Дом ворона и розы

Дочь ювелира. Глава 1.

В городе Солей никогда не шёл дождь.

Эша знала это точно - не потому, что изучала летописи или верила в древние легенды о заклинателях неба. Просто за семнадцать лет её жизни вода с неба падала ровно трижды. Первый раз - когда умерла мать, и отец сказал, что даже небеса плачут по ней. Второй раз - когда сгорел рыночный квартал, и пепел смешался с водой, превратив улицы в месиво и сточных ям что сливались вместе с грязью пачкая ноги и одеяния. Третий раз она не запомнила - была слишком маленькой и от грома молний начала заикаться.

Сейчас за окном мастерской золотилось вечное лето. Солнце плавило медь на крышах, стекало горячим воском по черепице, путалось в виноградных листьях, что оплели стену соседнего дома. Воздух дрожал над булыжной мостовой, и даже тени казались ленивыми - они не спешили уползать от зноя, растягивались на камнях, как сытые коты.

Эша сидела на низком табурете у раскрытого окна и зашивала подол.

Ткань под пальцами была тяжёлой, прохладной - настоящий шёлк, такой мягкий, что его хотелось потереть о щёку, и одновременно настолько плотный, что игла входила с тихим, почти музыкальным свистом. Стежок. Ещё стежок. Ровно, часто, как бьётся сердце испуганной птицы.

Платье пахло чужим.

Не плохо - просто иначе. Духами «Ночная роза», смешанными с удом и чем-то сладковатым, приторным, отчего слегка першило в горле. Эша знала этот запах. Она знала запахи всех постоянных клиенток отца, потому что каждый раз, когда они приносили вещи на починку, в мастерской ещё долго витал шлейф их парфюма и иногда не самого приятного.

Графиня Кортез пахла морской солью и йодом - странно для женщины, которая, по слухам, боялась воды.
Госпожа Вайс - лавандой и старой бумагой.
Мадам Руссо - фиалками и почему-то мятным чаем.
А Лианелла Альба пахла розами.

Не теми, что растут в садах - пыльными, чуть горьковатыми. Её розы пахли дорого. Концентрированно. Так, что хотелось зажмуриться от едкости.

Втянув воздух Эша зажмурилась и воткнула иглу глубже, чем следовало.

- Ты проколола палец, - раздалось за спиной.

Она вздрогнула, но не обернулась. Отец всегда подходил бесшумно - тридцать пять лет работы с хрупкими камнями и тонкими цепочками приучили его двигаться так, чтобы не создавать лишнего шороха.

- Я заметила, - отозвалась Эша и сунула палец в рот.

Медь. Тёплая, солоноватая. Совсем не похожая на холодный блеск драгоценностей, которые окружали её с детства.

Отец сел напротив. В его руках была оправа для колье - серебро, жемчуг, пара крошечных изумрудов. Пальцы, покрытые сетью тонких шрамов, двигались с ювелирной точностью, вправляя камень в гнездо.

- Красивое, - сказала Эша, кивнув на колье.

- Дорогое, - поправил отец. - Красота - понятие растяжимое. А стоимость всегда конкретна.

Он говорил это сотни раз. Эша могла бы продолжить фразу с закрытыми глазами: «Камень стоит столько, сколько за него готовы заплатить. Твоя задача - сделать так, чтобы платили больше».

Но сегодня отец молчал. Только смотрел, как она зашивает подол, и в светлых глазах плескалась усталость.

- Лианелла Альба, - произнёс он наконец. - Примерно твоего возраста.

- Я знаю.

- Её выдают замуж. За принца Астерии.

- Я слышала. Вся столица гудит.

- Жемчуг на подоле порвался вчера на примерке. Она сказала, что платье проклято, разрыдалась и убежала.

Эша подняла голову:

- Ты видел её слёзы? А её вид до боли скорбный...

- Я видел её спину. Этого достаточно, чтобы понять: девушка не хочет замуж.

Эша промолчала. Ей не было дела до чувств аристократки, которая носила платья стоимостью с их мастерскую и плакала от того, что выходит за принца. Она прикусила язык, чтобы не сказать это вслух - отец не любил, когда она позволяла себе колкости в адрес клиентов.

- Ты закончишь сегодня? - спросил он.

- К вечеру. Им нужно к утру?

- К полуночи. Завтра на рассвете - отъезд в Астерию. Они хотят, чтобы платье висело в карете, когда она будет прощаться с городом.

- Романтично, - Эша не смогла сдержать иронию. - Висящее платье вместо живой невесты.

Отец не ответил. Он снова склонился над колье, и тишину в мастерской заполнил только тонкий звон инструментов.

Они жили здесь же - в двух комнатах позади мастерской. Кухня, где пахло всегда сухарями и сушёной мятой. Спальня отца - узкая, простая, с единственной иконой в углу. И комната Эши, которую она называла «своей башней», хотя та больше походила на чулан: окно во внутренний двор, кровать, стул, стол, заваленный эскизами.

Настоящие украшения здесь не хранились. Всё, что имело цену выше пяти серебряных, отец запирал в сейф, вмурованный в стену мастерской. Эша не обижалась. Она привыкла жить среди фальшивок - учебных муляжей, бижутерии для небогатых невест, эскизов, которые никогда не станут металлом и камнем.

Но иногда, когда отец уходил по делам, она доставала из-под кровати потрёпанную шкатулку и перебирала своё маленькое сокровище.

Стеклянный шарик с вкраплением синей фольги - «сапфир для бедных».
Медное кольцо, которое она сама спаяла в двенадцать лет - кривое, с обломанным «камнем» из цветного стекла.
Зажим для вуали - самое дешевое серебро, настоящий, купленный отцом на совершеннолетие.

Она никогда его не носила. Боялась потерять. Боялась, что слишком привыкнет к весу настоящего металла на пальцах и разучится отличать подделку от оригинала.

Отец учил: «Хорошая подделка лучше оригинала, если не знать, куда смотреть».

Эша знала, куда смотреть.

Она смотрела на огранку - у дешёвых камней грани слишком острые, их не полируют до идеальной гладкости. Смотрела на цвет - настоящий сапфир никогда не бывает равномерно синим, в нём всегда есть прожилки, тени, глубина. Смотрела на вес - подделка всегда легче, даже если это качественный фианит.

И ещё она смотрела на руки заказчиков.

Богатые люди носили свои богатства иначе. Они не прижимали кольцо к груди, проверяя, не украли ли его. Они не облизывали пересохшие губы, когда расплачивались. Они не оглядывались на пороге мастерской, боясь, что их догонят и скажут: «Это подделка, верните деньги».