Дом. Самосбор.

Вороны

Время тянулось так медленно, что в какой-то момент Серёже начало казаться: оно и вовсе застыло на месте.

Он смотрел на часы, висящие над учебной доской, и чуть ли не взглядом пытался сдвинуть застывшую минутную стрелку. Помогало слабо. Стрелка как стояла на 12:42, так и оставалась.

Интересно, как долго она вообще стоит в этом положении? Понятно, что не минуту. Минута пролетела уже давно. А часы всё стоят и стоят…

12:42.

12:42.

Всё ещё 12:42…

Ну почему время всегда застревает прямо перед звонком?

Тяжело вздохнув, Серёжа отвёл взгляд в сторону. На часы смотреть уже не хотелось, на учительницу, монотонно читающую какие-то главы из учебника, — тоже. Что оставалось? Окно?

На улице всё было усыпано листьями. Осень наступила уже полтора месяца назад, но только сейчас Серёжа в полной мере ощутил её: воздух стал резче, свет — тусклее, а листья — будто чужие. Скоро малышню погонят собирать гербарии, а старшеклассников — “привлекать к труду”, как говорили взрослые. Сгребать опавшие листья, распихивать их по мешкам, нести на…

— Семёнов! — от окрика Тамары Николаевны Серёжа подскочил на месте и с ужасом посмотрел на учительницу.

Она глядела прямо на него поверх широких очков, и взгляд её не сулил ничего хорошего.

— Я для кого тут распинаюсь? — гневно спросила она. — Ну-ка, повтори последнее предложение!

На секунду Серёжа запаниковал. Он вообще не думал об учёбе. Последние минуты урока — кто вообще думает об учёбе на последних минутах? Ох, если бы сейчас прозвенел звонок. Вот сейчас. Прямо сейчас.

Нет.

На часах… всё ещё 12:42?!

Да как так-то?!

— Паша отдал яблоки Маше, а Маша отдала яблоки… — донёсся шёпот из-за спины.

Это Мишка Старилов. Его друг. Спасает утопающего. Настоящий герой.

— Паша отдал яблоки… Маше? — неуверенно пробормотал Серёжа.

— Встань, когда отвечаешь учителю, — отчеканила Тамара Николаевна, гневно глядя на него. — И говори громче!

— Паша отдал яблоки Маше, — повторил Серёжа, вставая с места.

На самом деле он и правда слышал что-то подобное и, наверное, справился бы и без Мишкиной помощи.

Но суровый взгляд Тамары Николаевны, смешки одноклассников, чьи глаза сейчас были прикованы к нему одному, — всё это разом лишило его всякой уверенности. Сейчас Серёже хотелось только одного: чтобы это поскорее закончилось и о нём все забыли.

— Степанов, — тише сказала Тамара Николаевна. — Ты же умный мальчик. Столько всего добиться в жизни можешь, а тебе бы всё ворон считать…

Она покачала головой.

А стрелка на часах, словно почувствовав, что никто за ней наконец-то не следит, незаметно подкралась к заветной цифре.

12:45.

Зазвенел звонок. Только это был не школьный звонок. Другой — более звонкий. И близкий.

Звенел…

Будильник?

Серёжа разлепил глаза и молча уставился на циферблат.

Будильник звенел натужно и очень громко, но в голове всё никак не укладывалось. Он же был в классе. Слушал Тамару Николаевну. Отвечал что-то про яблоки… про ворон…

Что такое вороны?

Странно. Он же знал это минуту назад. Перед глазами даже мелькали какие-то образы — обрывки. Чёрное. Большое. С перьями. Реальность сна ударилась о реальность настоящую и теперь рассыпалась осколками. Серёжа пытался ухватить хоть один, но получалось плохо. Сон уходил всё дальше, а настоящее подползало всё ближе.

От сна оставалось только чувство… чувство, что там всё было хорошо. И тяжёлое, липкое осознание: это был только сон.

А будильник всё звенел.

Надо выключить, а то придёт мама. Будет ругаться.

Серёжа высунул руку из-под одеяла и попытался нащупать будильник. Он не ожидал, что снаружи будет так холодно. Рука дёрнулась, и вместо кнопки он случайно сбил будильник с тумбочки.

С громким звоном и треском будильник упал на пол — и затих.

Совсем.

— Ой, — только и смог выдавить из себя Серёжа.

Тут же распахнулась дверь. Комнату залило светом из коридора, и глаза сразу резануло.

На секунду Серёже захотелось накрыться одеялом с головой. Спрятаться, как он всегда делал, когда ему было страшно. Но он быстро одёрнул себя.

“Тебе уже девять лет, не веди себя как малыш”, — повторил он слова, которые часто говорила мать.

Она стояла в проёме. Невысокая. Очень худая. И усталая.

Несколько секунд она молча смотрела на Серёжу — и на будильник, лежащий на полу.

После того как папе пришла повестка и его забрали служить в ликвидационный корпус, мама перестала ругаться на Серёжу. Она как будто… забыла про него. Не полностью, но… Серёже было трудно объяснить это даже самому себе.

Другие мамы ругались на своих детей, некоторых даже лупили. А Серёжина мама просто молчала. И это было хуже ругани. Ведь если бы она наказывала, Серёжа хотя бы понимал: он сделал что-то плохое, его наказали — а потом простили. Всё. Кончилось. Мама снова любит.

А так…

Она молчала.

— Отопление выключили, — сказала она наконец. — Одевайся теплее.

Мама зашла в комнату и, опустившись на корточки, подняла будильник. Повертела его перед глазами, потом поставила обратно на тумбочку.

— Сломался, — едва слышно прошептала она.

Серёже снова захотелось спрятаться под одеяло. Ему стало так стыдно. Он ведь всегда всё ломал. Или делал неправильно. Или забывал что-то сделать.

Когда папа уходил, он сказал Серёже, что теперь Серёжа будет мужчиной в доме. Но папа ничего не ломал — наоборот. Он чинил вещи. Даже собирал новые. И мама рядом с ним улыбалась.

— Завтрак уже готов, — мама поставила будильник на полку. Стекло треснуло, а стрелки безвольно повисли на цифре шесть. — Одевайся теплее, — повторила она и, напоследок, дёрнула шнурок выключателя.

Загорелась грязная лампочка, висящая под серым бетонным потолком.

Комнатка была небольшой, но тут вполне помещались раскладное кресло, на котором Серёжа и спал, шкаф с одеждой и всяким барахлом, тумбочка и письменный стол со стулом, за которым он делал уроки.