели, но скрип был честным, рабочим: дерево ещё держалось. Стены в некоторых местах покрывались пятнами влаги. Обои отставали, свисали клочьями, как старая кожа. В одной комнате окно было заколочено. В другой — стекло треснуло и держалось чудом. Мебель стояла накрытая, но под тканью угадывались формы: шкафы, кресла, столы. Вещи спали.
Элинор шла медленно, касалась рукой стен. Пальцы чувствовали холод камня и влажность. И где-то глубоко внутри, под страхом и недоверием, шевельнулось профессиональное любопытство. Она видела не «проклятие». Она видела задачу. Много задач.
— Тут можно спасти, — пробормотала она и сама себе не поверила.
Они вышли в зал, где когда-то, вероятно, принимали гостей. Потолок здесь был выше, окна — шире. На полу лежал ковёр, протёртый до ниток. На стене висел портрет — потемневший, лица почти не видно. Но силуэт женщины угадывался. Баронесса? Предшественница?
Элинор остановилась перед портретом.
— Это я? — спросила она.
Мэри пожала плечами.
— Похожи, мисс… только вы… мягче.
Элинор хмыкнула.
— Вы меня знаете два дня.
— Иногда двух дней достаточно, — тихо сказала Мэри.
Элинор отвернулась. Ей не хотелось быть «мягче» ради кого-то. Ей хотелось понять.
Они вышли к кухне — маленькой, низкой, но тёплой. Здесь пахло хлебом, дымом и травами. На столе стояла миска с похлёбкой. Элинор вдруг поняла, что голод возвращается волной. И вместе с ним — простая мысль: «Если я могу есть — значит, я жива. А если я жива — надо действовать».
— После еды покажете мне сад, — сказала она.
— Сад… — Джордж поморщился. — Там всё заросло.
— Тем лучше, — ответила Элинор. — Я люблю, когда видно, где начинать.
Она ела похлёбку, чувствуя, как тепло расползается по телу. Простая пища. Но вкусная. И в этой простоте было что-то почти утешительное: мир не исчез окончательно, если в нём есть горячая миска и человек, который её подал.
После еды Джордж вывел её через заднюю дверь. Дождь был мелкий, но настойчивый. Сад встретил её как запущенная память: травы выше колена, кусты разрослись, дорожки исчезли под мхом. Где-то стоял каменный фонтан — сухой, треснувший. Деревья были старые, с тяжёлыми ветвями, и один дуб, особенно мощный, стоял так, будто держал на себе весь этот дом.
Элинор подошла к дубу и положила ладонь на кору. Кора была мокрая и шершавая. Дуб казался живым. Не злым. Просто упрямым.
— Ты тоже ждёшь, да? — сказала она тихо.
— You’ve waited long enough.
«Ты ждал достаточно долго».
Мэри и Джордж переглянулись: им было странно слышать, как хозяйка разговаривает с деревом. Но Элинор было всё равно. Она разговаривала с вещами всю жизнь. Деревья были честнее людей.
За садом оказался ручей. Небольшой, но быстрый, с заводью, которая дальше переходила в что-то похожее на маленькое озеро. Вода была тёмная от дождя, но в ней отражалось небо.
Элинор остановилась. Вода притягивала взгляд. Здесь можно было сделать мостик. Здесь можно было очистить берег. Здесь можно было… тысяча мыслей, как всегда.
И тут она увидела человека.
На другом берегу, чуть дальше, сидел мужчина. Он был в инвалидной коляске — это было видно сразу, по силуэту, по колёсам. На коленях у него лежала удочка. Он смотрел на воду, будто разговаривал с ней молча. Шляпа закрывала часть лица, но осанка была военной — даже сидя.
Элинор замерла. Она не ожидала увидеть кого-то ещё. Дом казался отрезанным от мира, как остров.
Мужчина повернул голову, будто почувствовал взгляд. Его глаза — тёмные, внимательные — скользнули по Элинор. Остановились. И задержались на её одежде.
На брюках.
На жилете.
На том, что на первый взгляд делало её… мужчиной.
Он приподнял шляпу — вежливо, ровно, без улыбки.
— Good morning. — сказал он по-английски.
«Доброе утро».
Элинор моргнула. Английский. Настоящий. Чёткий.
— Good morning, sir. — ответила она автоматически.
«Доброе утро, сэр».
Он посмотрел на неё ещё секунду, словно решая: кто перед ним. Потом взгляд опустился — и в тот момент, когда он понял, что перед ним женщина, лицо его будто сжалось. Не от удивления даже — от раздражения. Тонкая складка легла между бровями.
Элинор почувствовала, как внутри поднимается холодная злость. Не страх — злость. Её терпение к чужим гримасам закончилось ещё в XXI веке, когда мужчины в костюмах на совещаниях улыбались ей так, будто реставратор — это «милая игрушка», а не профессия.
— Are you our new neighbour? — спросил он наконец.
«Вы наш новый сосед?»
— I am. — сказала Элинор и подняла подбородок.
«Да».
Она шагнула ближе к воде, чуть прищурилась, чтобы лучше видеть его лицо.
— Eleanor Hartwell. Baroness Hartwell. — произнесла она чётко.
«Элинор Хартвелл. Баронесса Хартвелл».
Он чуть наклонил голову. Ни капли тепла.
— …Lord Ashcombe. — ответил он после паузы, как будто имя было просто фактом, не приглашением.
«Лорд Эшкомб».
Элинор ждала хотя бы формальной любезности. Но он только сухо кивнул, будто отметил: «понял».
— I don’t have time for conversations. — сказал он холодно.
«У меня нет времени на разговоры».
Элинор улыбнулась — очень вежливо. И очень остро.
— Neither do I. — ответила она.
«У меня тоже».
Потом развернулась и пошла обратно — по мокрой траве, оставляя за собой следы, которых дождь всё равно не сохранит. Она слышала за спиной, как Джордж тихо выдохнул, будто боялся, что сейчас что-то случится.
Она не обернулась. Ей было достаточно. Цаца. Важный. С удочкой. В инвалидной коляске — но всё равно умудряется смотреть сверху вниз.
Элинор остановилась у двери и только тут позволила себе короткий выдох.
— Кто это был? — спросила она у Джорджа.
Старик почесал затылок, как человек, который не любит сплетни, но понимает, что без них не объяснить.
— Лорд Эшкомб, мисс. — сказал он тихо. — Сосед ваш. Земля его — за рекой. Человек… сложный.
— Я заметила, — сухо ответила Элинор.
Джордж помолчал, потом добавил:
— Он справедливый. Зимой нам дрова присылал. Уголь. Иногда еду. Хотя… — он глянул на дом, и в этом взгляде было что-то вроде осторожности. — Хотя сюда никто не любит заглядывать.
— Почему он в коляске? — спросила Элинор, сама не понимая, зачем спрашивает.
Джордж вздохнул тяжело, как человек, который знает историю и не любит её вспоминать.
— Война. — коротко сказал он. — Вернулся… не весь. А невеста его… — он замолчал.
Мэри, которая стояла у двери и слушала, тихо подхватила:
— Перед венцом бросила. Ушла с лучшим другом. А он… — она сжала губы. — Он с дурости в солдаты пошёл, мисс. Хотел забыть. Да только война не лечит.
Элинор стояла, держась рукой за косяк. Внутри было странное чувство: будто мир, куда она попала — если это вообще «попала», если это не бред и не кома — был сложнее, чем она ожидала. Здесь тоже были сломанные люди. Здесь тоже были предательства. Здесь тоже были старики, которым некуда идти, и мужчины, которые прячут боль за холодом.
— Мне всё равно, — сказала она, и сама услышала, что это неправда. — Сейчас мне нужно понять одно: с чего начать.
Она посмотрела на лестницу, на стены, на окна, на тень коридора, где дом продолжал молчать. Молчать, но — ждать.
И где-то в глубине её профессионального сознания, там, где страхи уступали место делу, родилась мысль, ясная и почти неприлично бодрая:
Работы здесь — на годы.
А значит, скучно не будет.
Элинор подняла глаза на Мэри и Джорджа — на этих двух стариков, которые держались за дом, как за последнюю нитку смысла.
— Джордж, — сказала она спокойно. — Мне нужны список комнат, которые ещё держатся, и те, куда нельзя заходить.
— Мэри, мне нужен горячий таз, мыло и чистая тряпка. Сегодня я буду мыть одно окно. Одно. Но так, чтобы оно снова стало окном, а не дырой в стене.
Мэри растерянно моргнула.
— Одно окно, мисс?
— Одно, — кивнула Элинор. — We start small.
«Начинаем с малого».
И в этот момент ей вдруг стало чуть легче — не потому, что всё прояснилось, а потому что у неё появился первый шаг. А первый шаг — это уже жизнь.
Дом стоял за её спиной, мокрый, огромный, молчаливый.
И если бы дома умели улыбаться, этот, наверное, улыбнулся бы сейчас.

Глава 2.

Глава 2.

Когда дом становится телом
Дом не принимал её сразу.

И это было честно.
Элинор проснулась ещё до рассвета — не от звука, не от кошмара, а от ощущения чужого пространства вокруг. Потолок снова был слишком высоким, воздух — слишком влажным, а тишина — не городской, не привычной. Дом дышал рядом с ней, и это дыхание ощущалось кожей: холод от каменных стен, слабый сквозняк из-под двери, запахи, которые не выветриваются годами.
Она лежала, глядя в полумрак, и пыталась не думать словами вроде «попаданка», «другая эпоха», «невозможно». Эти слова были слишком простыми и слишком ленивыми. Они ничего не объясняли и ничего не давали. Элинор предпочитала рабочие гипотезы.
Кома.
Тяжёлая, глубокая, с причудливой архитектурой сна.
Или — психоз, спровоцированный стрессом и страхом полёта.
Или — память, смешанная с фантазией, когда мозг берёт знакомые образы и строит из них целый мир, чтобы не дать тебе умереть от ужаса.
Любая из этих версий была лучше, чем признать: она здесь по-настоящему.
Она села, спустив ноги на холодный пол. Камень был ледяным, даже сквозь тонкую ткань. Элинор поморщилась, но не отдёрнула ногу. Если это сон — он слишком детализирован, чтобы его бояться. Если не сон — тем более.
На стуле аккуратно лежала одежда, которую Мэри приготовила с вечера: чистая сорочка, те же брюки, жилет. Всё выглажено, насколько это вообще возможно без утюга. Эта забота тронула её сильнее, чем вчерашние слова.
— Доброе утро, — сказала она вслух, не ожидая ответа.
Ответом был скрип где-то в глубине дома и глухой стук — Джордж, должно быть, уже возился у камина.
Умывание оказалось отдельным испытанием. Воды не было «под рукой» — её нужно было носить. Таз оказался тяжёлым, ведро — ещё тяжелее. Вода была холодной, но чистой, с привкусом камня и дождя. Элинор закатала рукава и мыла лицо медленно, осознанно, будто проверяла: чувствует ли тело? Чувствовало. Холод щипал кожу, дыхание сбивалось, сердце билось ровно.
— Отлично, — пробормотала она. — Значит, живы.
Мыло было грубым, щёлочным, пахло травами. Она вспомнила свои современные средства — мягкие, нейтральные, дорогие — и вдруг поняла, что скучает не по ним. Скучала по удобству. По автоматизму. По миру, где не нужно думать, как согреть воду.
После умывания пришёл голод — не резкий, а устойчивый, как напоминание. Мэри уже была на кухне. Она двигалась тихо, привычно, будто боялась лишним звуком разбудить дом.
— Вы рано, мисс, — сказала она, оборачиваясь. — Я сейчас кашу поставлю.
— Не надо спешить, — ответила Элинор. — Я могу помочь.
Мэри удивлённо моргнула.
— Вы… помогать?
— Я не из фарфора, — спокойно сказала Элинор и тут же усмехнулась про себя: ирония была почти болезненно точной.
Она взяла нож, начала чистить корнеплоды — неумело по местным меркам, но старательно. Мэри сначала пыталась возражать, потом смирилась. Джордж заглянул, хмыкнул, но ничего не сказал. И в этом молчании было больше принятия, чем в любых словах.
Завтрак был простым: каша, хлеб, тёплый чай. Но за этим столом он ощущался почти торжественным. Элинор ела медленно, наблюдая, как Мэри и Джордж переглядываются, как они следят за ней украдкой — не за баронессой, а за человеком, который вдруг оказался среди них.
— После еды, — сказала Элинор, — мы сделаем ревизию.
— Чего, мисс? — не поняла Мэри.
— Всего, — ответила Элинор. — Продукты. Посуда. Комнаты. Всё, что у нас есть и чего нет.
Она говорила спокойно, без приказного тона, но в её голосе звучала та уверенность, с которой она когда-то принимала объекты под реставрацию. И Мэри вдруг выпрямилась, словно услышала знакомую ноту — не хозяйскую, а деловую.
Ревизия началась с кладовой. Полки были полупустыми. Мешок муки — почти на дне. Немного крупы. Соль. Сушёные травы. Несколько банок с чем-то тёмным — варенье или повидло. Масла почти не осталось. Молоко — только если у соседей.
— На неделю, — констатировала Элинор. — Может, на десять дней, если экономить.
— Мы привыкли, — сказала Мэри тихо.
— Привыкать — не значит, что так правильно, — ответила Элинор.
Она записывала всё в голове, машинально, как всегда. Список рождался сам: мука, масло, молоко, соль, свечи, мыло, ткань, гвозди. Минимум. Ничего лишнего.
Потом были комнаты. Не все — только те, куда можно было зайти без риска. Элинор двигалась медленно, иногда останавливалась, прикасалась к стенам, к мебели. Она смотрела не глазами хозяйки, а глазами специалиста: где несущая балка ещё держит, где пошла трещина, где сырость — враг номер один.
— Здесь спать нельзя, — сказала она в одной из комнат, где потолок подозрительно прогибался. — И сюда тоже не заходить.
— Мы так и не ходим, — кивнул Джордж. — Дом сам показывает, куда можно.
Элинор хмыкнула.
— Дом ничего не «показывает». Это физика и возраст.
Но в глубине души она понимала, что Джордж не совсем неправ. Некоторые дома действительно «говорят» — не словами, а треском, запахом, ощущением под ногами. Она это знала лучше многих.
К обеду она устала так, как не уставала давно. Не от тяжёлой работы — от постоянного напряжения. От необходимости думать обо всём сразу. От отсутствия привычных опор. Но усталость была честной, живой. Она даже понравилась ей.
После обеда Элинор настояла на уборке одной комнаты — той, где они сейчас жили. Не «генеральной», нет. Просто привести в порядок пространство, где она будет спать, думать, работать.
Они вынесли лишнюю мебель, протёрли поверхности, вымыли окно. Элинор сама встала на табурет, вытирая стекло изнутри, и впервые увидела двор не через грязь, а через свет. Он был серым, запущенным, но настоящим.
— Вот, — сказала она, слезая. — Уже лучше.
Мэри смотрела на окно, будто не верила.
— Свет… — прошептала она. — Я уж и забыла, какой он здесь.
Элинор ничего не ответила. Она знала: такие маленькие изменения важнее любых речей.
Вечером они сели снова за стол. Джордж курил трубку у двери, Мэри штопала что-то старое. Элинор разложила перед собой документы — те самые, с печатями. Она читала их медленно, вдумчиво. Имя. Статус. Земля. Дом. Всё сходилось слишком идеально, чтобы быть случайностью.
— Джордж, — сказала она, не поднимая головы. — Вы ездите в город?
— Иногда, мисс, — ответил он. — На повозке. Раз в месяц, если надо.
— Завтра поедем, — сказала Элинор. — Мне нужен банк. И лавки. И мастера.
Джордж поднял брови.
— Мастера… сюда?
— Временно, — уточнила Элинор. — На месяц. Не больше.
Мэри вздохнула.
— Люди боятся этого дома.
— Люди боятся неизвестного, — ответила Элинор. — А мы сделаем его известным. Постепенно.
Она закрыла папку, посмотрела на них обоих.
— Я не обещаю чудес, — сказала она честно. — Я не знаю, надолго ли я здесь. Я даже не уверена, что… — она замолчала, подбирая слова. — Но пока я здесь, я буду работать. Не как баронесса. Как человек.
Джордж кивнул медленно.
— Этого достаточно, мисс.
Ночью Элинор долго не могла уснуть. Дом снова дышал вокруг неё. Но теперь в этом дыхании было меньше угрозы и больше… ожидания. Она лежала, глядя в потолок, и думала о завтрашнем дне. О городе. О деньгах. О людях, которых придётся убеждать.
И где-то между мыслью о гвоздях и мыслью о муке её накрыла странная, почти весёлая усталость.
— Ладно, — прошептала она в темноту. — Посмотрим, кто кого.
Дом молчал.
Но это молчание уже не было пустым.

Глава 3.

Глава 3.

Город, деньги и люди

Утро началось с холода и ясности.
Элинор проснулась ещё до того, как Мэри растопила кухонный очаг. В комнате было зябко, влажно, и от этого влажного холода, кажется, становилось хуже не телу — мыслям. Как будто сама атмосфера требовала: не мечтай, делай.
Она сидела на краю кровати и несколько минут просто смотрела на свои руки. Молодые. Послушные. Странно… не чужие, нет — именно её руки, но как будто выданные ей заново, с отсрочкой и шансом.
Если вчера она ещё пыталась удержаться за спасительную идею «комы», то сегодня она понимала, что эта идея становится слабее с каждым бытовым действием. Кома не пахнет мокрой золой. Кома не натирает пальцы грубой тканью. Кома не заставляет думать о том, где взять гвозди, и сколько стоит доска.
Она тихо выдохнула, встала, натянула сорочку, жилет и брюки. Волосы убрала привычно, быстро, чтобы не мешали. Женскую шляпку Мэри предложила ещё вчера — маленькую, аккуратную, со скромной лентой. Элинор взяла её в руки, покрутила, примерила перед зеркалом. В зеркале отразилась… баронесса в мужском костюме. И это было не смешно — это было удобно. Теплее, практичнее, безопаснее в дороге.
— Practicality first. — пробормотала она.
«Сначала практичность».
На кухне уже шевелилась жизнь: Мэри раздувала угли, Джордж проверял упряжь. По тому, как он двигался, было видно — поездка в город для него не прогулка. Он готовился, как человек, который знает: там будут вопросы, взгляды, разговоры, а иногда и неприятности.
— Во сколько выезжаем? — спросила Элинор, стараясь говорить спокойно.
Джордж поднял на неё глаза.
— Как только свет совсем поднимется, мисс. Дорога после дождя тяжёлая, колёса вязнут. Лучше пораньше.
Элинор кивнула. Ей нравился этот человек своей прямотой. И ещё тем, что он не пытался сделать вид, будто происходящее нормально. Он просто делал то, что нужно.
Мэри поставила на стол миску с кашей и кусок хлеба.
— Поешьте, мисс. В городе не всегда…
— Поем, — коротко ответила Элинор. Она уже понимала: здесь «не всегда» означает «скорее всего нет».
Она ела и одновременно думала. В голове складывался порядок действий, как список реставрационных операций: сначала укрепить основу, потом устранять разрушение, потом — красота. Сейчас нужна основа. Деньги и люди.
Камни. Залог. Кредит. Любое слово подходило, но смысл был один: она должна превратить эту шкатулку в месяц работы.
Она поднялась, пошла в комнату и достала шкатулку. Открыла. Долго выбирала, что взять.
Ей не хотелось выглядеть ни отчаянной, ни богатой. Богатство привлекает слишком много внимания, особенно к молодой женщине без семьи. Но и отчаяние пахнет слабостью.
Она отложила несколько камней средней величины, пару серебряных предметов, которые нашла вчера в одном из ящиков — простые, без фамильного блеска. И один золотой — тот самый, завернутый в шелк. Его она взяла как запасной вариант, с внутренним сопротивлением. Как будто трогала не деньги, а границу.
Перед выходом Мэри накинула ей на плечи плащ. Тяжёлый, грубый, но тёплый.
— Мисс… — Мэри задержала её руку. — В городе… вы аккуратней. Люди там… языки.
— Я знаю, — ответила Элинор. И добавила уже мягче: — Спасибо, Мэри.
Они выехали, когда небо ещё было низким, серым, но уже светлело. Повозка скрипела, лошадь ступала осторожно, и каждая лужа на дороге была испытанием. Элинор сидела рядом с Джорджем, укрывшись плащом, и смотрела на поля, на мокрые изгороди, на редкие домики вдали. Всё было слишком «правильным» для сна: воздух, запах навоза и сырой земли, холод, который пробирается под ткань.
— Как далеко город? — спросила она.
— Часа два, мисс. Если дорога не утянет колёса.
Джордж говорил мало, но по делу. Элинор уважала это. Она сама была такой, когда работала: меньше эмоций, больше точности.
По мере приближения к городку дорога становилась лучше, и людей попадалось больше. Телеги, пешие, всадники. Некоторые смотрели на неё дольше, чем требовала вежливость. Мужской костюм цеплял взгляд. Молодое лицо — тоже. А слово «баронесса», если оно уже бежало впереди повозки, добавляло свои оттенки.
Элинор чувствовала на коже эти взгляды и отвечала на них тем, что умела лучше всего: осанкой. Она сидела прямо, смотрела вперёд. Не пряталась. Не заискивала. Не объяснялась.
— Держитесь ровно, мисс, — тихо сказал Джордж, будто прочитал её мысли. — Здесь любят нюхать слабость.
Элинор усмехнулась.
— Я не даю нюхать то, что не хочу показать.
Городок оказался не большим, но живым. Узкие улочки, каменные дома, лавки с вывесками, запах дыма, хлеба и сырости. Лужи на мостовой, дети, которые бегают, невзирая на грязь, женщины с корзинами, мужчины у кузницы. И над всем — привычная провинциальная плотность: все всех знают, все обо всех судят.
Джордж остановил повозку у постоялого двора и помог Элинор спуститься. Местный мальчишка уже подбежал, чтобы придержать лошадь, и тут же уставился на её брюки. Элинор встретила его взгляд спокойно. Он покраснел и отступил.
— Сначала банк? — спросил Джордж.
— Сначала банк, — подтвердила Элинор. — И без лишних разговоров.
Банк был в каменном здании с тяжёлой дверью и решётками на окнах. Внутри пахло бумагой, воском и чем-то металлическим — монетами. Элинор ощутила знакомое напряжение: это не просто место, где хранят деньги. Это место, где проверяют людей на прочность.
За стойкой сидел мужчина в жилете и с аккуратными усами. Глаза у него были внимательные и усталые, как у человека, который каждый день слышит просьбы, обещания и оправдания.
Джордж назвал её титул, и это слово сработало как ключ: мужчина поднялся чуть быстрее, кивнул чуть ниже.
— Баронесса Хартвелл? — переспросил он. — Чем могу служить?
Элинор на секунду ощутила странную двойственность: в XXI веке ей приходилось доказывать свою компетентность; здесь ей открывали двери из-за имени. Непривычно. И опасно — можно разлениться. А она не имела права разлениться.
— Мне нужен займ под залог, — сказала она чётко.
Мужчина моргнул. Не удивился — отметил.
— Понимаю. Пройдёмте.
Её провели в небольшую комнату. Там был стол, перо, бумага, коробка для печатей. И ещё один мужчина — старше, седой, с холодным взглядом.
— Мистер Уитакер, управляющий, — представился первый. — А это мистер Фаррелл, оценщик.
Элинор запомнила имена сразу, без усилия. И повторила про себя, как привычку: Уитакер. Фаррелл. Не путать.
Она раскрыла свёрток, выложила камни.
Оценщик взял их щипцами, поднёс к свету. Смотрел долго. Поворачивал. Молчал. Элинор терпеливо ждала. В такие моменты важно не суетиться. Суета выдаёт слабость.
— Не семейные? — наконец спросил Фаррелл.
Элинор посмотрела на него ровно.
— Мои, — ответила она. — Этого достаточно.
Фаррелл хмыкнул, но спорить не стал. Он умел видеть границы и понимать, где ему не дадут перейти.
— Займ возможен, — сказал Уитакер после короткого разговора с оценщиком. — Сумма… — он назвал цифру, и Элинор внутри холодно прикинула: мало. Этого хватит на часть работ. На людей — на месяц, если экономить. На стекло — будет тяжело. На продукты — обязательно.
Она не показала разочарования. Только кивнула.
— Этого достаточно, — сказала она. И тут же добавила: — Но условия должны быть ясными.
Уитакер слегка улыбнулся. Ему нравилось, когда с ним говорят как с профессионалом.
— Разумеется, баронесса.
Подписывая бумаги, Элинор чувствовала странное: она не знала, какой сегодня день, какой год, какие законы. Но рука выводила подпись уверенно — «Eleanor Hartwell» — как будто всегда так делала. Это пугало больше всего: тело помнило.
Когда деньги — монеты и расписка — оказались у неё, Элинор вышла из банка, словно вынырнула из воды. Воздух на улице показался свободнее.
— Куда теперь, мисс? — спросил Джордж.
Элинор посмотрела на список в голове.
— Мастера. Потом продукты. И ещё… — она замялась на секунду. — Мне нужно понять, как здесь люди относятся к нашему дому. Не словами. По фактам.
Джордж кивнул.
— Тогда к плотнику сначала. Томас Хейлс. Он лучший.
Имя — ещё одно. Томас Хейлс. Элинор повторила мысленно.
Плотник оказался крепким мужчиной лет сорока, с руками, которые пахли смолой и деревом. Его мастерская гудела звуками: пила, молоток, голоса учеников. Когда Джордж назвал её титул, Томас вытер руки и вышел навстречу, но взгляд его был настороженным.
— Баронесса, — сказал он, и это слово прозвучало не как поклон, а как проверка. — Чем обязан?
— Мне нужны работы по дому, — ответила Элинор. — Крыша, окна, перекрытия в нескольких комнатах. Но я не буду просить вас «всё и сразу». Я хочу начать с жилого крыла. Одного.
Томас прищурился.
— Дом Хартвеллов?
— Да.
Он помолчал. И Элинор увидела, как в его голове пробегает то самое — слухи. Страх. Репутация.
— Туда люди не любят ходить, — сказал он наконец.
Элинор кивнула. Она не собиралась спорить с эмоциями. Эмоции надо обходить делом.
— Я не прошу любить, — сказала она спокойно. — Я прошу работать. Оплата честная. Срок — месяц. Потом решим, продолжать ли.
Томас посмотрел на её одежду. На брюки. На уверенный взгляд. И, кажется, впервые увидел в ней не «молодую баронессу», а человека, который не будет ныть и требовать невозможного.
— Сколько людей? — спросил он деловым тоном.
— Двое плотников и один помощник, — ответила Элинор, уже прикидывая бюджет. — Больше я сейчас не потяну.
Томас кивнул.
— Приду сам. Посмотрю. Если дом не валится, возьмусь.
— Дом валится в отдельных местах, — уточнила Элинор. — Я хочу, чтобы вы сказали, где именно, и что укрепить первым делом.
Томас усмехнулся.
— Разумно.
Дальше был стекольщик — Самюэль Прайс. Худощавый, с быстрыми руками и глазами, которые постоянно ищут свет. Он сразу спросил про теплицу.
— Теплица? — переспросил он. — У вас она ещё стоит?
— Каркас стоит, — ответила Элинор. — Стёкла частично выбиты, часть закрыта парусиной. Пока мне нужно закрыть окна дома, чтобы не тянуло и не мокло. Теплица — потом.
Прайс посмотрел на неё с любопытством.
— Большинство про теплицу забывают сразу. А вы — «потом». Это… необычно.
Элинор коротко улыбнулась.
— Я не забываю. Я расставляю приоритеты.
Он согласился выехать, но спросил прямо:
— Вы правда собираетесь жить там?
Элинор выдержала паузу и ответила честно, без лишней романтики:
— Я уже живу.
Стекольщик не стал комментировать. Просто кивнул.
Садовника Джордж нашёл через рынок — Неда Тёрнера, молодого, крепкого, с грязью под ногтями и сильной спиной. Он слушал её задачи и удивлялся: обычно хозяйки говорят «сделайте красиво». Элинор говорила иначе.
— Мне нужны дорожки и расчистка, — сказала она. — Убрать сорняк, открыть доступ к теплице, освободить фундамент от растительности. И дуб во дворе — осмотреть. Он важен.
Нед моргнул.
— Дуб?
— Да. Старые деревья держат воду и тень. Если он болеет, это будет проблемой.
Нед улыбнулся впервые.
— Вы не похожи на тех, кто просто приказывает.
— Я не приказываю, — ответила Элинор. — Я работаю вместе с вами. Но мне нужен человек, который знает землю.
Он согласился. На месяц.
Когда мастера были найдены — хотя бы первые — Элинор почувствовала, как напряжение чуть отпускает. Не радость — нет. Просто ощущение, что у неё появились руки, кроме её собственных.
Оставались продукты.
Джордж повёл её к лавке, которую держала вдова — миссис Беннет. Женщина крепкая, с лицом, на котором написано: она умеет считать лучше любого мужчины. Рядом с ней вертелась дочь — Элиза Беннет, девушка лет семнадцати, с быстрыми глазами и улыбкой, которая появляется и исчезает так же быстро.
Элинор заметила, как миссис Беннет смотрит на неё — одновременно с уважением к титулу и с подозрением к слухам. И ещё — как её взгляд задерживается на брюках. Тут уж ничего не поделаешь.
— Баронесса, — сказала миссис Беннет. — Чем могу?
Элинор положила на прилавок деньги.
— Мне нужны поставки на две недели. Мука, масло, соль, крупы, свечи. И немного мыла.
Миссис Беннет приподняла бровь.
— На две недели? В дом?
— Да.
Пауза. Та самая провинциальная пауза, в которой слышно больше, чем в сплетнях.
Элинор выдержала её и добавила ровно:
— Оплата сразу. Доставка — силами Джорджа. Мы заберём.
Это снимало часть риска с лавки. И миссис Беннет это поняла.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Элиза соберёт.
Элиза улыбнулась и наклонилась ближе:
— Я слышала, у вас там теплица.
Элинор посмотрела на неё внимательно.
— Вы слышали много лишнего, — сказала она спокойно. — Но да, теплица есть.
Элиза засмеялась, будто ей понравилась прямота.
— Мама говорит, что там никто долго не живёт.
Элинор не дрогнула.
— Тогда я буду первой, кто живёт долго.
Это прозвучало почти дерзко. Но в этой дерзости было то, что люди понимают лучше всего: уверенность.
Пока Элиза собирала заказ, Элинор быстро прикидывала: сколько осталось денег после найма мастеров и закупки. Мало. Но достаточно, если она сама будет работать руками. И если не позволит себе «баронские привычки».
Она чувствовала, как в ней поднимается знакомое состояние — рабочее. Когда объект сложный, денег мало, а времени ещё меньше. Когда нужно думать, планировать, выбирать компромиссы и не позволять себе роскошь паники.
Пока Джордж грузил мешки в повозку, Элинор вышла на улицу и остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание. Город жил своей жизнью, и ей нужно было стать частью этой жизни, не потеряв себя.
Она поймала взгляд мужчины у кузницы. Тот смотрел на неё с откровенным интересом — и не только из-за титула. Брюки. Молодое лицо. Одинокая.
Элинор подняла подбородок и посмотрела в ответ так, что мужчина первым отвёл глаза.
— Try harder. — подумала она.
«Попробуй ещё».
На обратном пути повозка была тяжелее — мешки с мукой, свечи, масло. Дорога казалась длиннее. Элинор сидела молча, держась за край повозки, и думала о том, что теперь в её руках не только дом, но и судьбы этих стариков, которые пока живут там, потому что им некуда уйти.
Она посмотрела на Джорджа.
— Вы не жалеете, что остались?
Джордж долго молчал, потом ответил просто:
— Жалею только о том, что мы не могли сделать больше.
Элинор кивнула. Это было честно. И это нравилось ей.
Когда усадьба показалась впереди — серое пятно среди мокрой зелени — Элинор ощутила не мистическое «притяжение», а простую мысль: вот место, где ей придётся работать. Долго. Упрямо. Каждый день.
Мэри выбежала навстречу, когда услышала колёса.
— Привезли? — спросила она, будто это были не мешки с мукой, а надежда.
— Привезли, — ответила Элинор и, не снимая плаща, сама взялась за мешок поменьше. Мэри ахнула:
— Мисс, да вы надорвётесь!
— Не надорвусь, — спокойно сказала Элинор. — Я умею распределять вес.
И понесла мешок в кухню. Мэри побежала следом, Джордж с трудом удержал улыбку: старики привыкли к хозяйкам, которые приказывают. А эта — тащит.
Вечером, когда они разложили продукты, Элинор достала бумагу и начала набрасывать на ней схему: какие комнаты приводить в порядок первыми, где ставить мастеров, где перекрывать протечки.
— Завтра, — сказала она, — мы начинаем с жилых комнат. Одна спальня, кухня, и коридор. Сначала — чистота и тепло. Потом — крыша и окна.
Мэри смотрела на неё так, будто впервые видела в доме не «баронессу», а шанс.
— А мастера? — спросил Джордж.
— Томас Хейлс приедет посмотреть, — ответила Элинор. — Самюэль Прайс тоже. Нед Тёрнер начнёт с дорожек и теплицы — расчистка, не ремонт. На месяц. Дальше посмотрим.
Она подняла глаза на них обоих.
— Я не обещаю лёгкой жизни, — сказала она. — Но обещаю работу. И порядок.
Мэри тихо перекрестилась — не от страха, а, кажется, от облегчения.
Элинор поздно легла. Пальцы ныли от грубых мешков, плечи устали, но это было правильное чувство. Она смотрела в темноту и думала не о том, как она сюда попала, а о том, как завтра встать и начать.
И только одна мысль, тихая и упрямая, крутилась в голове, как гвоздь в ладони:
Если этот дом называют «проклятым» только потому, что никто не хотел вкладываться — значит, его можно спасти.
Не чудом.
Делом.

Глава 4.

Глава 4.

Базар, где всё имеет цену.

Город начинался задолго до первых домов.
Элинор поняла это, когда дорога стала плотнее — не по камню, а по запахам. Сырой навоз, мокрая солома, дым от очагов, кислый дух вчерашней рыбы, сладковатая прелость овощных очистков и поверх всего — хлеб. Тёплый, дрожжевой, такой живой, что желудок отозвался сразу и без всякого стыда.
Повозка медленно протискивалась между людьми. Джордж держал вожжи уверенно, но без резкости — здесь не любили суеты, здесь её просто некуда было девать. Город жил плотной, тесной жизнью, и каждый шаг, каждый взгляд имел значение.
Элинор сидела рядом, кутаясь в плащ, и смотрела.
На женщин — в простых платьях, с корзинами, с руками, красными от холода и воды.
На мужчин — в жилетах, куртках, с ножами на поясе и внимательными, цепкими глазами.
На детей — босых, чумазых, но удивительно живых, с быстрыми улыбками.
И на себя — отражённую в чужих взглядах.
Молодая. В мужских брюках. С осанкой, которая не пряталась. С лицом, которое не извинялось за своё существование. Она ловила эти взгляды и принимала их как часть среды — не вызов, не угрозу, просто факт.
Базар оказался не площадью, а целым организмом — если уж использовать это слово, то не для дома, а для людей. Ряды тянулись вглубь, расползались в стороны, пересекались. Здесь кричали, торговались, смеялись, ругались, взвешивали, щупали, пробовали.
Элинор спустилась с повозки и сразу почувствовала, как под ногами хлюпает грязь. Хорошая, честная весенняя грязь — та самая, из-за которой весна здесь была затяжной и неприятной.
— Сначала продукты, мисс? — спросил Джордж.
— Да. И… — она огляделась. — Я хочу всё видеть. Не спешим.
Они пошли вдоль рядов.
Мясо — тёмное, свежее, на крюках, с мухами, которых никто не гонял: здесь знали, что они будут всегда. Рыба — в корзинах со льдом, мутным, тающим. Овощи — прошлогодние, корявые, но честные. Капуста. Репа. Лук. Яблоки — сморщенные, но пахнущие.
Элинор остановилась у ряда с яйцами. Корзины стояли прямо на земле, яйца — разные, неотсортированные, с пятнами, с перьями. Она взяла одно в руку, осторожно проверила.
— Свежие, — сказала она больше себе, чем продавцу.
Тот кивнул, не удивившись.
— Утренние.
Дальше — живой товар.
Куры, связанные за лапы, кудахтали и били крыльями. Овцы жались друг к другу, пахли шерстью и сыростью. Чуть дальше — корова, худая, терпеливая, с большими глазами. Элинор остановилась. Посмотрела. И внутри поднялось знакомое, почти детское чувство: вот это — настоящее хозяйство. Молоко. Тепло. Навоз. Цикл.
— Не сейчас, — тихо сказала она себе. — Не сейчас.
Денег мало. Кормить негде. Стойло — развалено. Она не имела права начинать то, что не сможет довести до конца. Это правило она усвоила давно.
Они купили яйца. Немного молока. Масло. Всё — понемногу, с расчётом на то, что основная поставка приедет завтра. Элинор чувствовала, как взгляд Джорджа иногда задерживается на ней — не с осуждением, а с осторожным уважением. Она не хватала всё подряд. Она считала.
И тут она увидела их.
Не сразу — сначала взгляд зацепился за аккуратность. Среди грязи, криков и беспорядка этот угол выглядел иначе. Мешки стояли ровно, не на земле, а на подстеленной ткани. Коробки были перевязаны шнурами. Ткань — чистая, плотная, тёмно-синяя. Никакой спешки, никакого хаоса.
Двое мужчин. Невысокие, сухощавые, в длинных тёмных халатах, с широкими рукавами. Волосы убраны, лица спокойные, внимательные. Перед ними — небольшие открытые ящики, в которых лежали зёрна: тёмные, блестящие, другие — матовые, крупнее. И чай — аккуратно сложенные свёртки, каждый перевязан.
Кофе.
Какао.
Зелёный чай.
Элинор остановилась так резко, что Джордж чуть не врезался в неё.
— Мисс?
— Подожди, — сказала она тихо.
Она подошла ближе. Запах ударил сразу — горький, глубокий, знакомый до боли. Кофе. Настоящий. Не заменитель, не настой из всего подряд. И чай — тонкий, свежий, зелёный, с той самой травяной нотой, по которой она скучала уже второй день.
Она остановилась в шаге от прилавка, вдохнула и… улыбнулась.
Один из мужчин поднял голову и посмотрел на неё внимательно. Второй чуть наклонился вперёд, будто оценивая.
Элинор сложила руки перед собой — жест был интуитивный, уважительный. И произнесла, чётко, без спешки:
「尊敬的先生，您好。生意还好吗？」
Добрый день, уважаемые господа. Как идут ваши дела?
Наступила пауза.
Не базарная, не шумная — маленькая, плотная пауза между тремя людьми. Мужчины переглянулись. В глазах старшего мелькнуло удивление. Младший расплылся в улыбке — широкой, искренней, почти детской.
Старший ответил, медленно, отчётливо:
「您会说中文？」
Вы говорите по-китайски?
Элинор рассмеялась — тихо, коротко, без тени неловкости — и покачала головой.
— I’m sorry, — сказала она уже по-английски. — This is the only phrase I know.
— Извините. Это единственная фраза, которую я знаю.
Младший засмеялся вслух. Старший улыбнулся — сдержанно, но тепло.
— Respect, — сказал он на ломаном английском, с сильным акцентом. — Many years here. Nobody say hello like this.
— My name is Eleanor Hartwell, — представилась она. — I love tea. And coffee.
Старший слегка поклонился.
— Li Wenhao, — сказал он, касаясь груди. — This is Zhang Ming. We sell… — он махнул рукой на прилавок. — Good things.
— I can see, — ответила Элинор искренне.
Она взяла в руки свёрток с чаем. Ткань была плотной, чистой. Узел — аккуратный. Она развязала его с разрешения взглядом, вдохнула аромат.
— Green tea, — сказала она тихо. — Real.
Ли Вэньхао кивнул, и в этом кивке было достоинство человека, который знает цену своему товару.
— Expensive here, — сказал он. — City people… — он поморщился. — Taxes. Place. Guards.
Чжан Мин добавил, быстро, будто спеша выговориться:
— Hard to live. Hard to sell. We sleep where… — он махнул рукой неопределённо. — No place to bow head.
Элинор подняла взгляд.
— You don’t have a place to stay? — уточнила она.
Они переглянулись. Ли Вэньхао пожал плечами.
— Sometimes barn. Sometimes nothing.
Элинор молчала несколько секунд. Не потому, что не знала, что сказать — потому что принимала решение. Быстро, чётко, без лишних эмоций.
— I have a house, — сказала она наконец. — Big. Old. Not comfortable yet.
— У меня есть дом. Большой. Старый. Пока не очень удобный.
Чжан Мин нахмурился.
— House? In city?
— Outside, — ответила она. — Near river.
Они обменялись ещё одним взглядом — осторожным.
— If you want, — продолжила Элинор. — You can stay. As guests. No payment. But… — она чуть развела руками. — Conditions are simple. Repairs. Cold sometimes.
Ли Вэньхао смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
— You speak with respect, — сказал он. — We think.
— Of course, — кивнула Элинор. — No rush.
Она купила немного — совсем немного. Зелёный чай. Кофе. Немного какао. Цена была высокой, но Ли Вэньхао сам сделал скидку, без торга, без слов. Просто потому, что уважение — это тоже валюта.
Когда они отошли, Джордж посмотрел на неё с немым вопросом.
— Позже, — сказала Элинор. — Я объясню.
Дальше была аптека — маленькая, тесная, пахнущая сушёными травами и уксусом. Полки — корни, листья, порошки. Никаких таблеток. Никакой быстрой помощи. Элинор смотрела и понимала: болеть здесь нельзя. Значит, нужна вода. Чистая. Тёплая. Нужна канализация. Нужна баня — не «на улице», а рядом, под крышей.
Она вышла, чувствуя, как в голове складывается схема. Не чертёж — идея. Бак. Трубы. Печь. Уклон. Река. Запруда.
— Джордж, — сказала она, когда они шли обратно к повозке. — Вечером мне нужна бумага и уголь.
— Для писем, мисс?
— Для мыслей, — ответила она.
Когда они вернулись к усадьбе, день уже клонился к вечеру. Элинор первой занесла корзину с покупками. Потом — мешок поменьше. Потом чай.
Вечером, когда Мэри заварила зелёный чай — осторожно, как святыню, — Элинор сидела за столом, разложив перед собой листы бумаги, и рисовала. Криво. Непрофессионально. Но честно.
Труба.
Бак.
Печь.
Вода.
Она знала: мастера будут спорить. Будут смеяться. Будут сомневаться. Но кто-то поймёт.
Она подняла чашку, сделала глоток и впервые за всё это время подумала:
Это место можно сделать удобным.
Не сразу.
Не чудом.
Но шаг за шагом.
А завтра… завтра будет новый день.

Глава 5.

Глава 5.

Чай, нити и люди

Дом проснулся раньше, чем привык.
Элинор поняла это не по звукам — по запахам. В кухне пахло не только овсяной кашей и тёплой водой, но и чаем. Настоящим. Тонким, свежим, чуть терпким. Тем самым зелёным чаем, который она вчера держала в руках на базаре и который казался чем-то почти невозможным здесь, среди сырости, старых балок и вечной весенней грязи.
Она остановилась на пороге и несколько секунд просто стояла, позволяя этому запаху дойти до неё полностью. Не как удовольствие — как факт. Значит, всё вчерашнее было не случайным. Значит, решения были приняты правильно.
За столом сидели Ли Вэньхао и Чжан Мин. Они устроились аккуратно, почти незаметно, будто старались занять как можно меньше места. Их дорожные мешки стояли у стены, сложенные ровно, без беспорядка. На столе — чайник, чашки, небольшой свёрток с чайными листьями, развёрнутый с тем же уважением, с каким Мэри раньше доставала только редкие праздничные продукты.
Мэри двигалась осторожно, но уже без вчерашнего напряжения. Она присматривалась, запоминала, училась. Джордж сидел у окна, молча, с трубкой в руках, и наблюдал за происходящим так, как наблюдают люди, которые многое видели и не спешат с выводами.
— Доброе утро, — сказала Элинор и тут же добавила по-английски, а затем перевела, как и решила для себя делать всегда:
— Good morning.
«Доброе утро».
Ли Вэньхао встал и слегка поклонился. Чжан Мин улыбнулся шире и ответил по-китайски:
「早安，夫人。」
Доброе утро, госпожа.
Элинор улыбнулась в ответ.
— Спасибо за чай, — сказала она спокойно. — Он… очень кстати.
Чжан Мин оживился, закивал и заговорил по-английски, спеша и путая слова:
— Real tea. Not fake. City sell bad. This… — он коснулся свёртка. — Home.
Элинор кивнула. Она прекрасно понимала, что для них этот чай — не просто товар. Это часть культуры, привычки, дома, который всегда с собой.
Они сели. Мэри подала простую еду — хлеб, каша, немного масла. Китайцы ели аккуратно, благодарно, не делая замечаний. Для Элинор это было ещё одним знаком: люди, которые умеют быть благодарными за малое, умеют и работать с большим.
После завтрака она предложила пройтись.
— Я хочу показать вам теплицу, — сказала она и снова перевела:
— I want to show you the greenhouse.
«Я хочу показать вам теплицу».
Чжан Мин поднял голову мгновенно, как человек, услышавший слово, которое для него значит больше, чем просто постройка.
— Greenhouse? — переспросил он. — Glass?
— Yes. Old. Broken. But frame is alive, — сказала Элинор и тут же перевела себе мысленно: старая, разбитая, но каркас цел.
Они вышли во двор. Утро было серым, влажным, без солнца, но уже не таким холодным, как раньше. Весна медленно, упрямо пробивалась сквозь сырость.
Теплица стояла, как и прежде, перекошенная, но упрямая. Стекольщики ещё не начали работу — они должны были прийти ближе к полудню. Парусина колыхалась на ветру, закрывая выбитые стёкла.
Чжан Мин обошёл каркас кругом, не касаясь, но внимательно рассматривая. Потом остановился, присел, провёл рукой по земле внутри.
— Soil… not dead, — сказал он. — Just tired.
— Земля… не мёртвая. Просто уставшая.
Элинор приподняла брови.
— Вы понимаете в этом?
Чжан Мин выпрямился, посмотрел на неё и, словно решившись, полез в свой мешок. Достал небольшой свёрток, аккуратно завёрнутый в ткань, развязал его медленно, почти торжественно.
Внутри лежали коконы.
Небольшие, светлые, плотные. Несколько штук. Они выглядели непримечательно, если не знать, что это такое. Но Элинор знала.
— Silkworm, — сказал Чжан Мин, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто слово. — I love them.
Ли Вэньхао посмотрел на брата с лёгким упрёком и тут же объяснил:
— He… fan. Always. Since boy.
Элинор осторожно взяла один кокон в руки. Он был тёплым — или ей показалось? Нет, скорее просто не холодным, как всё вокруг.
— Вы понимаете, что это может значить? — спросила она тихо.
Чжан Мин закивал, слишком быстро.
— Silk. Thread. Time.
— Шёлк. Нити. Время.
— И терпение, — добавила Элинор. — И ошибки.
Он кивнул уже медленнее.
— Yes. Many mistakes.
Она выпрямилась и посмотрела на теплицу уже иначе. Не как на обузу, не как на очередной пункт в списке, а как на возможность, которую нельзя хватать жадно.
— Если вы останетесь, — сказала она, тщательно подбирая слова, — мы можем попробовать. Не сразу. Не много. Сначала — условия. Температура. Чистота. Растения.
Ли Вэньхао внимательно слушал. Он был человеком дороги, торговли, договоров.
— Mulberry? — спросил он. — Tree.
— Шелковица, — кивнула Элинор. — Я знаю. В Англии она есть. Но для теплицы нужны хорошие саженцы.
Ли Вэньхао задумался.
— China send. Long time. But possible.
Элинор медленно вдохнула.
— Я не обещаю быстрых денег, — сказала она прямо. — Я обещаю честную долю. Процент. Если получится.
Она специально произнесла это слово чётко, по-английски, и тут же перевела, глядя на них обоих:
— Percentage. Share.
«Процент. Доля».
Ли Вэньхао переглянулся с братом. Это был взгляд людей, которые привыкли, что им платят разово, а не предлагают участвовать.
— You… not buy us, — сказал он медленно. — You invite.
— Exactly, — кивнула Элинор. — Exactly.
Она сказала это твёрдо и без улыбки. Здесь не было места романтике. Только расчёт и уважение.
Они вернулись в дом, когда пришли стекольщики. Мужчины в грубой одежде, с ящиками инструментов, с прищуром людей, которые привыкли видеть разрушение. Элинор показала им окна, теплицу, указала приоритеты.
— Сначала жилые комнаты, — сказала она. — Потом теплица. Не всё сразу.
Один из них, высокий, с проседью в волосах, посмотрел на китайцев, потом на неё.
— Много у вас тут затевается, баронесса.
— Я не люблю делать вполсилы, — ответила она спокойно.
День прошёл в движении. Мэри убирала комнату для гостей. Джордж помогал стекольщикам таскать рамы. Чжан Мин держался рядом с теплицей, словно боялся упустить момент, когда начнутся настоящие работы. Он задавал вопросы — простые, по делу, и стекольщики, к удивлению Элинор, отвечали охотно. Человек, который интересуется ремеслом, вызывает уважение у ремесленников.
Ли Вэньхао собрался к вечеру. Его путь лежал дальше — к порту, к кораблям, к долгой дороге.
Они стояли у ворот. Элинор держала в руках список — чай, кофе, какао, саженцы лимона и апельсина.
— Лимоны, — сказала она. — Это важно. Чай с лимоном здесь станет… — она на секунду задумалась, подбирая слово, — востребованным.
Ли Вэньхао усмехнулся.
— City like new things.
— И полезным, — добавила она. — Здесь болеть нельзя.
Он кивнул.
— I will send. Slow. But send.
— Я отправлю. Медленно. Но отправлю.
— Я буду платить процент, — повторила Элинор. — Не сразу. Когда пойдут продажи.
Ли Вэньхао посмотрел на дом, потом на брата, потом снова на неё.
— Fair, — сказал он. — Honest.
Они пожали руки. Коротко. Без лишних слов.
Когда он ушёл, дом стал тише — не пустым, а сосредоточенным. Остался Чжан Мин, теплица, коконы и длинный список дел.
К вечеру пришли ещё люди.
Сначала — осторожно, словно проверяя слухи. Потом смелее.
Семья. Мужчина с крепкими руками и глазами сапожника. Женщина с узлами ткани под мышкой. Две девушки — одна старше, серьёзная, другая младше, с живым взглядом. И старуха — сухая, прямая, с вязанием в руках.
— Мы слышали… — начала женщина. — Говорят, вы ищете людей.
Элинор смотрела на них и понимала: вот оно. То, ради чего стоило терпеть взгляды и шёпот.
— Я ищу не людей, — сказала она честно. — Я ищу работу. И тех, кто хочет работать.
Они переглянулись.
— Мы умеем, — сказал мужчина. — Обувь. Платья. Чинить. Шить.
— Зарплата будет скромная, — сразу сказала Элинор. — Сначала. Но если дело пойдёт, вы будете получать процент. Долю.
Она снова произнесла это слово, уже увереннее.
— Не милость. Не подачку. Долю.
Женщина медленно кивнула.
— Это честно.
Элинор почувствовала усталость — тяжёлую, но правильную. Ту, что приходит, когда день прожит не зря.
Поздно вечером она снова сидела за столом с бумагой и углём. Схемы, списки, имена.
Теплица.
Шёлк.
Люди.
Проценты.
Она понимала: дальше будет сложно. Будут ошибки. Будут споры. Будут дни, когда захочется всё бросить.
Но сейчас, в этот момент, у неё было главное — направление.
А дом… дом был просто домом.
Старым. Сырым. Трудным.
И именно поэтому — стоящим усилий.