Дорога в прошлое...

Глава 1

Кабинет адвоката по недвижимости, который занимается продажей их общего коттеджа. Дорогая, холодная, стерильная обстановка в стиле хай-тек.

Время: Среда, ровно в 15:00.

Виктория заходит первой. Она в идеальном, слегка воинственном костюме цвета пудры, который кричит «деловая акула, а не жертва». Она садится, отказывается от кофе и смотрит на часы. Её пятка нервно постукивает по стеклянному полу.

Ровно в 15:00 дверь распахивается, и входит Виктор. Он несёт с собой ауру человека, который привык, что воздух расступается перед ним. Дорогой кашемировый тренч, уверенная походка. Он даже не смотрит на Викторию, адресуя речь адвокату:

Виктор: (Адвокату) Извините за опоздание, пробки. Давайте начнём, я через сорок минут на вертолёте.

Тут его взгляд падает на Викторию. Он замирает на долю секунды. Не ожидал, что она будет выглядеть... так безупречно и опасно.

Виктория: (Сладким ядом) О, не беспокойся, Виктор. Твои сорок минут — это примерно тридцать девять больше, чем ты обычно на меня тратил.

Виктор игнорирует укол, садится напротив. Адвокат начинает объяснять процедуру, но они его не слышат. Они ведут свою войну взглядами.

Виктор: (Сухо) Я удивлён, что ты приехала лично. Думал, пришлёшь своего юриста, или того... пианиста.

Виктория: (Широко улыбается) Того пианиста, благодаря которому мы познакомились? Мило, что ты его помнишь. Нет, я считаю, личное участие в разорвании последних ниточек — это вопрос гигиены. Как выкинуть старый хлам.

Адвокат неловко кашляет.

Адвокат: Господа, предмет обсуждения — усадьба «Скалистый рай». Вы оба являетесь совладельцами. Господин Виктор хочет продать свою долю, но по договору вы имеете право преимущественной покупки...

Виктория: (Перебивая, не отводя глаз от Виктора) Я знаю. Я и приехала сказать, что выкупать твою долю у какого-то анонимного покупателя не собираюсь. Если уж продавать, то продавать всё. И делить деньги. Но сначала я хочу туда съездить. Убедиться, что ты не вывез оттуда мрамор из ванной комнаты. Или не посадил на моей оранжерее какую-нибудь свою... виноградную лозу.

Виктор: (Брови взлетают) Ты хочешь поехать? Туда? Сейчас? Это пятичасовой переезд в горы!

Виктория: Именно. Ты же спешишь? Значит, поедем на твоём внедорожнике. У меня спортивный кабриолет, он для горных серпантинов не годится. А твой монстр — да.

Виктор: (Смеётся, но без веселья) Ты с ума сошла. Я не поеду с тобой пять часов в одной машине.

Виктория: (Достаёт телефон) Прекрасно. Тогда я здесь и сейчас оформляю запрет на продажу через суд. По причине... сомнений в сохранности общего имущества. Это надолго, Виктор. Очень надолго. Ты же ненавидишь, когда твои планы нарушают.

Они снова смотрят друг на друга. В воздухе пахнет порохом и дорогими духами. Адвокат пытается стать невидимым.

Виктор: (Сквозь зубы) Четыре часа. Я веду.

Виктория: (С сладкой победой в голосе) Конечно, милый. Ты же всегда любил быть за рулём. Во всём.

Она встаёт, изящно поправляет пиджак.

Виктория: Я внизу, на парковке. У тебя есть... (драматично смотрит на часы) тридцать восемь минут, чтобы отменить вертолёт. Опаздывать не советую. Иначе я начну звонить твоим инвесторам и рассказывать, как ты в тот раз в Сан-Тропе...

Виктор: (Вскакивает) Хватит!

Но Виктория уже выходит, оставив за собой шлейф дорогого, знакомого ему аромата, от которого у него сводит скулы.

Виктор резко разворачивается к адвокату.

Виктор: (Мрачно) Перенесите все встречи. И найдите мне самый крепкий кофе в городе. Двойной эспрессо. Нет, лучше три.

Адвокат кивает, а Виктор смотрит на дверь, за которой скрылась его бывшая жена. Поездка в горы обещает быть адской, неловкой и очень, очень смешной для стороннего наблюдателя. Для них же — это поле битвы на колдобинах.

Глава 2

Адвокат что-то бормотал про документы, но его голос был лишь отдалённым гудением. Весь мой гнев и раздражение от этого нелепого столкновения с Викторией сфокусировался на одной простой, логичной идее.

Я снял телефонную трубку с его же стола, не глядя, набрал короткий номер пилота.
— Макс, вертолёт в воздух через двадцать, маршрут на «Скалистый рай». Пассажира будет двое, — отрезал я, бросив взгляд на дверь, в которую она вышла.

Повесив трубку, я наконец посмотрел на адвоката.
— Всё решено. Разберёмся на месте и подпишем ваши бумаги там. Экономим время всем.

Я вышел из кабинета, чувствуя возвращение контроля. Лифт, парковка. Она стояла, прислонившись к крылу своего серебристого «Ягуара», и смотрела куда-то вдаль, будто разглядывая несуществующие облака. На её лице была та самая надменная нежность, которая сводила меня с ума три года назад и бесила до зубовного скрежета сейчас.

— Вертолёт будет через пятнадцать минут на крыше этого здания, — сказал я, подходя и доставая ключи от своего «Рейндж Ровера». — Через два с половиной часа мы будем на месте, и у тебя будет час, чтобы осмотреть каждый квадратный сантиметр и убедиться, что я не украл даже мыло.
Процесс выглядел как сдача позиций, и это меня бесило ещё больше.

Виктория медленно повернула голову. На её лице не было ни удивления, ни гнева. Только преувеличенное, театральное разочарование.

— О, Боже, — вздохнула она, закатив глаза так, будто я предложил ей доехать на телеге с навозом. — Вертолёт. Конечно. Как же я забыла про твоё любимое хобби — играть в бога с земли.

— Это называется эффективность, Тори, — сквозь зубы процедил я. Мы давно не использовали это сокращение.

— Эффективность, — повторила она, кивая с мрачной иронией. — И полное отсутствие памяти. Или такта. Или того и другого.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, пропитанном выхлопными газами.

— Ты ведь должен был помнить, Виктор, что я не летаю на вертолётах. Вообще. Никогда. После того случая в Альпах, когда мы чуть не врезались в ту самую скалу из-за твоего гениального решения «срезать путь» в тумане. Помнишь? Я тогда… немного посинела. И поклялась, что мои ноги больше никогда не оторвутся от земли на этой шумной металлической штуке.

Она говорила об этом с чёрным, почти весёлым юмором, но в её глазах, таких ясных и холодных, мелькнула тень настоящего, животного страха. Того самого, который я видел тогда, в салоне, когда она впивалась ногтями мне в руку так, что остались синяки.

И я вспомнил. Вспомнил отчётливо. Её сжатые белые губы, её молчание, которое было громче любого крика всю обратную дорогу.

Чёрт.

Но признать это сейчас — значило проиграть. Капитулировать.

— Это был турбулентный поток, а не моё решение, — отмахнулся я, чувствуя, как защита звучит слабо даже в моих ушах. — И пилот тогда был другой. Сейчас лучший. И погода идеальная. Это безопаснее, чем твой кабриолет на том серпантине.

— О, я не сомневаюсь в навыках твоего наёмного Икара, — парировала она. — Я сомневаюсь в своей способности не выброситься из него на ходу, если у меня снова начнётся приступ воспоминаний. И представь заголовки: «Властный магнат и его бывшая жена разбились в горах по пути к разделу имущества». Слишком банально, Виктор. Прямо бульварный роман. Я отказываюсь стать сюжетом для такой дешёвой драмы.

Она оттолкнулась от машины и сделала шаг ко мне. Теперь её голос стал тише, но острее.

— Мы поедем на машине. На твоей, раз уж мой кабриолет тебе не нравится. Пять часов твоего драгоценного времени — это небольшая плата за то, чтобы не нести ответственность за нервный срыв твоей бывшей жены в воздухе. А если я буду чувствовать себя в безопасности на земле, я, возможно, буду более сговорчива насчёт твоей срочной продажи. Понимаешь?

Это был шантаж. Чистой воды, изящный шантаж, приправленный её фирменным чёрным юмором и игрой на моей же забывчивости.

Я сжал ключи в кармане так, что пластмасса впилась в ладонь. Посмотрел на её самоуверенное лицо. Пять часов. В замкнутом пространстве. С ней. Это было хуже, чем любая турбулентность.

Но она выиграла этот раунд. И она знала это.

— Чёрт с тобой, — хрипло выдохнул я, разворачиваясь к своему внедорожнику. — Но если ты хоть раз вспомнишь про того пианиста, или про Сан-Тропе, или начнёшь критиковать моё вождение — я высажу тебя на первой же заправке в чистом поле. Понятно?

Она уже шла к пассажирской двери, лёгкая, как будто только что получила в подарок щенка, а не выторговала себе пять часов адских испытаний.

— Понятно, понятно, — проговорила она, открывая дверь. — Тишина в машине. Как в гробу. Только без вертолётных лопастей вместо музыки. Мне это даже начинает нравиться.

И прежде чем сесть, она бросила последнюю шпильку, обернувшись:
— Кстати, вертолёт ты уже отменил? Или пусть ждёт на крыше? Бедный пилот. Надеюсь, ты ему хорошо платишь за простои. А то он тоже, чего доброго, захочет развода и половины твоего состояния.

Я не ответил. Просто сел за руль, завёл двигатель с низким рычанием и с силой нажал на кнопку вызова пилота, чтобы отменить полёт. Её тихий, довольный смешок на пассажирском сиденье был хуже любого крика. Путь в горы обещал быть долгим.

Глава 3

Машина плавно тронулась с места, покидая подземную парковку и выныривая в серый свет осеннего дня. В салоне стояла та самая гробовая тишина, которую она обещала, нарушаемая лишь приглушённым гулом двигателя. Я смотрел на дорогу, но боковым зрением видел её профиль. Она устроилась поудобнее, уставившись в боковое окно, как будто пейзаж индустриальных окраин был невероятно увлекателен. Её пальцы, однако, слегка постукивали по мягкой коже сиденья. Знакомая нервная привычка.

Тишина была хуже крика. Она заполняла пространство между нами, как физическая субстанция, густая и неудобная. И в этой тишине воспоминания налетели внезапно и яростно.

Брак. Год. Год, который промелькнул, как скоростной поезд, оставив за собой лишь смутный шум и ощущение, что ты пропустил что-то важное, стоя на перроне.

Она смотрела в окно. А я вспомнил, как она смотрела в окно лимузина в день свадьбы. Невеста в ослепительном белом, с таким же холодным, отстранённым профилем. Тогда я думал, это волнение. Позже понял — это была первая линия обороны. Мы поженились не из-за страстной любви. Это был альянс. Блестящий, выгодный, идеально прописанный в светской хронике. Две влиятельные фамилии, два капитала, два амбициозных будущих. Мы были красивой картинкой. И, чёрт возьми, я тогда был уверен, что это всё, что нужно.

Год. Я пытался вспомнить целые дни, проведённые вместе, наедине. Не выходило. В памяти всплывали обрывки: её смех на каком-то благотворительном гала-ужине, когда она остроумно заткнула за пояс снобистого французского посла. Как она, уже сменив платье на халат, за полчаса до моего отъезда в аэропорт, без единой дрожи в руке подписывала документы на покупку той самой усадьбы в горах. «Это будет наше тихое место, — сказала она тогда, не глядя на меня. — Чтобы иногда уезжать от всего». Ирония сейчас казалась тонной свинца.

Я вёл машину, а в голове прокручивал календарь того года. Деловая поездка в Токио. Слияние в Нью-Йорке. Открытие завода в Германии. Я был где угодно: на вершинах успеха, в переговорных комнатах, в бизнес-классах самолётов. Я был там, где должен был быть мужчина моего статуса. Дом — нет, не дом, наша шикарная, выхолощенная дизайнерами квартира — был местом для коротких ночёвок и смены костюмов.

А она… Она была там. Одна. В этих стерильных стенах. Занималась своим благотворительным фондом, покупала искусство, давала изысканные ужины, на которых я часто отсутствовал. Я думал, её это устраивает. Что это игра по тем же правилам, что и у меня.

Смотрел на неё сейчас, на её сжатые губы. Вспомнил другое. Ночь, когда я вернулся из недельной командировки, в три часа утра. В гостиной горел свет. Она сидела на диване, не читая, не смотря телевизор. Просто сидела. В роскошном шелковом халате, который выглядел как доспехи.

— Привет, — сказал я, снимая пальто.
— Привет, — ответила она. Не спросила, как прошла поездка. Просто посмотрела на меня. И в её взгляде была не обида, не злость. Что-то худшее: полное, леденящее понимание. Понимание того, чем этот брак является на самом деле. Пустой, красивой скорлупой.

Я тогда отмахнулся. Усталость, дела. Налил себе виски и ушёл в кабинет досылать письма. Мы не разговаривали на следующее утро. Я улетел через два дня.

«Больше времени я где-то был, но не дома и не с ней», — констатировал я про себя сейчас с горькой усмешкой. Не измены, нет. По крайней мере, не тогда, не в тот год. Работа. Власть. Деньги. Вещи, которые казались важнее. Более достойными внимания, чем тихая, умная девушка, которую я взял в жёны, чтобы поставить галочку в списке жизненных достижений.

И теперь мы ехали в ту самую «тихую» усадьбу, которую она купила для «уединения». Чтобы делить её, как делим всё остальное: холодно, по документам, через адвоката.

— Ты собираешься всю дорогу молчать, как рыба, или мы можем обсудить, что будем делать на месте? — её голос, резкий и чёткий, разрезал тишину, как нож масло. Она не поворачивалась, продолжая смотреть в окно. — Кроме, разумеется, поисков украденного мыла. Я, например, хочу убедиться, что моя коллекция винтажного хрусталя в буфете цела. Ты же знаешь, я ненавижу, когда красивые, хрупкие вещи разбиваются из-за чьего-то небрежного обращения.

Её слова прозвучали как идеально прицеленный выстрел. «Хрупкие вещи... разбиваются из-за небрежного обращения». Она всегда умела вкладывать в бытовые фразы второй, смертельный смысл.

Я сжал руль.
— Можешь составить опись. В трёх экземплярах. Для адвоката, для суда и для своей личной коллекции обид. Я уверен, у тебя для неё отведена отдельная папка.
— Отдельный сейф, — поправила она сухо. — Обиды слишком ценны, чтобы хранить их в простой папке. Их, в отличие от некоторых других вещей, со временем только прибавляется.