Дорога, ведущая домой

Неприятные новости. Часть 1.

Your Molly has never been false, she declares,

Since last time we parted at Wapping Old Stairs...

Wapping Old Stairs

Этим утром жители небольшого городка под названием Иль-Гавен не спешили просыпаться. Пока на востоке приветственно розовели первые солнечные лучи, служащие, рабочие, продавцы и доктора оставались нежиться в своих постелях, спрятавшись за наглухо задернутыми оконными шторами. Никто не торопился прогревать двигатель автомобиля, не выходил на утреннюю зарядку, не бежал в магазин за недостающим пакетом молока или булкой свежего хлеба. За ночь город по традиции занесло слоем рыхлого, пушистого снега, и единственные следы, которые можно было обнаружить сейчас, принадлежали неподчиняющимся никаким людским устоям птицам и домашним животным. Дома, укутанные толстыми, сверкающими на свету, белыми одеялами, стояли в тиши, отдыхая от каждодневой рутины и суеты своих жильцов. На несколько часов город словно вымер, но это был его праздник. И праздник его утомленных обитателей.

В Иль-Гавене этот день гордо наименовался Праздником Зимы и Труда. Единственный день в году, которого с равным нетерпением ждали как взрослые, так и дети. Взрослым он сулил долгожданный дополнительный выходной, когда каждый мог провести время с семьей, встретиться с родственниками и друзьями вне зависимости от графиков смен и без опасения быть выдернутым из теплой компании злым работодателем. Магазины, автозаправочная станция, больница, городские учреждения были закрыты. На местах оставались лишь единичные невезучие сотрудники, без которых город никак не мог обойтись. Для детей он означал начало длительных зимних каникул, когда не нужно было посещать школу, спортивные секции, делать уроки и терпеть родительское недовольство по поводу рядовых детских неуспехов.

Начинать праздновать День Зимы и Труда было принято с вечера предыдущего дня в узком семейном кругу. Загодя заботливые матери готовили праздничный стол, главным элементом которого было баранье мясо в разных его вариациях: шашлык, рагу, ребрышки, жаркое, стейки. Еще одним особым символом этого праздника было приготовление пищи в домашнем камине. У каждой уважающей себя семьи в Иль-Гаване был камин. Иногда зимы бывали настолько теплыми, что камин разжигался лишь единожды в году – накануне и в праздничную ночь. Ближе к полуночи все члены семьи собирались вокруг камина, в полутьме зачарованно наблюдали за огнем, душевно беседовали, пили красное вино и ели мясо, изредка опаляя его над языками естественного огненного пламени. Всю ночь над городом висело тучное облако дыма, создаваемое сотнями скворчащих труб и дымоходов, и лишь под утро порывистый ветер уносил его куда-то юг, обнажая взгляду румяную зарь.

К рассвету камин уже никто не топил: все мирно спали, предвкушая насыщенный визитами день. Однако в этот раз что-то пошло не по плану. Вплоть до появления первых солнечных лучей один из домов на центральной улице города яростно пыхтел, извергая из себя клубами дым.

Эбигейл Леневё всю ночь просидела возле печи, то и дело подбрасывая щепки в огонь. Сине-красное пламя то почти угасало, стремясь к завершению праздничного ритуала, то мучительно разгоралось с новой силой. В комнате было невыносимо жарко. Раскрасневшаяся, словно только что вышедшая из сауны, она сидела напротив камина и монотонно шевелила угли кочергой. Время от времени Эбигейл подходила к окну, открывала его настежь, вдыхала свежий морозный воздух улицы и пристально вглядывалась в горизонт. Ее круглые зеленые глазки тревожно бегали по очертаниям соседних домов, изучали пустые дороги и сады, стремясь заметить хоть какое-то движение в округе. Но все было впустую. Насытившись свежестью сполна, она бледными дрожащими руками закрывала окно и возвращалась к камину.

Эбигейл  низко нагнулась над камином, так, чтобы отчетливо видеть, как методично пламя съедает дерево, окрашивая его в пепельно-серый. Праздничный макияж, не выдержав высоких температур, поплыл уже как пару часов тому назад, оставив после себя лишь черные пятна под глазами и на скулах женщины. Старательно накрученные прошлым вечером светлые локоны спутались и превратились в мочалку. Сейчас они ей только мешали, поэтому она собрала их в тугой пучок на макушке, оголив хрупкую шею и сделав слишком явной угловатость, массивность нижней челюсти. Ее черное длинное платье в пайетках задралось, и из-под него выглядывали два тонких, гладко выбритых бедра. В углу комнаты валялись скомканные новенькие чулки, примерно там же покоились лакированные черные туфли на огромном каблуке.

Эбигейл Леневё выглядела несколько моложе своих тридцати пяти лет, и, без сомнения, была слишком молода, чтобы иметь восемнадцатилетнюю дочь. Забеременев в шестнадцать лет от своего первого и единственного возлюбленного, она очень скоро была вынуждена забыть о всех преимуществах нежного возраста и принять на себя роль сначала жены, а потом и матери. Вынося косые взгляды соседей и одноклассников, она с достоинством претерпевала все невзгоды раннего брака, публично демонстрируя лишь полное удовлетворение собственной жизнью, растягивая свой и без того широкий, длинный рот в безумной улыбке. Конечно, лукавством было бы заявлять, что Эбигейл никогда не хотела получить профессию, не мечтала о блестящей карьере врача в местной больнице, не планировала еще хоть немного пожить для себя... Но со временем она забыла об этом. Забыла, потому что эти мысли нагоняли на нее тоску. Если бы кто-нибудь спросил у нее сейчас, была ли она рада своей первой беременности, она бы без раздумий ответила: «да». Если бы кто-нибудь спросил у нее сейчас, кем она хотела стать в детстве, она бы без раздумий ответила: «Матерью и женой». Если бы кто-нибудь спросил у нее сейчас, что главное в жизни человека, она бы без раздумий ответила: «Большая и дружная семья».

Неприятные новости. Часть 2.

Сон дома Пэпперов был беспощадно нарушен назойливым писком давно забытого под слоем пыли телефонного аппарата в гостиной. И хотя каждый до последнего пытался игнорировать этот раздражающий звук, надеясь, что звонок оборвется или трубку возьмет кто-то другой, телефон никак не унимался. Периодически он замолкал на несколько секунд, будто для того, чтобы перевести дух, и тут же снова разражался истошным воплем.

Таня Пэппер, съежившись в своей постели, со всей силы припечатала громоздкую пуховую подушку к открытому уху, наивно полагая, что это позволит ей шумоизолироваться от внешнего мира. Внутри девушки разгоралось искреннее негодование: кому могло прийти в голову столь усердно названивать в такой час? В такой день? Но телефон продолжал надрываться.

Раздосадованная, Таня откинула подушку в сторону, нащупала на прикроватном столике свои круглые очки и натянула их на нос. Приподнявшись на кровати, она уже хотела было спуститься вниз и высказать непрошенному собеседнику все, что она о нем думает, как вдруг звук прекратился. Она внимательно прислушалась: в гостиной ее мать вела какой-то неразборчивый разговор бодрым, взволнованным голосом. Разговор быстро прервался, и на лестнице, ведущей к Таниной комнате, послышались скорые легкие шаги.

- Таня, спустись, поговори с Эбигейл Леневё, - дверь резко распахнулась, и в комнату разрушительным ураганом ворвалась Ева Пэппер. Она, обычно уверенная, деловая, энергичная, сейчас казалась какой-то потерянной: облаченная в одну только пижаму, опухшая после сна, растрепанная. Хотя Таня и была ее любимой и единственной дочерью, Ева никогда не давала слабину, не позволяла себе покидать спальню в неподобающем с ее точки зрения виде. Того же она ожидала и от дочери. «Самоконтроль и постоянная дисциплина» - вот каким был девиз этой семьи. Ситуация еще более усугубилась в тот момент, когда Ева стала директором местной школы. Властная по натуре, она всегда требовала послушания, безупречности, старалась быть примером для окружающих, проявлять исключительное постоянство и твердость в своих личных и профессиональных взаимоотношениях. Тане рядом с ней было тяжело дышать. Время от времени она даже сомневалась, любит ли она в действительности свою мать. В самой Тане не было ничего от нее самой, все ее увлечения и стремления были навязаны, а ее жизнь полностью подчинялась распорядку дня, который Ева считала наиболее эффективным. Конечно, иногда Ева Пэппер задумывалась: «А не слишком ли я строга с девочкой?». Но тут же решительно отвечала на свой вопрос: «Ни в коем разе. Она скажет мне «спасибо», когда повзрослеет».

- Что-то случилось? – От увиденного Таня опешила и даже как-то застеснялась.

- Да, Молли пропала, - Ева нахмурилась и покачала головой. – Вы вчера были вместе?

- Что значит «пропала»? – Девушка соскочила с кровати и принялась торопливо натягивать халат, - мы разошлись около девяти, она собиралась к Грегу.

- Расскажешь все это Эбигейл, - отрезала родительница и неодобрительно прищурилась. – Надеюсь, вы не натворили никаких глупостей. Слышишь?

- Мама, ты вообще о чем? – Таня чуть заметно скривилась, громко выдохнула и выскользнула за дверь своей комнаты, оставив мать строить свои конспирологические теории дальше.

Разговор был не из приятных. На другом конце провода Эбигейл Леневё, хаотично хватая воздух ртом, молчаливо внимала монотонному повествованию Тани. Как она и предполагала, Таня всю ночь провела дома: сначала за праздничным ужином в кругу родных, после – как обычный ребенок в своей комнате, в своей постели. Да, вечером Таня гуляла с ее дочерью, но попрощались девушки задолго до полуночи, ведь Молли еще планировала заглянуть к своему парню. И это была последняя надежда Эбигейл. Единственное обстоятельство, удерживающее замученную неизвестностью мать от очередного приступа истерики. Дело могло оказаться в том, что Молли просто осталась на ночь у Грега. Действительно, Морис был абсолютно прав в одном – Молли и правда уже давно выросла из семейных посиделок возле камина. Согласившись в том, что только Грег сможет пролить свет на местонахождение блудной дочери, Эбигейл и Таня синхронно повесили трубки. Между ними пролегали километры улиц. Но каждая из них ощущала на губах терпкий привкус тревоги.

Завершив беседу, Таня на несколько секунд словно потерялась внутри себя, оторвалась от реальности и застыла, статично удерживая руку на телефонной трубке, разглядывая рассыпанные то тут, то там крошечные скопления пыли. В ее пересохшем горле мучительно зашевелился комок малодушия. Она знала, что на этом все не закончится. Почти сразу, в тот момент, когда взволнованная Эбигейл Леневё отрывистым голосом начала задавать вопросы, девушка почувствовала, что с Молли случилась беда. Ничто не заставило бы любящую дочь так несносно поступить со своими родителями. А Молли, безусловно, любила их, в этом и сомневаться не приходилось. Нет, она бы никогда не променяла их общество на чье-либо еще в эту волшебную ночь по собственной воле.

Вернувшись в настоящее, Таня убрала руку с трубки, отошла от телефона и снова прислушалась к звукам вокруг. В доме стояла тишина. Ева Пэппер, несмотря на всю патовость ситуации, по привычке спряталась в собственной спальне для приведения своего лица и тела в божеский вид. В это же время ее муж, Умберто Пэппер, продолжал игнорировать внезапные утренние неурядицы, так, будто это его совершенно не касалось, пребывая в отдельной комнате за чтением книги. На самом деле, Умберто даже не знал причину, по которой домочадцы вдруг повыскакивали из своих спален в такую рань. Его комната была его крепостью, и, находясь в ней, он больше всего не любил, когда его уединение кто-то нарушал. Эта твердая позиция при любых обстоятельствах находиться в заточении еще более подкреплялась тем, что вчера всеми обожаемый зимний праздник, не успев даже начаться, завершился сокрушительным скандалом с женой. В итоге мужчина завалился спать ни раньше, ни позже, а ровно в девять вечера, что, несомненно, напрочь испортило вечер и всем остальным.

Неприятные новости. Часть 3.

Не менее тяжелым праздничное утро выдалось и для другой выпускницы средней школы Иль-Гавена Софи Дью. Около одиннадцати часов утра, мысленно проклиная весь этот город, его традиционный праздник и свое одиночество, девушка мучительно разлепила веки. Яркий полуденный свет ослепил ее, и, раздраженно зажмурившись, она перекатилась на другой бок и уткнулась лицом в стену, так, чтобы поймать еще хоть кусочек полумрака. Столь резкая смена положения тела вызвала болезненный спазм, буквально распиливающий ее голову поперек. Девушка нецензурно выругалась себе под нос. Непривычная слабость сковала ее конечности, и даже малейшее сокращение мускула отзывалось размеренной барабанной дробью в висках. Мысль о том, что сейчас в этом разбитом состоянии нужно будет каким-то удивительным образом слезть с дивана, принять душ, уничтожить следы ночной пьянки и встретить возвращающуся после смены мать, убивала. Софи знала, что в теории она может остаться в избранной позе хоть на целый день, по-свински свалив на уставшую родительницу обязанности по хозяйству, но совесть ей этого бы не позволила. Поэтому единственным вариантом для девушки было полежать еще пять минуточек в надежде, что боль скоро отступит, и вчерашнее здоровье вернется как можно скорее. Но этого нельзя было ожидать, ибо похмелье никогда не проходит так быстро, как бы нам того хотелось.

Спустя некоторое время Софи, сделав усилие, все-таки поднялась на ноги и, слегка прикрыв глаза, прячась от кажущегося агрессивным света, побрела в ванную комнату. Засунув руку под прохладную воду, мощной струей льющуюся из крана, бьющуюся об стенки ванны, девушка вдруг осознала, насколько сильно ее мучает жажда. Ей вдруг показалось, что ее горло буквально саднит от сухости, и, не придумав ничего лучше, она набрала воды в ладони как в чашу и с жадностью выпила. Никогда еще вода не представлялась ей такой желанной.

На секунду Софи стало немного легче, и она с презрением оглядела свое тело. На ней была вчерашняя одежда: узкие, короткие синие джинсы, плотно облегающие каждый сантиметр ее худощавых бедер, и черная синтетическая майка на растянутых бретельках, из которой в любой момент могла выскочить маленькая подростковая грудь. В ее вещи не влезла бы ни одна половозрелая девушка старше двенадцати лет, но на Софи они сидели безупречно. Одноклассники говорили, что она настолько мелкая, что закупается в детском отделе. Возможно, это не было такой уж неправдой. И хотя в глазах окружающих Софи выглядела как ребенок, забавы у нее были совсем не детские.

Снимая с себя одежду, девушка почувствовала омерзительный запах. Ей казалось, что невыносимый смрад источает само ее тело, волосы, пальцы. Ее майка за сутки беспрерывной носки пропахла потом, и к естественному запаху человеческого существа примешался душок чего-то скисшего. Она брезгливо сбросила одежду в корзину для грязного белья и залезла под душ, мечтая только о том, чтобы смыть с себя неприятный осадок вчерашней ночи.

Вылезши из ванны, вяло обтершись мягким белым полотенцем, Софи с удивлением отмечала, что целебная сила контрастного душа действительно существует и не преувеличивается его почитателями. Сковывающая движения слабость в мышцах отступила, а гнетущая тяжесть опустилась из черепной коробки куда-то вниз - в область грудной клетки, придав уму девушки ясность, а сердцу – горечь. Мучительное бремя вины и стыда за все, что произошло накануне, заставляло Софи морщиться от отвращения к себе.

Впервые с секунды пробуждения взглянув на экран мобильного телефона, девушка наткнулась на несколько пропущенных вызовов и голосовое сообщение от своего лучшего друга. Это обстоятельство понудило ее в очередной раз болезненно сморщиться, и она с явным раздражением предвидела момент, когда услышит его голос или еще хуже – поговорит с ним лично. Собрав волю в кулак, Софи решила начать с малого и прослушать сообщение: с первых звуков, раздавшихся из динамика, ее охватило жуткое опустошение. Сердце словно ухнуло и стремительно застучало, ладонь, сжимающая трубку, стала мокрой и скользкой, а тяжесть, казалось бы, прочно обосновавшаяся в грудной клетке немедля начала свой путь обратно – вверх – к голове, и застряла в ушах фоновым шумом. Сегодня голос Фила казался Софи ужасным. Но еще ужаснее было то, о чем он вещал: «Со, привет. Ты как себя чувствуешь? Со, я почти не помню, что вчера было. Как и во сколько домой добрался не помню. Мать с утра смотрит на меня волком, недовольна чем-то, отец смеется. Если я что-то сделал не так, ты меня заранее извини, окей? Не бери в голову, не принимай на свой счет... Со, я зачем звоню, в общем-то... Отцу звонила Эбигейл Леневё сегодня, просила помощи, плакала. Молли вчера до дома не дошла. И сегодня тоже. Я подумал, ты захочешь знать. Перезвони мне, когда придешь в себя.».

Сообщение завершилось короткими гудками. Софи, словно восковая статуя, растерянно застыла с телефоном в руке. Нагая, в одном полотенце, с мокрыми волосами, раскрасневшимся после душа, слегка припухшим после пьянки лицом, она стояла посреди ванной комнаты и не знала, что ей теперь следует предпринять. Время замедлилось. Секунды смятения казались ей длиною в вечность. Она осознавала, что просто медлит, что ей нужно сделать хоть что-нибудь, но никак не могла понять, что именно от нее может потребоваться. В следующее мгновение девушка уже бросилась в комнату, скинула с себя полотенце, совершенно не стесняясь своего тела, распахнула шкаф и, откопав среди гор скомканной одежды, что-то не слишком грязное и мятое, молниеносно впрыгнула в выбранное облачение. Сегодня оно состояло из очевидно несоответствующей миниатюрным габаритам девушки черной синтетической водолазки и небесно-синего комбинезона из грубого джинса.

Не прошло и получаса, как Софи уже раскидывала тяжелыми зимними ботинками слои снега с пешеходной дороги, ведущей к участку полиции Иль-Гавена. Девушка спешила, почти бежала. Все еще чуть сырые волосы потели под шерстяной шапкой, суля вероятность простудиться или еще чего похуже. Двигаться по заснеженному городу было тяжело. Снегоуборочные службы должны были начать работу только на следующий день, и Софи чувствовала себя почти первопроходцем в антарктической экспедиции. Вокруг стояла невероятная тишина и белоснежная благодать: ни одна живая душа, кроме самой Софи, не осмелилась нарушить городской покой в этот день. Время близилось к полудню: высоко над городом стояло солнце, словно золотая пуговица украшавшая своим блеском ярко-синее полотно неба. Но девушка отказывалась замечать, с каким радушием ее встречала природа. В ее голове билось лишь несколько задач – как можно раньше прибыть к зданию полиции, встретить мать со смены, узнать подробности исчезновения Молли.