Дорога в Чосон

Лица и маски. День первый

В Японии существует поверье, что ласка (самый маленький зверь из куньих) никогда не может пройти по своей тропе, если она хоть однажды была перекрыта человеком.

朝鮮鼬の道

Дорога в Чосон

(оригинальный перевод «Чосон: дорога ласки», Joseon: the road of weasel)

***

Солнце, медленно поднимаясь из вод залива после ночного купания, показало над морем свой верхний край.

В порту, не спящем даже в самые темные и глухие ночи, уже вовсю слышался плеск воды под ударами весел и шестов, скрип канатов, окрики рабочих и стук просоленных морской водой гэта[1] о деревянные настилы. Город же, неспешно поднимающийся на вершину горы, едва начал просыпаться, и сизыми лентами стекающий к морю туман властвовал над улицами. Позади портовых складов, среди смрада рынка и пристани, чернел квартал бедняцких лачуг – его обитатели ждали солнца, никогда не расщедриваясь на масло для ламп и никогда не просыпаясь до рассвета. И только со двора крохотного, покосившегося домишки под сенью громадной шелковицы с самых сумерек слышались непрерывный топот босых ног, стук дерева о дерево и тяжелое дыхание, порой прерывающиеся звуком падения.

— Сэнсей, я не могу больше, — подросток лет четырнадцати, в одном исподнем, с коротко остриженными, прилипшими к вспотевшему лицу волосами, опустил дзё[2] и устало оперся об него, тяжело выдохнул.

— Меня это не разжалобит, — тренирующийся с ним мужчина, такой же полуголый и взмокший, опустил свое оружие, поправил перематывающие ладони ленты. Его дыхание также сбилось, захрипло, но голос оставался тверд. — Если здесь ты просишь о мягкости, то что ты будешь потом просить у своего врага? Того же?

— Простите меня, сэнсей, — мальчишка вновь поднял дзё.

— Ты должен просить прощения не у меня, а у собственной совести, — мужчина окинул ученика равнодушным, безжалостно оценивающим взглядом и тут же, один за другим, сделал три выпада. — Прося отдыха, ты проигрываешь сам себе.

Мальчишка отбил каждый, но всякий раз отступал, и спустя еще пару ударов учитель оттеснил его в угол двора. Ученик стиснул зубы, не пуская наружу гневный рык, тверже сжал свое оружие. Тяжелый тренировочный посох скользил в мокрых ладонях, вопреки повязкам на них. Со свистом и хрипом воздух врывался в глотку, жар безнадежно сбитого дыхания колол под ребра. Злость, какую мальчишка так старательно сдерживал, помня о наставлениях всегда сохранять разум холодным, клокотала и бурлила, не находя выхода, вместе с усталостью и ноющим чувством в подреберье сбивала дыхание. И когда под спиной ощутилась холодная, сырая от ночной росы доска забора, злость вырвалась наружу и забурлила потоком. Отчаявшись, ученик с криком бросился на учителя, как бросается дикий зверь.

Мужчина рукой перехватил занесенный для удара дзё, пнул мальчишку в грудь. Тот не удержал равновесия и, отклонившись назад, резко сел на землю. Вместе с дыханием, вместе с силами этот постыдный пинок выбил из него и злобу.

— А вот теперь тренировка окончена. И сейчас послушай меня, Хико, — учитель прислонил оба дзё к забору, отошел к центру дворика.
— Слушаю, сэнсей, — мальчишка коротко поклонился, с тяжелым вздохом смахнул со лба капли пота.
— Первым делом встань, когда я с тобой разговариваю.

Хико послушно поднялся, не обращая внимания на ноющие от усталости ноги и боль в ушибленных местах, обреченно опустил голову.

— Я слушаю, сэнсей, — повторил он.
— Сегодня ты допустил много ошибок. Ошибка первая, — учитель принялся расхаживать взад-вперед, меряя шагами пустой дворик, от стены одного соседнего дома к другому, — в том, что ты еще до начала тренировки не был к ней готов.

Пять шагов от стены до стены.

— …ошибка вторая в том, что ты слишком сильно хотел победить, — голос мужчины, мягкий, негромкий и низкий, в иной миг мог бывать тепел как родительские объятия, но сейчас каждое слово звенело сталью.

Пять шагов, в другую сторону, от стены до стены.

— …ошибка третья в том, что ты дал волю своему гневу, когда это не было нужно.

Три шага, от стены на середину.

— …ошибка четвертая в том, что ты неверно оценил собственные силы и навыки, тратя излишне много сил на удары, которые не принесли бы тебе победы, но не вкладывая те силы в движения, в самом деле стоящие того. И ошибка пятая в том, что ты был слишком недоволен собой.
— Это все? — Хико закусил готовую постыдно задрожать нижнюю губу.
— Нет. В прошлый раз ты победил меня, и слишком сильно обрадовался этому, — учитель шагнул к лежащему у крыльца полотенцу, принялся невозмутимо вытираться. — Ты стал думать о том, что враг может поддаться тебе, перестал быть безжалостен к нему, и от этого перестал быть безжалостен к себе.

— Это все? — уже безо всякой надежды, уныло спросил ученик.
— Нет, — учитель повернулся спиной к нему и начал сматывать с запястий и ладоней тренировочные ленты.

Огонек в лампе над входом слабо заколыхался от тяжелого вздоха.

— Что я еще сделал не так?
— Я не видел правильной работы ладони и пальцев, — не оборачиваясь, заметил учитель. — Ты мог бы гораздо лучше держать дзё, и удары могли бы получаться сильнее и точнее. Но эта твоя оплошность происходит из предыдущих, поэтому исправить ее просто. Остальное слишком мелко, чтобы обращать внимание сейчас.
— В прошлый раз вы сказали, что откажетесь меня обучать, если я допущу пять ошибок, сэнсей, — Хико проглотил готовый вырваться всхлип, поднял голову, дабы изобразить хотя бы видимость достоинства. Сердце, казалось, пропускало каждый второй удар. — Это значит, сегодня была наша последняя тренировка?
— Еще нет, но наши занятия близятся к концу, — мужчина смотал и отложил в сторону ленты, потянулся к своей одежде. — И я уже много раз повторял — не называй меня так. Я не настоятель храма, и не многим превосхожу тебя в мастерстве. Считай меня старшим братом, если хочешь, чтобы я стоял выше тебя, но и в этом нет смысла. Я всего лишь твой друг и не смогу заменить тебе ни семью, ни родину.

Лица и маски. День второй

Рыжие пальцы солнца проскользили по стоящим в гавани кораблям, зажгли светлые паруса ярким пламенем, откинули тени мачт на портовые склады, разбив их на причудливую мозаику. Посольское судно покачивалось на ласковых волнах, убаюкивая оставшихся там вместо команды воинов.

Черная тень вновь пробежалась по позолоченной рассветом палубе и скрылась на корме. Через пару мгновений в трюме загорелась лампа. Те пятеро были уже готовы.

— Мы идем к дому в гавани, он отмечен третьим на карте. Вы выучили ее? — командир брезгливо оглядел закутавшихся в серые плащи воинов, на японский манер пересобравших волосы и упрятавших мечи под одеждой.
— Насколько это было возможно, — тот мужчина с китайской манерой говорить поспешно склонил голову в поклоне.

Едва ли командир ждал такого ответа.

— Что значит «насколько возможно»? — и без того обезображенное ожогом лицо исказилось звериным оскалом, голос закреп до гневного рыка. — Осмельтесь отвечать как подобает, или выучили, или нет!
— Простите, господин, но для одной ночи и одной лампы эта задача невыполнима, — воин перед ним еще ниже склонил голову.
— Будете объяснять это, когда заблудитесь, — командир остыл, безнадежно вздохнул, но под пятью скрестившимися на нем взглядами оскалился вновь. — Чего смотрите? Мы пойдем в город, найдем человека, ваша задача — выследить его, запомнить и научиться выискивать его в толпе безошибочно! Вам ясно?

Все пятеро дружно склонили головы и вслед за командиром вышмыгнули из трюма наружу, в струящееся по гавани золото нарождающегося рассвета.

Утро разгоралось вовсю, когда шестеро уже достигли отмеченного дома и затаились за глинобитной стеной барака. Косые лучи солнца лезли в щели меж стен лачуги, вычерчивали на ней силуэты деревьев, соседних зданий и тех шестерых, чья цель была непонятна для них же самих.

Но вот из лачуги выскользнул бедно одетый мужчина, поправил закрывающую голову круглую тростниковую шляпу. Ю не сдержался и презрительно хмыкнул, оглядывая ссутулившуюся, закутанную в какие-то жалкие обноски фигуру.

— Зря ты так… — прошипел его сосед, — гляди, как высок и широк в плечах. Даже если он не умеет драться, может оказаться серьезным противником.
— Плохая шутка. Таскает тяжести — не значит, что может дать отпор, — Ю, оценив разворот скрытых за поношенной курткой плеч, недоверчиво поджал губы. — Ты же не хочешь драться в открытую, один на один, да еще и предлагая на выбор оружие для защиты?
— А жаль, — его сосед поджал губы, лицо его посуровело. — Я воин, не убийца.
— Не жалей, — подал голос командир, — ты еще сможешь успокоить свою совесть и устроить пару хороших боев. Вы все запомнили его в лицо? Завтра пойдете на его поиски сами. Я вас оставляю, проследите за ним.
— Вы когда-нибудь скажете нам напрямую, что от нас требуется? — прошипел Ю. Мысли о том, сколь тяжело будет им всего пятерым искать незнакомца в чужом городе, мужчина с горечью проглотил.
— Да, если до тех пор вы не разучитесь держать меч. Не давайте ему приближаться к посольству, и хватит с вас, — командир отшагнул от пятерых и, сплюнув в пыль, сердито зашагал к гавани.

Пятерым ничего не оставалось делать, как растянуться цепью и двинуться следом за человеком, назначенным им мишенью. Ю, шедший первым, всего в паре десятков шагов, изо всех сил удерживал видимость праздношатающегося, почти лениво оглядывая двигающуюся впереди фигуру. Неприметная одежда, чуть сутулая, как и у любого простого горожанина, спина, никаких резких, заметных движений… слишком легко было потерять мишень в толпе, на незнакомых улицах, среди казавшихся одинаковыми рук, голов, шляп и спин.

Еще несколько членов команды растворились в толпе, редким разомкнутым кольцом охватывая мишень и отслеживая путь. Они уже не проклинали своего командира, повседневная скука уступила место азарту гончего пса, идущего по еще теплому следу. Он шел на рынок. Здесь можно уже не прятаться, следовать едва не на расстоянии протянутой руки.

— Линг, стой, — когда оборванец, остановившись, перекинулся парой слов с каким-то прохожим и скользнул в приоткрытую дверь лавки, Ю остановился и перехватил нагнавшего его воина. Чтобы чужая речь не всколыхнула всю толпу, пришлось говорить на китайском. — Он будет здесь весь день, я это точно слышал. Мы можем пойти развлечься, а дальше просто найдем его здесь снова. Я теперь эту шляпу узнаю из тысячи таких же.
— Ага, если он не поставит заплатку на ту дырку слева, — хмыкнул Линг.
— Поставит — найду его по самой заплатке, по походке, по росту, в конце концов. Здесь таких по пальцам пересчитать. Только как какой-то босяк заработал на сытую жизнь своему отпрыску? — Ю осторожно огляделся в поисках остальных своих людей, и, разглядев троих, вновь развернулся к Лингу. — Видно, что его с детства хорошо кормили. Ты-то его запомнил?
— Чои вот тоже хорошо кормили, да ростом не вышел, — тот с ухмылкой качнул затылком в сторону третьего воина, круглолицего, складного и невысокого, с нарочитой беззаботностью пялящегося на ломящиеся лотки со свежей рыбой. — И не такой уж он высокий. И правда заметный, но каждый раз подбираться придется.
— Передо мной у него преимущество в длине рук. Если встретимся один на один… — Ю поджал губы. Сражаться с незнакомым человеком, ни за что, просто исполняя приказ и даже не зная его смысла, мужчина не хотел. Только вот выбора у него просто не было.
— Ты веришь в ту чушь, которую нес Ясу? — скривился Линг. — Да он просто дал нам повод сбежать из трюма!
— Уже не считаешь его столь жестоким?
— Я не говорю, что он сделал это намеренно. Командир не производит впечатление умного человека.
— Знаю, — еще один воин, как бы невзначай подошедший сзади, презрительно хмыкнул, — ты в нем только жареную селедку видишь.
— Но сильную селедку, — заметил Линг.
— А на кого поставил бы — на селедку, или на этого бродягу? — глумливо улыбнулся еще один, приметивший, как остановился командир.
— На Ясу. Он мастер.
— Когда же он успел надавать тебе по шее? — засмеялись остальные.
— Сплюнь, — Ю кинул еще один взгляд на Чои, но решил его не трогать. После того, как распустили отряд, он единственный не нашел себе военной службы по душе, мыкался то там, то там, пока не женился на овдовевшей хозяйке трактира — и возня с едой вдруг так захватила прежнего элитного бойца, что лишь воссоединение отряда выволокло его из-за очага. И остальные воины глядели на него, одного из всех счастливого и нашедшего свое место, с отеческой скупой жалостью и восхищением. Пусть уж дальше любуется здешней диковинной рыбой.
— Знайте, вы все умрете, — прошамкали вдруг совсем рядом на корейском, ничего не выражающим, глухим старческим голосом. Наемники, до этого прилежно глядящие на дверь лавки, все разом обернулись.

Лица и маски. День третий

Туман, поднявшийся с моря и липкими холодными пальцами опутавший город, многих оставил в своих домах. Харчевня, всегда забитая до отказа, почти пустовала сейчас, и двое все так же ели свой рис у дальнего столика. Лишь трактирщик пару раз кинул равнодушный взгляд в их сторону, остальные посетители увязали в ленности и покое точно муха в паутине.

— Как думаешь, Бендзиро, сегодня те бродячие собаки придут? — Чжоу, закидывая в рот очередную порцию, лукаво указал глазами на вход.
— Судя по тому, как медленно ты ешь, тебя это не волнует. Так зачем спрашиваешь? — Бендзиро напрягся, по красивому гладкому лицу пробежала тень.
— Может быть, я их и жду.
— Что? — юноша чуть было не подавился рисом.
— Тогда было весело. Может быть, и сегодня что случится, — пожал плечами мужчина.
— Чжоу, ты чокнутый, — Бендзиро, прокашлявшись, проглотил вставший поперек горла комок. — Решил собрать неприятности со всего города на одну свою голову?
— Решил, — нищий хмыкнул, запустил руку в карман, подшитый на внутренней стороне куртки, убеждаясь в целостности его содержимого, — хочешь жареных креветок?
— Откуда у тебя деньги? Не шути с моим желудком о креветках, — Бендзиро, по правде, достаточно голодный, обиженно насупился. Подобное искушение было большим, чем он мог простить и спустить другу.
— После представления, которое было позавчера, хозяин этой забегаловки обещал накормить нас как следует. Я вот не собираюсь до самой смерти жрать один рис.
— Но… — Бендзиро открыл рот.
— Я сейчас, — не слушая возражений друга, Чжоу направился к трактирщику. Мужчины о чем-то пошептались, и в следующее мгновение босяк, сияя торжествующей улыбкой, понес к столику поднос, полный разнообразных кушаний, и жареных креветок в том числе.

Бендзиро, не сдержавшись, облизал губы и сглотнул слюну, которой моментально наполнился рот. Сколько лет прошло с тех пор, как он предыдущий раз нормально поел? Сейчас это было не важно. И воспоминания о прошлой жизни, когда-то цеплявшиеся за мельчайшие пылинки ушедшего, юношу уже не страшили. Куда тяжелее стало уговорить живот не урчать. Миски с рисом были брезгливо отставлены в сторону.

— Он здесь?! Этот несчастный здесь?!

Все посетители как один повернули головы на звук.

В дверях стоял тот самый ронин. Синие вены бугрились на руках, сжимающих обнаженный длинный меч, искаженное гневом лицо застыло маской демона.

Бендзиро с сожалением покосился на заколоченное бамбуковыми рейками и затянутое бумагой окно.

— Где этот кусок свиньи?!
— Я здесь, господин, — Чжоу отставил свою миску, ссутулившись и подобострастно кланяясь на каждом шагу, засеменил навстречу воину.
— Я пришел, чтобы убить тебя, — сквозь зубы выплюнул мужчина со шрамом. Злость, до этого клокотавшая где-то под печенью, уходила, уступая место холодному презрению. — Гордись тем, что тебя ставят в известность об этом. Из какой ты артели, тищий?
— Постойте, господин, постойте… — лицо Чжоу исказила гримаса страха, он попятился, полез в карман, — я извиняюсь за то, что произошло… понимаю, слова не искупят вину… вот, я собрал деньги.

Ронин презрительно хмыкнул, но не смог скрыть блеск глаз, когда загорелые пальцы нищего начали теребить кошель с, судя по звону и форме, приличной суммой. Но вот, в очередной попытке развязать излишне туго затянутую тесьму, бедняк слишком сильно дернул, и… закинул кошель на потолочную балку, да так, что его даже не оказалось видно снизу.

В этот раз ронин смеялся вместе со всеми, ровно до следующих слов.

— Вы ведь достаточно сильны, чтобы забрать его сами, господин… — и Чжоу отступил в тень, к стойке, около которой в ожидании заказанной еды собрался народ.

Под нестройные смешки, на время сменившие дружный хохот, ронин начал свои бесплодные попытки допрыгнуть до денег или зацепить их мечом. Однако быстро уяснил, что не достанет никоим образом, и вновь развернулся к босяку. Тот около стойки с ленивым видом жевал жареную креветку.

— Ты! Опять издеваешься надо мной?! — он с угрозой уложил ладонь на рукоять меча.
— Я не виноват, что столь почтенный господин предпочитает твердо стоять на земле обеими ногами, — с завидным спокойствием босяк пожал плечами.

И вновь смех.

— Прекрати! — ронин предостерегающе выдвинул меч до середины. — Или ты сейчас же достаешь эти деньги, или...
— Или вы убьете меня, да? — нищий участливо наклонил голову. — Убивайте. Думаете, я смогу достать их? Раз уж столь замечательный человек, как вы…

Под очередной взрыв смеха ронин с утробным рыком метнулся к стойке. Люди расступились, оставляя нищего наедине с воином. Чжоу извиняюще, заискивающе улыбнулся, поклонился, отдал нанизанную на палочку недоеденную креветку ближайшему соседу.

— Вы сами виноваты, господин, — он покорно опустил голову. — Деньги ваши, теперь я не имею права к ним прикасаться…
— Послушай меня… — мужчина начал медленно, плавно поднимать меч, этим движением словно разрезая звуки, напряженное молчание закачалось под крышей трактира. — Я мог бы стерпеть один раз, тогда я был лишь наказан за свою глупость. Но дважды — это слишком. Наглецы, подобные тебе, долго не живут.

На лице бродяги не дрогнул ни один мускул, лишь глаза заворожено следили за блеском клинка, будто все это было лишь игрой, которую можно в любой момент прекратить. Ронин сделал шаг вперед. Нищий словно очнулся, взглядом затравленного зверя окинул харчевню, сделал шаг назад, почти упираясь спиной в стойку.

Лица и маски. День четвертый

Легкая жемчужная дымка на стыке моря и неба извещала о приходе нового дня. Теплый воздух неспешно тек от берега вглубь города, еще закрытого тенью нависающих холмов, и от этого ярче казалась полоска тумана, отражавшая еще невидимое солнце. Ночной холод еще долго не уйдет с этих мест.

Двое встречали рассвет, сидя на маленькой свободной от леса полянке на склоне горы Рокко, откуда одинаково легко было глядеть и на запад, и на восток. Юноша с бритой головой кутался в плащ поверх желтого монашеского одеяния, растерявшего дневную яркость, а его спутник скинул одежды, оставаясь обнаженным на холодном ветру. Он дрожал, кожа стянулась, мелкие волоски на руках и ногах стали дыбом. Но на лице была блаженная улыбка, глаза умиротворенно закрыты.

— Скоро наступит лето, — мужчина вздрогнул от чуть более сильного касания ветра, улыбка сперва исказилась, а затем слетела. — Станет жарко. Я хочу запомнить весну, чтобы скоро радоваться жаре
— Но я ведь не спрашивал, зачем… — монах скосил глаза на собеседника.— Нет, — усмехнулся тот, поймав на себе взгляд, вновь зябко передернул плечами. — Но ты думал. Всякий бы на твоем месте думал. Ты считаешь меня мудрым и сильным, прислушиваешься к моим словам. Ты думаешь, что я медитирую, не чувствуя холода, погрузившись в себя. Это ведь так?
— Зная вас, я не предположу ничего другого, — неуверенно отозвался монах, плотнее закутался в свой плащ. — Сколько рассветов мы уже встречаем вместе…
— Жизнь никогда не является тем, чем кажется, запомни, — мужчина распахнул глаза, уставился в неподвижное, темное море, спящее на западной оконечности бухты. — Она всегда именно то, что есть. Конечно же, мне холодно. Я ненавижу этот ветер, который дует в голую спину и не дает нормально дышать, я ненавижу эту гору, которая слишком низка, чтобы до нее дошло солнце, я ненавижу солнце, которое так медленно поднимается по небу. Я думаю о том, как будут ныть застуженные суставы, о том, где придется доставать мазь, я думаю о том, когда же наконец потеплеет. Мне не все равно. Мне плохо. Но что в этом такого? Зато в пору жары, здесь же встречая закат и кутаясь в плащ, как у тебя, чтобы солнце не обжигало, я буду вспоминать, как сегодня сидел на этом же месте и вспоминал прошлую осень. Я люблю осень.
— И осенью вы ни о чем не жалеете и ничего не вспоминаете? — губы монаха тронула легкая улыбка.
— Осенью я вспоминаю зиму и жалею о том, что скоро она наступит и я не смогу приходить сюда и смотреть на закат и восход, — мужчина перевел взгляд на восток, где среди тонких лент тумана золотом остро блеснул край восходящего солнца. — В этой жизни всегда есть место горечи, но горечь целебна. Нет ни одного лекарства, что было бы сладким.
— Но зачем печалиться, если жизнь — лишь миг? — беспечно протянул монах, но собеседник, безошибочно слыша в его словах заученный, но не понятый постулат, улыбнулся в ответ. — Нужно радоваться каждому новому дню, ведь, что бы ни случилось, он прекрасен.
— И что бы ни случилось, всегда есть повод для грусти, — возразил он в ответ. — Так что в ней такого? Просто чувство, приходящее и уходящее. Жизнь — миг, но этот миг долог, когда ты осознаешь его скоротечность, — мужчина зябко поежился, потянулся к сложенной рядом одежде, но тут же с гримасой боли отдернул руку, — холодно.
— Так почему вы не оденетесь? Поберегите свое здоровье.
— А если бы было не во что? — усмехнулся мужчина.
— Я могу отдать вам свой плащ, — монах потянулся было к вороту, но был остановлен взмахом руки.
— А если бы и тебя не было? Я уже бессчетное число раз терпел погоду, по которой не был одет как надо, — мужчина скользнул равнодушным взглядом по лежащей в траве одежде. — Порой просыпался среди ночи и из-за инея на ресницах не мог открыть глаз. Промокал под дождем, идущим день и ночь, и приходилось раздеваться и бегать, чтобы согреться. Что я мог изменить? Ничего. Так какое мне дело до простого весеннего ветра?

Монах посмотрел на зеленовато-лиловое светлеющее небо. Начинали петь птицы, умолкало далекое кваканье лягушек. Новый день давал новый путь готовым принять его и новый выбор готовым сделать его.

— И все же… — он прервал затянувшееся молчание, — мне было бы проще вас понять, если бы вы медитировали. Я знаю вас не так долго, но я успел услышать уже многое… вы умеете принимать трудности, как настоящий приверженец Дзен, но не верите в карму. Вы не синтоист, не соблюдаете многих ритуалов, но никогда не оскверняли прибежище ками. Вы не христианин, но так же, как они, считаете добровольный уход из жизни непростительным. Вы не принадлежите ни к одной из известных мне сект, в этом я уверен точно. Я ни разу не слышал от вас слов о Будде, ками, Дао или христианском Боге. Так во что же вы верите?

Мужчина сидел молча и недвижимо, как статуя — а затем плавным, мягким движением развернулся к собеседнику, приподнял уголки губ.
— А разве человек должен верить, чтобы жить?
— Разве можно не верить ни во что? — покачал головой послушник. — Разве нет ками? Нет кармы?
— Я верю в себя. И когда что-то идет не так, как мне бы хотелось, я уже знаю, кого в этом винить, — мужчина вновь отвернулся к морю, все же накинул куртку на продрогшие плечи. — И поэтому мой выбор — это только мой выбор.

Первые лучи солнца, покрыв позолотой зеленые воды залива, коснулись лежащего у моря города.

***

Поднявшееся солнце нагревало высокомерно вздернутые черепичные крыши, но под деревьями воздух был еще достаточно прохладен. На отцветших вишнях молодая зелень играла с ветром, пели птицы. Далеко в небе — чайки.

Не те чайки, которых обучают носить секретную почту.

— Ким, ты уверен в своих словах? — старик скучающим взглядом окинул выходящих из храма людей. Бессменный слуга, опустив голову в поклоне, стоял рядом.
— Да, господин.
— Но что будет, если он поймает нас на лжи?
— Он должен уже сейчас привыкать к тому, что у одного слова может быть много разных значений. Если он лишь похож — эти слова должны дать ощущение власти в руках, а я не знаю человека, который бы по доброй воле выпустил такую добычу. Но если же мы и правда нашли сына вана, после этих слов ничто не удержит его здесь.
— Ты рискуешь, Ким. Ты рискуешь всем, что только есть у тебя и меня. Я не пойду на это. Ты слишком увлекся поиском слабых мест, чтобы думать о возможном ударе в ответ.
— Воля ваша, господин. Тогда нам остается и правда ждать этой дурной вести.
— Помолчи, Ким! Упаси нас от этого…
— Вон он. И он… — слуга напряженно замер и тут же скользнул в тень, — идет сюда.

Лица и маски. День пятый

Розоватые прозрачные облака распластались по небу, под которым раскинулся город. Вершина Рокко куталась в туман, к утру не рассеявшийся, а лишь слегка побледневший. За стены квартала удовольствий уже спешили люди. Миловидная девушка в одеянии гэйся привычно вышла к чайному домику – прислужница только что сообщила, что ее будут там ждать. И вот, на мощеной тропинке раздались шаги.

— Зачем ты пришла сюда? — гэйся кинула сердитый взгляд на приблизившуюся к ней высокую стройную фигуру, подождала, пока та окажется достаточно близко, и раскрыла большой цветастый зонтик, прячась от любопытных глаз.
— Мне нужна твоя помощь. Есть человек, чья жизнь и свобода зависит от меня.
— В моих ли силах чем-то помочь? Кто я такая, чтобы просить меня? – гэйся, вопреки кротости слов, поглядела на собеседницу с вызовом, с затаенным в зрачках раздражением.
— Я бы не просила, если бы этот человек когда-то не спас меня. Ему на самом деле нужна защита. Я следила за ним несколько дней. Это правда дрянная история, и мой меч и жалкие навыки ничем не помогут, - собеседница, удивительно высокого роста, однако миловидная, умоляюще сложила ладони и склонила голову. Ее красивое, из гладких строгих черт лицо, страдальчески покривилось, разом лишаясь своей красоты.
— Все мужчины, когда оказываются беспомощны, просят помощи у женщин, да? — гэйся надменно фыркнула, покрутила в руках ручку зонтика с таким видом, будто лишь она не давала вконец рассердиться и уйти.
— Сайюри, прошу тебя…
— Не понижай голос, иначе могут заметить не только женское кимоно и парик. И держи голову ровнее, когда ты поднимаешь подбородок, становится видно кадык, — девушка проводила взглядом удаляющегося клиента с одной из местных работниц под руку, вновь повернулась к собеседнику. — Сейчас они пройдут, и можешь расслабиться.
— Я не виноват, что родился мальчиком… — юноша в одеянии юдзё тихо прокашлялся, поправил воротник нижнего кимоно, вытянул шею и чуть опустил голову На миг на лице его сквозь румяна и пудру, сквозь обычное выражение услужливой приветливости вновь мелькнула гримаса страдания. — Так лучше?
— Если ты будешь напрягаться, подумают дурное, — Сайюри с укором заглянула ему в глаза, сама поправила на нем пояс и парик. – Дорогой братик, мне каждый раз горько видеть тебя в подобном виде, но я смиряю свою печаль, зная, ради чего ты это делаешь. Ты ведь научился держаться естественно, что стряслось.
— Как же, притворишься женщиной, когда пьяные воины тебя зажимают в подворотне и пытаются нащупать грудь, — юноша брезгливо сплюнул в траву. Не справившись с собой, коротко вздрогнул и растер ладонями плечи, но тут же спешно выпрямился. — будь на то моя воля, я каждому из них отрубил бы сначала мужской инструмент, а затем и голову.
— Они не хотели платить, да? — девушка усмехнулась, прикрыв рот рукавом. Чувства брата она не могла не понимать, болью отзывалось в девичьем сердце то, как он переступал через себя, дабы спасти жизнь и будущее ей. И оттого желала отвлечь его даже самой глупой и пошлой шуткой, пусть лучше сердится на нее, чем сохраняет горечь и гнев в себе. — Или они были старые, обрюзгшие и противные? Не то, что твой дружок-китаец, такой высокий, крепкий и красивый. Сколько уже ты мечтаешь, чтобы он овладел тобой?
— Сайюри, замолчи. Если б я носил меч, я бы уже отрубил тебе голову, — проворчал юноша, огляделся и, не заметив никого поблизости, перехватил ручку зонтика и поднял ее повыше, опасаясь за шпильки в своем парике.
— Но тот самый твой дружок вымыл тебе голову с мылом и вытравил оттуда кодекс чести самурая? — не стесняясь, захихикала гэйся.
— Сайюри! — юноша топнул ногой.
— Не кричи, на нас могут обратить внимание, — девушка скользнула ближе к нему, пристальным взглядом окинула густо разросшийся рядом шиповник и отступила а кустам. — Я прошу прощения у тебя и у него. Я лишь желала развеять шуткой твои… твой гнев. То, что он научил тебя ценить жизнь, это хорошо, несмотря на все другие глупости, выходящие из его рта. Пойдем лучше цветы понюхаем.
— Да ты ревнуешь, сестренка, — юноша оскалился в улыбке, — какой я был дурак, что не заметил раньше.
— Ничего я не ревную! — гэйся торопливо отвернулась, на щеках, спрятанный под слоем косметики, неярко заалел румянец.
— Ревнуешь, еще как. Но почему? Ты же видела его всего один раз, да и то голым и со спины, когда он приходил в здешнюю сэнто[1]. Еще спрашивала, ниндзя ли он.
— Я все равно не верю, что у человека с сертификатом ремесленника нижнего ранга может быть такая спина, — Сайюри вновь огляделась, обмахнулась ладонью и выдохнула, прогоняя румянец. — Так что тебе нужно?
— Спрятать эту самую спину в Доме Цветов и Ив.

Сайюри ниже опустила зонтик, мысленно поблагодарила саму себя за толстый слой пудры, под которым не было видно залившей лицо краски возмущения, гнева и стыда за собственные мысли. О том приятеле брата, китайце, она знала ничтожно мало. Не то каллиграф, не то поэт, не то художник, он был привезен пленным с войны, как-то устроился, побывал и в слугах, и в рабах, и в нищих, помог заплатить по долгам отца и устроил жизнь и девушке, и брату — но и только.

— Он попал в очень серьезную переделку. Там замешаны наемные убийцы и даже другая страна, — продолжал юноша, — я не могу рассказать все, но вчера ему угрожала смерть, или в лучшем случае тяжелые раны, и если бы не его граничащая с безумием смелость и хорошо подвешенный язык, мне не для кого было бы просить помощи.

Девушка крепче стиснула ручку зонтика.

— Прятать? Здесь? Брат, это безумие.
— Если мы сможем как следует все устроить, его даже не подумают искать здесь, — решительно сказал юноша. — У меня уже есть мысли о том, как это сделать.
— Хорошо, — Сайюри потупилась, крепче сжала ручку зонтика. Подобное казалось безумством, но и отказывать брату девушка просто не могла. — Я поговорю с подругой.
— С Ники?
— Да. Больше ни с кем, я не настолько глупа, — девушка обиженно поджала подведенные красным губы.
— Спасибо, сестренка, я твой должник… — юноша поклонился, вновь поправил кимоно. Чуть прогнул спину, выставляя ягодицы, чтобы быть больше похожим на женщину.

Лица и маски. День шестой

Из серых низких туч мерно сыпались маленькие капельки дождя, саваном окутывая гавань, сбивая с волн редкие барашки пены и туманом отскакивая от морской глади. Убаюканный пханоксон почти неподвижно стоял на воде. В тишине и темноте трюма догорала старая и пустая масляная лампа.

Сквозь треск фитиля послышался слабый шорох, какой бывает, когда лежащий на постели человек ворочается с боку на бок.

— Я перестал понимать жизнь.

— Думаешь, ты единственный, чья голова готова лопнуть?

— Чудится мне, он просто над нами посмеялся.

— Ты еще скажи, что он намеренно дожидался, когда мы провалим задание, чтобы после добить.

— Да кто его знает…

— Я начинаю сомневаться в том, что мы ищем горшок, а не голову. Разве кто-то может твердо сказать, что в Хансоне во дворце находится настоящий принц, а не подставной актер?

— Я бы тоже научился так рычать и держать голову, если бы господин Пак каждый день лежал передо мной на земле и умолял вернуться.

— А вдруг все дело в том, что троих он еще может победить? Вы же помните его ноги, я еще сохранил веру в то, что при должном везении он может побить нас.

— Ты лучше скажи, сохранил ли веру в то, что он пойдет с господином Паком. Похоже на то, что он понимает во всем этом не больше нашего.

— Нет, не пойдет ни в коем случае. Потому что нас тогда прожарят со специями.

— А если он все же и есть наследник?

— Не булькай, как недобродившее вино. Если бы он был сыном вана, мы бы сейчас не рассуждали о том, может ли он им быть.

— Тебя тогда с нами не было, Ю. Лег бы так же, как мы, еще бы попросил прощения за свою настырность и дерзость.

— Что-то раньше я не замечал за тем босяком ни выработанной осанки, ни поставленного голоса. Да и не думал, что он знает слова подобные тем, что произносил тогда. А вы ведь должны помнить, зачем во внутреннем дворе дворца столько дорожек с выверенным со всей возможной прилежностью расстоянием между камнями.

— Хватит уже гадать, кто он, мы не гадатели, а воины.

— А если придется не напугать, а убить?

— Я бы не хотел прославиться как убийца вана за столь малое время перед его восшествием на трон. Конечно, было бы лестно оказаться записанным во все придворные хроники, если только…

— Если.

— Так, хватит, я уже перестал понимать что-либо.

— Тебя вряд ли запишут в хроники, даже если ты правда убьешь настоящего наследника.

— Да тише вы, дайте поспать, пока эта жареная селедка не явилась!

— Вот кого бы я порезал на аккуратные ровные куски, так это селедку.

— Точно, селедка! Вы заметили, что он никогда не показывается на глаза тому босяку? Настоящий наследник ведь знает его в лицо!

— То есть, Ясу прячется от своего хозяина и заставляет нас угрожать ему и… мешать вернуться домой?

— Притом, что всей своей жизнью он обязан ему?

— Что вы хотите от безродного крестьянина? Предатель, перекуплен каким-нибудь богатым кланом.

— А если он сам ничего не знает? Что вы хотите от собачки из рукава?

— Но эта собачка притащилась вместе с нами за наследником, и не к Минам, а к этим проклятым воняющим железом японцам.

Скрипнули старые, просоленные морем доски.

— К японцам.

Слово той самой «собачки из рукава» осталось собирающим армию военным гонгом греметь в темноте трюма.

Тот, кого вскоре могут посадить на трон, после тяжелейшей войны живет в стране, сравнявшей десятки городов Чосона с землей. Тот, на чьи плечи ляжет ответственность за целое государство, говорит на языке людей, разграбивших сотни крепостей и дворцов, вывезших тысячи мастеров и сотни тысяч их творений. Тот, кто должен был быть сыном вана, небрежно обронил в разговоре, что не кореец.

— Сегодня решайте сами, кто идет за ним. Я остаюсь на корабле, — бросил вошедший, и тут же скрылся вновь, захлопнув за собой проход.

— Как прикажете, командир, — это прилетело уже в наглухо закрытый люк.

***

Жаль, что не делают больше чайные наборы цвета малахита. Красота тех редких чаш и чайников, что еще остались, безнадежно пленила уже много умов. «Секрет утрачен», так говорят все. Должно быть, кто-то слишком жадный, чтобы позволять роскошь своим соседям, запретил подневольному престарелому гончару брать учеников. Так часто бывает в мире, даже слишком часто.

И чай пить приходится из дешевой и новой посуды.

Старик в белом ханбоке следил за уверенными движениями слуги, заваривающего здешний, горький и почти не пахнущий чай. Любоваться работой других можно долго, а если она еще и красива… руки мужчины ловки и быстры, как птицы, сила не соперничает с мягкостью, плавность не вредит точности. Словно он был рожден только для того, чтобы как сейчас красиво заваривать и подавать чай.

Были бы эти руки хоть на толику сильней, были бы эти руки лишены слишком мягкой и простой естественности, были бы они хоть немного крепче — и не нужно было бы сгорать от стыда каждый раз, пытаясь заговорить с наследником.

Лица и маски. День седьмой

По деревянной переборке трюма бежала крыса. Грызун давно привык и к шуму, и к качке, и к запаху десятков людей, делящих с ним трюм. Бежала крыса на запах, нисколько не страшась рыжего света лампы, топота и голосов, бежала, даже не зная, куда. Около мокрого пятна на полу зверь остановился. Хвост предвкушающе щелкнул по доскам, крыса поводила носом и начала жадно слизывать с деревянного настила лужицу крови, в которой лежал выбитый зуб.

Ю шумно втянул разбитым носом воздух вместе с кровью, зло посмотрел на своего противника, что стоял в пятне непривычно яркого света новой хорошей лампы, опустил занесенный для удара кулак.

— Я не собираюсь марать руки о такого, как вы.

— Ты называешь это «марать руки»? — рыкнул мужчина, обожженное лицо исказилось оскалом. — Ты защищаешь собственную шкуру, когда не имеешь на это права! Что, по-прежнему гордишься тем, что был командиром элитного отряда? Свора шелудивых дворовых псов, умеющих лишь скалить зубы и гавкать на чужаков! Как вы могли упустить его, когда он уже должен был вам всем набить мозоли на глазах?!

— Вы, прежде чем проверять криком крепость своего горла, попытайтесь подумать, — воин утер кулаком текущую по подбородку кровь. — Разве мы ловим стрекозу в поле? Он умен, и он живет в этом городе, тогда как мы здесь всего несколько дней. Разве он не может знать места, о которых не знаем мы? Я еще удивляюсь тому, как долго он терпел, прежде чем исчезнуть.

— У вас была карта! — продолжал неистовствовать командир. — Вы все выходили в город и шли по его следу! Он, что, остановился посреди улицы и растворился в воздухе?

Ю не мог не признать его правоты. Только вот от того, что был прав, этот человек не перестал быть чужаком.

— Мы проверили места на карте, сегодня на поиски вышло десять против обычных пяти. Мы караулим все выходы. Вчера он зашел в барак и не вышел оттуда ни вечером, ни на рассвете. Трое все еще ждут в трущобах, но я уже не верю, что он появится.

— И? Вы признаетесь в том, что какой-то нищий обвел вас вокруг пальца?

— Да. Или он исчез, обратился в туман и просочился сквозь щели в крыше, или там в бараке лежит и гниет труп.

— Т-труп?! — мужчина поперхнулся словом, как жестким куском.

— Японец мог покончить с собой, осознав невозможность изменить что-либо, — равнодушно подметил наемник.

— Он не японец! — замечание разозлило командира еще сильнее. — Он скорее каждого из вас заставит перерезать себе горло, чем решит уйти из жизни из-за слишком навязчивого преследования! Вы хоть знаете его? Он будет играть со всеми вами как тигр с собаками, заманивать в ловушки, такие, что вы ничего не поймете, даже когда ваши головы будут горой лежать в сточной канаве!

— Мы убиваем настоящего наследника? — Ю с ехидным прищуром посмотрел на обожженного, надменно усмехнулся. Теперь ему даже не жалко было выбитого зуба — если уж это станет ценой правды, так уж и быть. Он простит командира.

— Если бы он был наследником, вы бы не спрашивали сейчас это! — едва не взвизгнул командир, сжал кулаки. — Если бы он был настоящим, я бы сам убивал каждого, кто грозит ему малейшей опасностью! Но если бы он был наследником, жил бы он здесь? Среди тех, против кого воевал семь лет, держа в руках всю страну? Я скорее поверю в его смерть, чем в его жизнь с японцами!

— Не надо кричать. Мы невовремя забыли, что всего лишь крысы в трюме. Согласитесь, странно члену команды спускаться в трюм с фонарем только чтобы покричать на крыс.

— Замолчите! Сейчас же вы отправитесь искать его, и найдете, живого или мертвого! Это приказ! Не найдете — я лично каждому из вас снесу голову!

— Слушаюсь, — в желтом резком свете зловеще мелькнула широкая улыбка мужчины. — Мы сделаем все, чтобы его найти.

***

— Надо будет сказать Бендзиро спасибо. И извиниться за то, что я так долго отказывался от помощи.

— Надо было сразу все рассказать мне, — раздался звонкий шлепок. — Я могла бы устроить все не хуже. Да и зачем тебе было хоть у кого просить помощи, если ты мог замечательно сделать все сам? Скажи, разве они хоть раз шли за тобой, когда ты направлялся ко мне?

— Сомневаюсь, — негромкий смешок перебился тяжелым вздохом. — Осторожней, а то здешние девушки вряд ли поймут, почему служанка так громко дышит и стонет в своих покоях.

— Служанка кормила тигрицу и оцарапала руки, — вновь шлепок. — Слабой трусливой женщине, перематывающей рваные раны от когтей, позволительно негромко постонать.

— Надо будет нанять охрану. Среди здешних девушек есть онна-бугэйся[1]? Есть те, кто готов дорого заплатить за свой покой.

— Плати уже, — по комнате разносится тихий томный смех. — Знаю я, какой покой тебе по душе.

— А через сколько комнат от меня спальня Сайюри? Я прекрасно помню, какие острые ушки у этой красавицы.

— Ты наивен, — шоркнули циновки, будто по ним проволокли что-то тяжелое. — Вчера она была гораздо ближе к нам и лучше могла расслышать твое напряженное пыхтение.

— Мне принять это за оскорбление? Тогда она и через две, и через три стены услышит тебя.

— Так может быть сам придешь к ней и все объяснишь?

— Сначала скажи, за что несправедливо обвинила меня в пыхтении.