Дом, который умел притворяться.

«Дом, который умел притворяться»

Утро начиналось ещё до того, как дом окончательно проснулся.

На кухне уже горел мягкий жёлтый свет, включенный еще ранним утром, до рассвета — неяркий, почти заботливый, будто он боялся нарушить идиллию этого дома. Он не резал глаза, не требовал внимания, а просто был — как присутствие старого знакомого. Свет лился из-под матового абажура и ложился на поверхности ровно, без резких теней, словно кто-то заранее отрепетировал эту сцену.

Джессика стояла у плиты в домашнем халате, перехваченном поясом наспех, и помешивала в сковороде яичницу. Движения были точными, выверенными до автоматизма. Она могла бы делать это с закрытыми глазами. Хотя иногда ей казалось, что именно так она и живёт: на ощупь, по памяти, не глядя прямо на вещи, которые предпочитала не видеть.

Масло тихо потрескивало, наполняя кухню запахом тёплого завтрака. Запах был приятный и успокаивающий. Он говорил: «Тут всё идеально». Говорил это настойчиво, почти назойливо. Как человек, который слишком часто повторяет, что у него всё хорошо.

Кухня была просторной, но не огромной — именно такой, какую любят показывать в журналах для семей среднего класса. Светлые стены, шкафы из искусственно состаренного дерева, столешница без единого пятна, потому что Джессика вытирала её каждый вечер, даже если пользовались ею всего пару раз. Холодильник негромко гудел, будто напевал себе под нос, а над раковиной висело окно с тонкими занавесками, через которые уже начинал пробиваться рассвет.

На столе аккуратной линией были расставлены тарелки: хлопья, миска с нарезанными яблоками, стеклянный кувшин с молоком, кофейная кружка Тома — та самая, с едва заметной трещинкой у ручки, которую он упорно не хотел менять.

Джессика ненавидела эту кружку.

Не потому что она была треснутой. А потому что трещина была слишком похожа на символ. Маленькая, почти незаметная, но именно из таких начинаются большие проблемы. Том говорил, что она «придаёт характер». Джессика молчала, потому что понимала: спорить с этим бесполезно. Некоторые люди цепляются за свои трещины так, будто без них они перестанут существовать.

Она машинально поправила салфетку, выровняла ложки, словно этим могла выровнять и весь наступающий день.

Из ванной донёсся шум воды, затем шаги — уверенные, торопливые. Эти шаги Джессика узнала бы из тысячи. Том ходил так, будто каждая секунда стоила денег. Даже дома. Даже утром. Даже босиком.

Он появился на пороге кухни уже одетым, с закатанными рукавами рубашки и влажными после умывания волосами. В зеркале над раковиной он, вероятно, мельком проверил себя — не для красоты, а для контроля. Всё ли на месте. Всё ли подчинено.

Он бегло улыбнулся, будто эта улыбка была частью утреннего ритуала, и сразу потянулся к кофеварке.

— Доброе утро, — сказал он, не глядя, но зная, что Джессика слышит.

Он всегда говорил это именно так: не как приветствие, а как подтверждение факта. Утро. Доброе. Следующий пункт повестки дня.

— Доброе, — ответила Джессика автоматически.

Почти одновременно в кухню вошла Алиса.

Она плелась, волоча за собой школьный рюкзак, словно тот весил больше, чем следовало. Волосы были собраны в небрежный хвост, на лице — выражение тихого, сонного протеста против всего мира. Этот протест был беззвучным, но устойчивым, как хроническая болезнь, к которой со временем привыкаешь.

Алиса остановилась возле стола с завтраком, будто это место на кухне, было границей между двумя мирами: одним — где от неё чего-то ждут, и другим — где она ещё может побыть собой, хотя бы пару секунд.

Джессика поставила перед дочерью миску с хлопьями и налила молоко. Рука дрогнула — едва заметно, но достаточно, чтобы капля пролилась на стол. Джессика тут же вытерла её салфеткой. Следов не осталось.

— Ешь, — мягко сказала она. — Автобус ждать не будет.

Алиса кивнула, но ела нехотя, медленно, делая вид, что каждая ложка требует усилий. Она смотрела в миску так, будто та могла ответить ей взаимностью и предложить альтернативу — исчезнуть, например.

Том тем временем залпом выпил почти всю чашку кофе, обжигаясь, но не замечая этого. Он взглянул на часы, стоявшие у микроволновки, резко выдохнул и потянулся за пиджаком.

— Я побежал, — сказал он уже на ходу.

Он подошёл к Джессике, легко коснулся её щеки губами — коротко, привычно, как печать, подтверждающая: всё в порядке. Затем, не задерживаясь, вышел, и входная дверь мягко, почти бесшумно закрылась за ним.

Этот звук — щелчок замка — был слишком тихим. Джессика почему-то всегда ожидала, что он будет громче. Что дом хотя бы на мгновение отзовётся эхом, будто признавая: один из его обитателей ушёл. Но дом молчал.

На мгновение в кухне повисла тишина, нарушаемая только звоном ложки о край миски. Солнечный свет пробился сквозь занавески, ложась ровным прямоугольником на столе.

Со стороны это утро выглядело безупречно — словно кадр из рекламы: счастливая мать, заботливый отец, школьница за завтраком.