Дракон и мама для его принцессы

глава 1

Рука у неё дрожит. Не от старания. От ярости. Зелёные глаза, точь-в-точь как у её матери, не следят за пером — они прожигают пергамент ненавистью. И пергамент, чувствительный к чистой силе воли, отвечает ей взаимностью.

Первый завиток руны «Основа» начинает дымиться. Потом трещать по жилкам. Чёрные чернила вскипают пузырями ядовитой зелени.

— Алисия. Контроль!

Мой голос должен звучать как закон, но сегодня он звучит как эхо в пустой пещере. Дочь его не слышит. Её пальцы сжимают перо так, что костяная ручка трещит.

— Не хочу! — её крик не детский визг, это рёв загнанного зверя, отточенный эхом горных ущелий. — Никаких дурацких крючков! Я не буду!

Она швыряет перо, и оно вонзается в дубовую столешницу, замирая и дрожа. Маленький акт неповиновения, который заставляет моё собственное сердце сжаться в комок холодного железа. Не из-за испорченного стола. Из-за её взгляда. В нём — панический, животный ужас. Мой ужас, который я годами в неё вкладывал. И теперь он направлен на меня.

— Академия «Серебряных Врат» — лучшая в предгорьях, — говорю я, и каждое слово даётся с усилием, будто я ворочаю глыбы. — Ты будешь знать то, что знают они. Языки, цифры, основы чёткой магии. Это твоё право по рождению.

— Моё право — жить здесь! — она вскакивает, и стул летит назад, разбиваясь о каменный пол с грохотом, от которого звенят уши. — У меня есть Камнегрыз! И Искринка учит меня танцу пламени лучше любых книг! А Ручеёшек поёт мне истории! Мне не нужны эти дурацкие люди и их тупые буквы!

Она машет рукой, и очаг через весь зал взрывается фонтаном искр. Огненные саламандры, её «друзья», в панике разбегаются по трещинам в камне. Магия в ней бушует, неконтролируемая, как весенний паводок. От страха. От беспомощности. От меня.

— Ты — Рокс, — рычу я, и в голосе прорывается тот самый рокот, от которого дрожат склоны. — Нас не ломает страх. Мы его сжигаем.

— А я НЕ ТЫ! — выкрикивает она, и в её голосе такая бездонная боль, что мне хочется шагнуть назад. — Я не хочу жечь! Я хочу… я хочу…

Моя крошка не знает чего хочет. Знает лишь то, что этого: этой каменной комнаты, этого гневного великана вместо отца, этой бесконечной учёбы силе — она не хочет. Её лицо искажает гримаса, и по щекам катятся слёзы. Настоящие. Горькие. От бессилия.

— Я не понимаю… — она всхлипывает отступая. — Я тупая… У меня не получается… Оставь меня в покое!

Алисия разворачивается и бежит. Не просто из зала. Её босые ноги стучат по камню, разносясь эхом по коридорам. Через мгновение доносится грохот тяжёлой двери её комнаты и щелчок магического засова. Моего засова. Того, что я поставил, чтобы никакая внешняя угроза…

Защита сработала. Угроза оказалась внутри.

Тишина, что опускается после, гуще и тяжелее горного тумана. Я смотрю на дымящийся пергамент. На треснувшее перо. На осколки стула.

Меня окружает беспомощность.

Она обволакивает, холодная и знакомая. Я могу сдвинуть русло реки. Могу остановить лавину. Могу обратить в пепел отряд лучших рыцарей. Но я не могу заставить свою семилетнюю дочь нарисовать ровный завиток. Не могу объяснить, почему мир, который я для неё выстроил — самый безопасный, самый прочный в мире — вдруг стал для неё клеткой.

Завтра я отвезу её туда. Силой. Здесь нет места выбору.

Решительным шагом я прохожу через зал. Дверь её комнаты — не древесина, а щит из спутанной энергии и отчаяния. Она пыталась забаррикадировать её мебелью и своей дикой, неотёсанной магией. Слабая, неумелая преграда. Один резкий удар моей воли — и защита ломается с хрустом. Дверь отскакивает.

Внутри царит хаос. Воздух гудит от нерастраченной силы, пахнет гарью и солью детских слёз.

— Завтра утром, — мой голос звучит в гробовой тишине комнаты, — мы едем в Академию. Хочешь ты этого или нет. Это не обсуждается.

Я не вижу её. Она — как дух гор, слилась с тенями. Но я чувствую её. Ярость. Страх. Ощущение предательства.

— Только попробуй ослушаться, — добавляю я, и это уже не угроза. Это молитва: «Послушайся. Сделай это для меня. Потому что я больше не знаю, как для тебя лучше».

И тогда камин в дальнем углу комнаты взрывается.

Не огнём. Чёрным дымом, который поглощает свет. Пластины сланца лопаются с оглушительным грохотом. Волна жара и тьмы бьёт мне в лицо, заставляя на миг отшатнуться.

А потом, в центре этого кошмара, на фоне поглощающей всё сажи, я вижу её.

Она стоит, выпрямившись во весь свой крошечный рост, лицо исчерчено сажевыми дорожками, будто слезами тьмы. Но в её зелёных глазах — не слёзы. Там холодная, взрослая, отточенная ярость, которой я её не учил.

— Хорошо, — говорит её голос, сиплый от дыма, но невероятно чёткий, режущий тишину как стекло. — Я поеду.

Во мне что-то отпускает. Слабость. Глупая надежда.

Но дочь не закончила. Она делает шаг вперёд, через чёрный дым, который расступается перед ней, как покорная тень, и замирает в двух шагах от меня. Её взгляд лишён всего детского, всего, что я помню.

— Но ответь мне сначала на один вопрос, отец, — Алисия бросает слова не как вызов, а как приговор, который ждал своего часа. — Тебе нужно, чтобы я научилась их контролировать?

Она делает микроскопическую паузу, достаточную, чтобы я почувствовал лезвие у самого горла.

— Или чтобы я научилась скрывать, что я — такая же чудовищная, как ты?

глава 2

Её вопрос висит в воздухе, острый и холодный, как ледяной осколок.

Чудовищная, как ты?

Он пронзает все мои защиты, все оправдания, добирается до самой сердцевины — до того места, где прячется не ярость дракона, а страх отца, который видит в дочери своё отражение и не знает, радоваться этому или ужасаться.

Я смотрю на свою девочку. На её взъерошенные чёрные волосы, на щёки, грязные от слёз и сажи, на сжатые в кулаки маленькие руки. Она вся — один сплошной вызов. Но под ним — та же трещина, что и во мне. Боль.

Ярость во мне гаснет. Неуклюже с хрипом, как пламя, залитое внезапным дождём. То, что остаётся, — усталость. Глубокая, тянущая вниз, недающая дышать полной грудью.

— Нет, — говорю я, и мой голос звучит тихо, почти хрипло, дочь моргает, не ожидая такого начала. — Мне нужно, чтобы ты научилась выбирать. Контролировать — это выбор. Скрывать — это выбор. Или не скрывать — тоже выбор. Но чтобы выбирать, нужно знать, из чего. Их мир… он даст тебе варианты. Которые я не могу дать.

Она молчит, изучая меня. Ищет подвох. Ложь. Но не находит. Видит только усталость, которая, кажется, наконец-то делает меня понятным.

— Я не хочу их вариантов, — бормочет она, но уже без прежней силы, плечи опускаются, бунт выдохся, оставив после себя пустоту и горечь.

— Знаю, — говорю я. — Но иногда мы делаем то, чего не хотим. Ради того, что нужно.

— А зачем мне нужно? — её голос снова становится тонким, детским.

— Чтобы однажды ты могла сказать «нет» — не потому, что боишься, а потому, что знаешь, чего хочешь. И чтобы сказать «да» — по той же причине.

Она смотрит в пол, шаркая пяткой по обломкам сланца. Великая драконица, разгромившая свою пещеру. Теперь она просто уставший, испачканный ребёнок.

— Я устала, — говорит она просто.

— И я.

Наступает тишина. Не враждебная. Измождённая. Мы стоим среди руин её комнаты, два чудовища, проигравшие эту битву друг другу.

— Ладно. Я… я пойду, — она произносит это так, будто соглашается на казнь. — Но только если…

Она поднимает на меня взгляд, и в нём зажигается крошечная, хитрая искорка. Не ярости. Детского упрямства.

— Только если что? — я чувствую, как углы моих губ против воли дёргаются, это не улыбка. Облегчение. Алисия торгуется. Значит, война окончена, начались переговоры.

— Только если я надену своё любимое платье. Зелёное. Бархатное. И волосы не надо заплетать в эти дурацкие, тугие косы! И… — она делает паузу для кульминации, — я пойду босая.

Я смотрю на её ноги, чёрные от пыли и пепла. Представляю, как она, босая и лохматая, войдёт в сияющие чистотой «Серебряные Врата». Картина настолько абсурдна, что во мне что-то сдаётся.

— Никакой формы?

— Никакой! — она топает босой ногой для убедительности.
— Босая?

— Мне не нужны их туфли! Они жмут!

— И волосы будут развиваться без лент?

— Свободные! Как у горной дикарки!

Она говорит «дикарка» с гордостью. Как высший титул. И в этом есть доля правды. Она дитя камня и огня. Зачем ей туфли?

Я вздыхаю. Глубоко. Это не поражение. Это… стратегическое отступление на более выгодные позиции.

— Хорошо.

— Правда? — в её глазах вспыхивает недоверчивая надежда. Она ожидала нового взрыва. Не капитуляции.

— Правда. Но ты идёшь. Без разговоров. И… — я делаю шаг вперёд, опускаюсь на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ты ведёшь себя. Не как дикарка. Как принцесса. Принцесса Рокс. Поняла?

Она смотрит на меня, потом медленно, очень важно кивает.

— Поняла.

Утром я стою у порога её комнаты. Она выходит. В бархатном платье цвета лесной глубины. Босая. Её чёрные волосы — настоящее гнездо, в котором, я уверен, ещё прячутся вчерашние искры. На лице — выражение величайшего, благороднейшего страдания. Выглядит как миниатюрная, одичавшая королева, которую ведут на эшафот.

Я не говорю ни слова. Просто протягиваю руку.

И моя копия, не глядя, кладёт свою маленькую, холодную ладонь в мою. Её пальцы сжимаются.

Дорога вниз, в Аэлиум, проходит в гробовом молчании. Алисия смотрит в окно кареты, а я смотрю на её отражение в стекле. Вижу, как её гордый вид понемногу тает, сменяясь робким, жадным любопытством к проплывающему миру полей и крыш. Она никогда не видела так близко столько людей, домов, жизни.

Академия «Серебряные Врата» встречает нас ослепительной белизной песчаника и ровными рядами топиариев. У входа суетятся нарядные дети с гладкими причёсками, в одинаковой форме и в блестящей обуви. Наша карета, чёрная и без гербов, останавливается, как чумная повозка.

Я выхожу первым. Шёпот, смешки, затем — внезапная тишина, когда все видят меня. Я привык к этому взгляду — смеси страха и почтения. Помогаю выйти Алисии.

Наступает полная, абсолютная тишина.

Моя дочь стоит на ступенях Академии, босая, в помятом бархате, с растрёпанными волосами и лицом, на котором написано «ненавижу вас всех». Она — самое нелепое и самое величественное существо здесь.

Я кладу руку ей на плечо, чувствую, как она дрожит, и веду её к огромным дубовым дверям. Внутри пахнет воском, старыми книгами и… чем-то цветочным. Директор, суховатый мужчина в строгих одеждах, уже ждёт нас, слегка побледнев при виде нашего вида.

— Лорд Рокс. Мисс Рокс. Добро пожаловать. Ваша наставница уже…

Из-за его спины выходит она.

София Вейт. Она невысокая. Её золотые волосы собраны в мягкий узел, из которого, выбиваются лёгкие пряди. Не в бархате, а в простом платье серо-голубого оттенка, цвета неба перед рассветом. Её глаза тёплого серого цвета скользят по мне без тени того страха, к которому я привык. Они останавливаются на Алисии. Не на её босых ногах. Не на её платье. На её лице.

И в этих глазах нет осуждения. Нет насмешки. Нет даже удивления.

Есть тихое, внимательное изучение. А потом — крошечная, едва заметная искорка понимания.

— Доброе утро, — говорит она. Голос у неё тихий, но чёткий. Он не заглушает тишину, а заполняет её. Учительница обращается не ко мне, к моей дочери. — Ты должно быть Алисия. Я София. Очень рада тебя видеть.

глава 3

Жду. Камень под ногами стал горячим. Воздух в зале густым и тягучим, как расплавленная смола. Я пытаюсь читать доклады о состоянии рудников на дальних склонах, но знаки пляшут перед глазами, сливаясь в бессмысленные завитки. Я отбрасываю пергамент. Он падает на пол с глухим шлепком, звук кажется оглушительным в этой давящей тишине.

Иду к окну. Облака плывут слишком медленно. Солнце застыло на небе, будто приклеенное. Я пытаюсь зажечь пламя в очаге голой силой воли — оно вспыхивает с таким грохотом, что осыпается мелкая крошка с потолка. Бесполезно. Всё бесполезно.

Время остановилось. Оно застряло где-то между её шагом в ту дверь и сейчас.

Я начинаю ходить. От камина к окну. От окна к огромному пустому столу. Шаги гулко отдаются в пустоте. Каждый удар каблука по камню — это удар молота по наковальне моего терпения.

Что они там с ней делают?

Рисуют эти дурацкие руны? Заставляют говорить на их вычурном наречии? Или… или смеются? Шёпот за её спиной. Взгляды, скользящие по босым, испачканным в дорожной пыли ногам. Пальцы, тычущие в её нерасчёсанные волосы. «Смотрите, дикарка! Чудовище!»

Картина возникает перед глазами с пугающей чёткостью. Моя девочка, сжавшись на задней парте, зелёные глаза полные не стыда даже, а той самой ярости, которую я в неё вложил. Ярости загнанного зверя. И рядом — та женщина. София. Смотрит на это своим спокойным, безразличным взглядом. Или, что хуже, снисходительно кивает: «Ничего, привыкнет».

Челюсти сжимаются так, что болят скулы. В груди клокочет знакомый, убаюкивающе — опасный жар. Всего одно слово. Один намёк на боль в её голосе, когда она выйдет. И я сожгу эту академию дотла, начав с кабинета директора.

Но нет. Нельзя. Я дал слово. Себе. Ей. Я буду сидеть здесь. И ждать. Как каменный истукан. Как сторожевая гора, которая может только наблюдать.

Я сажусь напротив больших песочных часов в нише. Огромных, с мою ладонь шириной. Песок течёт. Медленно. Неестественно медленно. Я слежу за каждой песчинкой. Концентрируюсь на их падении, чтобы не сойти с ума. Песчинка. Ещё одна. Ещё.

Я представляю, как она сидит там. Душно. Тесно. От чужих тел и взглядов исходит непривычный, отталкивающий жар. Алисия ненавидит это. Я знаю. Она…

Песок. Песчинка. Ещё песчинка.

Наконец, верхняя колба пустеет. Время!

Я вскакиваю так резко, что кресло с грохотом опрокидывается. Мне всё равно. Я уже на пороге, не иду, лечу по коридорам. Слуги шарахаются в стороны. Я не замечаю.

Карета. Лошади рвутся с места, прежде чем я захлопываю дверцу. Мы несёмся вниз по серпантину так, что колёса скрипят и отскакивают от кочек. Городские ворота. Улицы. Люди в испуге шарахаются от чёрной, несущейся как вихрь кареты.

Я готовлюсь. Готовлю слова. Фразы. «Всё в порядке, драконица. Больше ты туда не пойдёшь. Я разрулю. Никто не посмеет». Готовлю лицо. Мягкое. Понимающее. Готовлюсь к её рыданиям, к её гневному, обжигающему взгляду, полному упрёка: «Я же говорила!»

Академия. Карета ещё не остановилась, я уже выпрыгиваю на мостовую. Дети у ворот замирают, увидев меня. Я ищу её. Среди нарядных, аккуратных силуэтов. Ищу копну чёрных волос. Бархат.

Дверь открывается.

Выходит моя дочь, и мир переворачивается.

Она не бежит. Не вылетает, сметая всё на своём пути. Она выходит спокойно. Шаг размеренный. На лице… нет ярости. Нет слёз. Нет даже привычной угрюмой маски. Её лицо… спокойно. Углы губ чуть приподняты. Это не улыбка. Это — отсутствие гримасы боли. Её чёрные волосы… они заплетены. В две свободные, чуть неровные косы, без лент, концы их пушатся. Кто-то заплёл их. Кто-то посмел прикоснуться, и она позволила.

В её руках стопка книг и чистые, новые тетради. Она несёт их аккуратно, прижимая к груди, как что-то ценное, а не как оружие, которое сейчас швырнёт в стену.

Мой разум отказывается обрабатывать эту картинку. Это не та Алисия, которую я оставил. Это… другой ребёнок.

Я застываю как истукан. Все мои подготовленные слова испаряются. Остаётся пустота и гулкий стук собственного сердца где-то в ушах.

Она меня замечает. Подходит. Смотрит на меня своими зелёными глазами. В них нет ни ненависти, ни облегчения. Есть… усталость. И глубина, которой не было утром.

— Папа, — говорит она просто.

Я опускаюсь на корточки, беру её за плечи. Глаза выискивают следы слёз, синяки, хоть намёк на страдание.

— Алисия. Как ты? Что было? Они… — я не могу выговорить «они тебя обидели?». Потому что она не выглядит обиженной.

— У меня всё нормально, — отвечает она. Односложно. Чисто. И отводит взгляд, поправляя стопку книг.

— Что значит «нормально»? — мой голос звучит резче, чем я планировал, во мне поднимается не злость, паника. — Что вы там делали? Что это за книги? Почему у тебя косы?

Она пожимает одним плечом.

— Просто учились, а косы мне фрау Вейт заплела, чтобы не мешали писать.

— И… всё? — я вглядываюсь в неё. — Никто не… не говорил ничего?

— Говорили. Объясняли. Я почти ничего не поняла, — она говорит это без тени стыда, просто как факт. — Но фикусу понравилась моя история про Камнегрыза. Он перестал грустить.

Я замираю. Фикус. История. Фрау Вейт.

Мои пальцы непроизвольно сжимают её плечи чуть сильнее.

— И что ещё?

— Ничего. Пап, можно уже пойти домой? Я устала.

В её голосе — не изнеможение от муки, а благородная усталость от труда. Как после долгой, сложной, но своей игры в горах.

— Нет, Алисия, домой мы поедем после того, как я поговорю с твоим учителем. Точка.

Поднимаюсь во весь свой драконий рост и предупредив дочь, чтобы она ждала меня на лавке в коридоре, стремительным шагом иду к той самой двери, за которой из своенравной драконицы сделали усталого тихого ребёнка. Со мной такой фокус не пройдёт. Я сейчас покажу, кто здесь сила и кого нужно не просто уважать, а беспрекословно слушаться.

Дёргаю за ручку на себя и распахиваю вход в её класс.

— Фрау Вейт?

глава 4

Её голос ровный, без тени подобострастия.

«Вопросы». Слово такое маленькое, невинное. У меня не вопросы. У меня обвинения. Требования. Ярость, которая ищет выход.

Я делаю три гулких шага через класс, останавливаюсь вплотную к её столу, нависаю над ней, используя каждую пядь своего роста. Моя тень поглощает её, свет из окна падает мне за спину, оставляя её лицо в полумраке. Я наклоняюсь чуть ниже, чтобы она почувствовала исходящее от меня тепло, легчайший запах дыма, который всегда со мной.

— Фрау Вейт, — мой голос — низкое, негромкое рычание, в котором я намеренно даю проскользнуть тому самому драконьему тембру. — Что вы сделали с моей дочерью?

Она не откидывается на спинку стула. Не отодвигается. Её пальцы перестают перелистывать страницу, но лежат на столе спокойно.

— Я её учила, мистер Рокс. Как и обещала.

— Не играйте со мной в слова, — я бью ладонью по столу. Звук громкий, сухой. По стене за её спиной катится мелкая пыль. — Что с Алисией? Она вышла от вас… другая. Вы её запугивали? Давили? Заставили замолчать вашим… вашим тихим гипнозом?

В её глазах наконец-то появляется эмоция. Не страх. Сожаление. Лёгкая усталость.

— Я не гипнотизёр. И не тиран. Я учитель. А ваша дочь, мистер Рокс, — сложный, одарённый и очень ранимый ребёнок, который прошёл через тяжёлый для себя день. И справился. Блестяще.

«Справился». Это слово обжигает. Потому что оно означает — была битва. А я о ней ничего не знал.

— Справился? — я произношу медленно, и воздух между нами начинает петь тонким, опасным гулом. — Она сидела тихо и «справлялась», пока вы вбивали в неё ваши правила?

София Вейт медленно отодвигает стул и встаёт. Она невысокая, даже стоя ей приходится задирать голову, чтобы смотреть мне в глаза. Но в этой позе нет покорности. Есть вызов. Тихий, упрямый.

— Хотите увидеть, как она «справлялась»?

Она обходит стол и идёт к ряду парт. Я следую за ней, чувствуя, как ярость во мне бурлит, смешиваясь с липким, холодным страхом.

— Вот её место.

Парта стоит немного в стороне от других, у большого окна. На столешнице — аккуратная стопка книг, тетрадь в кожаной обложке. И… я замираю. В центре деревянной столешницы — идеально круглая, сквозная дыра. Края обуглены, как будто выжжены кислотным пламенем. Не огнём. Чем-то другим. Её взглядом?

— Первый урок, грамота, — говорит София, следя за моей реакцией. — Я попросила её написать своё имя. Она сосредоточилась. Слишком. Тетрадь вспыхнула. Пламя было чёрно-зелёным и очень, очень тихим. Оно прожигало не только бумагу.

Я поднимаю глаза. Над партой, на белёном потолке, — большое пятно пепла и копоти. Форма напоминает… взрыв. Сдержанный, направленный вверх.

— Она испугалась, — продолжает София, и её голос смягчается. — Не последствий. А того, что это вышло из-под контроля. И того, что все на неё смотрят. Дети… отреагировали по-разному.

Она указывает взглядом на подоконник. На нём, среди горшков с цветами, я вижу осколки. Не просто разбитого стекла. Оно… оплавилось по краям, будто его не уронили, а разорвали изнутри резкой переменой температуры.

— После перемены, на уроке природоведения, мы говорили о цикле воды в горах, — София говорит методично, как составляя отчёт. — Я спросила, может ли кто-то из детей описать, как образуется иней. Ваша дочь… вступила в дискуссию с мальчиком, который дал, по её мнению, «глупый» ответ. Она не кричала. Она замолчала. И все стёкла в этом окне покрылись таким инеем, что треснули от напряжения.

Я смотрю на дыру в парте. На пепел на потолке. На осколки. Картина складывается. Не тихого, послушного дня. Дня сражения. Сражения с самой собой. И я… я не был рядом. Я сидел в своей каменной пустоте и воображал унижение, в то время как её унижала её собственная, дикая сила.

— Почему… — мой голос хрипит. — Почему она ничего не сказала? Почему не пожаловалась?

— Потому что после каждого… инцидента, мы с ней разговаривали, — София возвращается к своему столу, садится. Снова — это проклятое, непоколебимое спокойствие. — Не как учитель с учеником. Как две взрослые. Я спрашивала, что она чувствовала в тот момент. Что спровоцировало вспышку. Страх? Злость? Обида? Она не всегда могла ответить. Но она слушала. И к третьему уроку, когда ей не давалась арифметическая задача… — София указывает на стопку книг на парте, — …она не спалила книгу. Она просто очень глубоко дышала, смотря в окно, минут пять. А потом попросила объяснить ещё раз.

Контроль. Она говорит о контроле. О том самом, к чему я годами толкал Алисию рыком и принуждением. И у этой женщины, с её тихими разговорами и вопросами «что ты чувствуешь», это получилось за один день. Не полностью. Но получился прогресс.

— Она не чудовище, мистер Рокс, — говорит София, и её слова падают прямо в открытую рану моего самолюбия. — Она девочка с даром, который часто маскируется под проклятие. И с болью, которой она не находит названия. Ей не нужны окрики. Ей нужны… границы. Понимаемые, а не навязанные. И канал для этой энергии. Творческий, безопасный.

— Вы считаете, я не пытался дать ей границы? — вырывается у меня. Ярость снова поднимается, но теперь она замешана на жгучей беспомощности. — Я её граница! Я её стена!

— Стены вызывают желание либо перелезть через них, либо разбить о них голову, — парирует она без колебаний. — А ей нужно открытое окно. С видом на мир. И рамой, которая удержит стекло.

Я задыхаюсь. От её метафор. От её уверенности. От того, что каждая её фраза — точный удар в самое слабое место моей педагогики. Она не боится меня. Она меня видит. Видит мои провалы. И, что самое невыносимое, не осуждает. Она… сожалеет. И это унизительнее любой ненависти.

— Вы слишком многого о себе возомнили, фрау Вейт, — шиплю я, чувствуя, как жар разливается под кожей, а в висках стучит. — Один день. Один чёртов день! И вы думаете, что знаете её? Знаете, что ей нужно?

— Я знаю, что видела сегодня, — она не повышает голос. — И я видела не монстра. Я видела ребёнка, который отчаянно хочет быть принятым и в то же время панически боится этого. Как и все дети. Только её страх… материализуется вот так.

глава 5

Я выхожу из класса, и каждый мускул моего тела напряжён до звона. Коридор встречает меня запахом воска и тишиной. Алисия сидит на лавке ровно там, где я её оставил. Руки сложены на коленях, поверх стопки книг. Косы чуть растрепались, одна прядь выбилась и падает на лицо.

Она смотрит на меня. Ждёт.

Я не говорю ни слова. Только киваю в сторону выхода. Один короткий, резкий жест.

Она встаёт без вопросов. Подхватывает книги, прижимает их к груди, и идёт рядом со мной. Её босые ноги ступают по холодному каменному полу почти бесшумно. Почти.

Мы проходим через холл мимо статуй и цветочных горшков. Директор бросает на нас осторожный взгляд из своего кабинета и тут же отводит глаза. Хорошо. Он умеет читать сигналы.

Карета ждёт у входа. Кучер, увидев моё лицо, молча открывает дверцу и отступает. Я подаю Алисии руку, помогая забраться внутрь. Её пальцы холодные. Мои, наверное, обжигают.

Захлопываю дверцу. Карета трогается.

Мы едем в полной тишине.

Колёса мерно стучат по булыжной мостовой, потом звук меняется — мы выезжаем на грунтовую дорогу к горам. Алисия смотрит на меня. Я чувствую её взгляд на своей щеке, на скуле, на сжатой в кулак руке. Я смотрю в окно. Мимо проплывают крыши Аэлиума, потом поля, потом первые сосны.

Она не спрашивает. Она ждёт. И это ожидание хуже любых вопросов.

В её молчании — взрослая, выжидательная осторожность зверька, который чувствует перемену ветра. Она знает, что что-то произошло в том классе. Знает, что я говорил с фрау Вейт. И она пытается прочитать ответ на моём лице, в складках моего плаща, в том, как сильно я сжимаю подлокотник.

Но я не даю ей ничего.

Мы поднимаемся в горы. Чем выше, тем гуще туман. Солнце тускнеет за плотной пеленой облаков. Наконец, впереди проступают очертания Пламенной Вершины. Мой замок. Моя крепость. Моё одиночество.

Карета останавливается. Я выхожу первым, подаю руку Алисии. Она принимает её, но на этот раз не отпускает сразу. Её пальцы сжимают мои.

— Пап, — тихо говорит она. — Что случилось?

Я не отвечаю. Веду её через главный зал, мимо очага с вечным огнём, мимо длинного стола, который не накрывался с тех пор, как погибла моя драгоценная супруга, мама Алисии. Останавливаюсь у окна, лицом к дочери, спиной к пропасти.

— Алисия, — говорю я. Мой голос звучит чужим. Металлическим. — Я долго думал. Взвешивал все за и против. И теперь скажу тебе своё решение.

Она замирает. Смотрит снизу вверх, чуть приоткрыв рот. В зелёных глазах — смесь страха и надежды. Она ждёт, что я скажу.

— В эту школу ты больше не ходишь.

Тишина. Такая плотная, что её можно резать ножом.

Алисия смотрит на меня. Не моргает. Не дышит.

— Что? — её голос тонкий, сломанный.

— Ты не пойдёшь в Академию «Серебряные Врата». Это моё окончательное решение.

— Но… — она делает шаг вперёд, книги в её руках начинают дрожать. — Ты же сам сказал… это нужно! Ты сказал, я должна учиться! Ты сказал, контроль и выбор и… и…

— Я передумал, — обрубаю я. — Найду тебе гувернантку. Будем заниматься здесь.

— Я не хочу гувернантку! — её голос срывается на крик. — Я хочу к фрау Вейт! Она добрая! Она объясняет! У неё получается!

— У неё получается, — эхом повторяю я, и слова горчат на языке. — Да. У неё получается за один день то, что у меня не вышло за семь лет. Я заметил.

— Тогда почему?! — она почти визжит. — Ты же сам говорил — контроль! Она меня научила! Я почти не жгла! Только немножко!

— Этого «немножко» хватило, чтобы прожечь парту, заморозить окно и взорвать камин в твоей комнате, — мой голос становится низким, опасным. — Ты не контролируешь себя. Ты просто перестала давать выход. Это не контроль. Это подавление. И однажды оно прорвётся так, что никто не справится.

— Но она сказала… — у Алисии дрожат губы. — Она сказала, я справилась! Она сказала, я молодец!

— Она сказала это, чтобы ты не устроила погром в её идеальном классе! — рявкаю я. — Она боится твоей силы так же, как и все остальные. Просто умеет это скрывать!

— Неправда! — Алисия топает босой ногой. По камню расходится мелкая паутинка трещин. — Она не боится! Она… она… ты просто злишься, потому что у неё получается лучше, чем у тебя!

Воздух в зале застывает. Я чувствую, как жар поднимается от груди к горлу. Как воздух начинает тонко звенеть. Я дракон. Меня нельзя так провоцировать. Тем более — собственному ребёнку.

— Всё, — выдыхаю я, с усилием гася пламя внутри. — Разговор окончен. Ты не идёшь в эту школу. Я сказал.

— Ты всегда так! — её глаза наполняются слезами, но голос не дрожит. В нём звучит та же ледяная ярость, что и вчера. — Просто ставишь перед фактом! А меня не спрашиваешь! Моё мнение тебе неважно!

— Я защищаю тебя, — слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. — От мира. От себя. От…

— От счастья, — тихо говорит она. — Ты защищаешь меня от счастья.

Я молчу. Потому что не знаю, что на это ответить. Потому что в её словах слишком много правды.

— Если тебе так хочется чертить эти дурацкие руны, — наконец говорю я, — я найму тебе лучшую гувернантку во всём королевстве. Она будет приезжать каждый день. Или жить здесь. Хочешь — пусть живёт.

— Мне не нужна гувернантка, — Алисия качает головой, и слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Мне нужна фрау Вейт. София. Она… она понимает. Она не смотрит на меня как на… как на…

Она не договаривает. Но я знаю это слово. Чудовище.

— Ты не чудовище, — говорю я.

— Тогда почему ты ведёшь себя так, будто я им стану, если увижу её ещё раз? — в её голосе — отчаяние, которое я не могу выносить. — Почему ты отнимаешь у меня единственное место, где меня не боялись?

Ярость во мне закипает снова. Не на неё. На эту женщину. На её тихий голос и золотые волосы, и способность очаровывать детей так, что они забывают, кто они есть на самом деле.

— Потому что я так решил! — мой голос гремит под сводами зала. — Я твой отец! Я знаю лучше! И пока ты живёшь под моей крышей, ты будешь делать так, как я скажу!

глава 6

Она не двигается. Безвольное тело в моих руках, голова запрокинута, вокруг неё ковром чёрные, как смоль, волосы.

Я вскакиваю, хватаю Алисию, прижимая её к груди. Сердце бешено колотится. В голове не единой мысли, только паника, дикая, первобытная, выжигающая всё вокруг. Лекарь. Нужен лекарь. В Аэлиуме есть целители, я доставлю её, я…

— Пап, зачем ты меня трясёшь?

Голос звучит слишком бодро. Слишком отчётливо. Слишком… нормально для той, кто секунду назад без сознания падала в обморок.

Я замираю. Опускаю взгляд.

Алисия смотрит на меня снизу вверх. Её зелёные глаза широко распахнуты, в них — неподдельное любопытство и ни капли слабости. Она даже не пытается изображать полуобморочное состояние. Просто лежит у меня на руках, как на качелях, и с интересом ждёт ответа.

— Ты… — я медленно опускаю её на пол, но рук не убираю, держу за плечи, вглядываюсь в лицо. — Только что была без сознания.

Я смотрю на неё. Слишком ровное дыхание, слишком ясный взгляд, незаметно поправляет платье, будто готовится к новому акту представления.

И до меня доходит.

— Ты притворялась.

Это не вопрос. Я уверен в этом. Но она, конечно, делает вид, что не понимает.

— Что? Я не притворялась! — её голос подбирает нужную ноту: возмущение пополам с обидой. — Мне стало плохо оттого, что ты на меня кричишь! Ты всегда на меня кричишь! У меня сердце слабое!

— У тебя сердце дракона, — рычу я. — Оно выдержит и не такое.

— А вот и нет! — она вырывается из моих рук, отступает на шаг, и тут же, забыв про «слабое сердце», топает ногой. — Я могла умереть! А ты мне не веришь!

— Я тебе не верю, потому что пять секунд назад ты лежала пластом, а сейчас готова танцевать, — мой голос набирает обороты.

Алисия замирает. Тишина. Она смотрит на меня, я — на неё. Воздух между нами накаляется, как перед грозой. Она первая отводит взгляд, но не сдаётся.

— Ну и что? — бурчит она в пол. — Маленькая хитрость. Ты сам говорил — драконы должны быть хитрыми.

— Я говорил — умными. Это разные вещи.

— Одинаковые, когда надо добиться своего, — она поднимает голову, и в её глазах я вижу вызов. — Я хочу в школу к фрау Вейт. И ты не имеешь права мне запрещать.

— Имею. Я твой отец.

— И что? — она делает шаг вперёд, и сейчас, глядя на неё, я чувствую себя не драконом, а провинившимся учеником. — Отец должен желать добра своему ребёнку. А ты забираешь у меня то, что мне дорого. Ты злой!

Последнее слово бьёт наотмашь. В нём столько боли, что внутри щемит от осознания её незащищённости.

— Я не злой, — произношу я тихо, стараясь выровнять тон и говорить спокойно. — Я пытаюсь тебя защитить.

— От чего? — её голос срывается. — От учительницы, которая меня не боится? От той, кто научил меня дышать, когда хочется взорваться? От фрау Вейт, которая единственная за весь день спросила, что я чувствую?

Алисия плачет. По-настоящему. Слёзы текут по щекам, но она не всхлипывает, не размазывает их, а просто стоит и смотрит на меня сквозь эту влажную пелену, и в её взгляде такое отчаяние, что сердце дракона готово выскочить из груди.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Папа. Ну пожалуйста. Я буду хорошо себя вести. Я не буду жечь. Я буду учить эти дурацкие руны. Только разреши мне ходить к ней. Пожалуйста.

И в этот момент я почти сдаюсь. Почти говорю «да». Потому что не могу видеть её слёзы. Потому что она моё сердце, моя кровь, моё единственное сокровище.

Но потом я вспоминаю, как быстро она очнулась от обморока, как быстро гнев в её глазах сменился расчётом.

Она играет. Опять.

— Ты не пойдёшь в эту школу, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо как камень. — И хватит лить слёзы. Я уже видел твой театр сегодня. Одного представления достаточно.

Она застывает. Слёзы мгновенно высыхают, будто их и не было. Лицо каменеет.

— Ты не веришь мне?

— Я знаю тебя. Ты хитрая. Ты умная. Ты умеешь манипулировать. И сейчас ты пытаешься давить на жалость.

— А если нет? — тихо спрашивает она. — Если я правда так чувствую? Если мне правда больно?

Я молчу. Потому что не знаю ответа.

Она смотрит на меня ещё долгую, тягучую секунду. Потом кивает. Сама себе. Как будто принимает какое-то решение.

— Хорошо, — говорит она, голос ровный, пустой. — Я поняла.

— Что ты поняла?

— Что с тобой бесполезно разговаривать. Что тебе всё равно. Что мои чувства для тебя — пустой звук.

— Алисия…

— Нет. Всё.

Она разворачивается и идёт к лестнице, ведущей в её комнату.

— Алисия! — окликаю я. — Мы не закончили!

— Мы закончили, — бросает она через плечо. — Ты всё решил. Как всегда.

Дверь её комнаты закрывается. Не хлопает. Тихо, аккуратно. Почти беззвучно. И в этой тишине — больше угрозы, чем в любом грохоте.

Я стою посреди зала и пытаюсь понять, что только что произошло. Она сдалась? Так быстро? После такой битвы? Это не похоже на мою драконицу.

Что-то не так.

Я жду. Минуту. Пять. Десять.

Тишина.

Обычно после ссоры из её комнаты доносятся звуки — грохот падающих вещей, треск мебели, вой ветра или шипение пламени. Сейчас — ничего. Абсолютная, мёртвая тишина.

Я поднимаюсь по лестнице. Подхожу к двери. Стучу.

— Алисия?

Молчание.

— Я вхожу.

Толкаю дверь. Она не заперта. Вхожу.

Комната выглядит… обычно. Ничего не разбросано, не сломано. Алисия сидит на ковре в центре, подобрав под себя ноги. Руки сложены на коленях. Глаза закрыты. Она похожа на маленькую статую — неподвижную, отрешённую, недоступную, а вокруг...

Вокруг неё двухметровый хрустальный шар, с искрящимися голубым свечением гранями. Она выстроила между нами натуральную стену.

— Алисия? Что это? — шепчу я, хотя уже знаю ответ.

Она открывает глаза. Смотрит на меня сквозь эту преграду. В её взгляде — пустота. Ни гнева, ни боли, ни обиды. Только ледяное, бесконечное спокойствие.

глава 7

Я стою, сжимая кулаки, и понимаю, что проигрываю. Моё оружие — сила, давление, угроза — разбивается об это молчание, как волны об скалу. Сдаваться ребёнку не хочется, но с другой стороны, чего я добьюсь своим упрямством? Нужно просто дать ей время. Посидит, подумает, захочет, в конце концов, есть и отступит. Она маленькая девочка. Я не буду с ней бороться, и напоминать про её проигрыш тоже не буду. Сделаю вид, что ничего не произошло.

— Хорошо, Алисия. Будь по-твоему, хочешь забастовку — бастуй, я буду у себя, — специально выдыхаю погромче, чтобы она услышала, и выхожу из комнаты.

Дверь захлопываю с таким грохотом, от которого, кажется, осыпается камень где-то в дальних коридорах.

Кабинет встречает меня привычной тишиной. Доклады с рудников. Свитки с отчётами. Пергаменты, которые нужно подписать. Дела. Обычные дела, которые заполняют дни, когда не надо думать.

Я сажусь в кресло. Беру первый свиток. Строчки пляшут перед глазами, сливаются в серую массу. Я отбрасываю его. Беру следующий. То же самое.

В ушах звенит. Не та тишина, к которой я привык за годы одиночества. Другая. Злая. Наполненная отсутствием.

Я прислушиваюсь. Замок всегда полон звуков: треск огня в очагах, шаги слуг, далёкий гул ветра в ущельях. Но сейчас я слышу только одно — «ничего» из её комнаты.

Ни грохота. Ни топота босых ног. Ни взрывов её дикой, необузданной магии. Ничего.

Проходит час. Я не знаю, чем его заполнить. Встаю, подхожу к окну, смотрю на ночное небо. Звёзды холодные, равнодушные. Как она сейчас.

Иду проверять, осторожно приоткрываю дверь, надеясь увидеть её усталой и спящей на кровати, но нет... Алисия всё ещё в этом дурацком коконе, собранная, прямая и неудержимо решительная. За что мне всё это?

Вслед за долгим вечером наступает ночь, которая тянется, кажется, бесконечно.

Я хожу по замку. Из кабинета в зал. Из зала в коридор. Из коридора к её двери. Останавливаюсь, прислушиваюсь. Тишина. Отхожу. Возвращаюсь.

В какой-то момент понимаю, что стою у её двери уже несколько минут, положив ладонь на холодное дерево. Не вхожу. Просто стою.

Потом толкаю дверь.

Она сидит там же. В той же позе. Те же закрытые глаза. Та же пугающая, неестественная неподвижность. Только бледность стала сильнее, и под глазами залегли тени.

Кокон всё ещё здесь. Тонкий, прозрачный, непроницаемый.

Подхожу ближе. Сажусь на пол, откидываюсь спиной на стену напротив неё. Смотрю.

— Алисия, — говорю я. Теперь уже тихо. Почти без рычания. — Ну сколько можно? Ты же ребёнок. Тебе нужно соблюдать режим, за окном уже поздняя ночь, а ты не поела, не почистила зубы и не спишь. Уверен, не спишь.

Молчание.

— Я не могу… — слова даются с трудом, будто я ворочаю камни. — Я не знаю, как с тобой говорить по-другому. Я не умею. Ты ждёшь от меня папу, а не дракона, но я дракон. Я такой. Это моя истинная натура, как я могу быть каким-то другим?

Всё ещё молчание. Она даже не поворачивается. Сидит, отгороженная своей хрустальной стеной, и меня там нет.

Я закрываю глаза. Прислоняю голову к холодному камню. И вдруг понимаю, что говорю. Не для неё. Для себя.

— Твоя мать… — голос срывается, приходится прокашляться. — Ты не помнишь. Тебе было два года. Но я помню каждый миг дня её гибели.

Тишина слушает. Или не слушает — я не знаю.

— Мы попали в засаду. Охотники за головами пришли в наш край. Они хотели мою шкуру, моё сердце, мою силу. Я не боялся, сражался с ними, был уверен в победе, но не учёл их ушлую хитрость. Это была западня, такая западня из которой выбраться живым было невозможно. Я думал, всё, конец! Жёг напалмом, но и это входило в их план, они просто ждали, когда я выдохнусь, специально провоцировали на бой из последних сил. Я очень боялся потерять вас. Я бы не пережил этого. Я готов был сам погибнуть, лишь бы не вы с мамой... Но...

Я замолкаю. В горле ком, который невозможно проглотить.

— Твоя мама… она прикрыла нас. Собой. Своим телом. Своей магией. Последнее, что она сказала: «Береги её. Не делай её такой же закрытой, как ты. Дай ей расти ребёнком и расцвести в юности». Я нёс её на руках. Она умирала, а я нёс. И ничего не мог сделать. Ни-че-го.

Тишина давит на уши.

— С тех пор я не могу… не могу позволить, чтобы кто-то ещё… чтобы ты… — я сглатываю. — Ты думаешь, я злой. Может, так и есть. Но я не знаю, как по-другому. Я умею только защищать. Сжигать всё, что угрожает.

Пауза. Длинная, тягучая.

— А она… эта женщина… она угрожает. Не тебе. Мне. Потому что она даёт тебе то, чего я не могу. Она… она умеет говорить с тобой. По-другому. А я не умею. И я боюсь, что однажды ты выберешь её. А я останусь один.

Голос срывается окончательно. Я замолкаю и просто сижу, глядя в пустоту перед собой.

Не знаю, сколько проходит времени. Минута. Пять. Десять.

И вдруг — движение.

Едва заметное. Почти неуловимое. Но я вижу краем глаза, как её голова чуть-чуть, на миллиметр, поворачивается в мою сторону.

Она не открывает глаза. Не говорит ни слова. Просто — поворачивает голову. Ко мне.

Кокон всё ещё здесь. Он не исчез. Но он стал другим. Тоньше. Прозрачнее. Сквозь него теперь видно её лицо — бледное, измученное, но уже не каменное.

Я замираю, боясь дышать.

только для читателей 18+

Приглашаю в новинку нашего литмоба
Юлианна Сафир «Тайные близняшки дракона»
читать тут: https://litnet.com/shrt/dOLA

Мой босс – холодный и властный Черный Дракон.

Он уверен, что еще не встретил свою истинную.

Но однажды в его кабинет ворвались две маленькие разбойницы… и назвали его папой.

Босс мечтал меня уволить, но теперь я живу в его доме, воспитываю его дочерей. Пока сам дракон ищет женщину, которая родила ему наследниц.

А я отчаянно надеюсь, что он никогда не узнает одну маленькую тайну…

глава 8

Её ресницы дрожат. Медленно, очень медленно она открывает глаза. Смотрит на меня. Взгляд не пустой, как вчера. В нём — усталость, но и что-то ещё. Что-то живое.

— Ты всё ещё здесь, — говорит она, голос тихий, осевший.

— Я никуда не уходил.

Она молчит, разглядывая меня. Потом её губы кривятся в слабой, едва заметной усмешке.

— Сидишь на полу, как побитый пёс. Дракон Дымящихся Гор. Гордый Ториан Рокс. Папа.

— Не пёс, — машинально огрызаюсь я. — И не побитый.

— Ага. Конечно.

Она делает попытку пошевелиться — и морщится. Тело затекло от долгой неподвижности. Но кокон... он всё ещё здесь. Тонкий, прозрачный, но здесь.

— Сколько сейчас времени? — спрашивает она.

— Три часа ночи. Я уже думал, что ты в нём всю ночь просидишь.

Она кивает, будто это ожидаемо. Потом снова смотрит на меня. Взгляд уже не сонный — цепкий, оценивающий. Как у меня, когда я выслеживаю добычу.

— Ты говорил ночью. Про маму. Я слышала.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

— Ты плакал? — спрашивает она просто.

— Драконы не плачут.

— Врёшь. У тебя голос дрожал.

Я сглатываю. Она видит всё. Всегда видела.

— Пап, я хочу посещать эту школу.

Я выпрямляюсь, насколько позволяет спина.

— Алисия, почему у нас всегда всё кувырком? Вспомни, ты ведь сама не хотела туда изначально, откуда вдруг такое рвение?

— Теперь хочу. И ты мне разрешишь туда ходить.

— Один день в неделю, какой именно — можешь выбрать сама, — тру переносицу, ощущая, как предаю сам себя.

— Ты проиграл, пап.

Я смотрю на неё. Семилетний ребёнок, бледный, с тенями под глазами, сидит в магическом коконе и заявляет мне, что я проиграл.

— Я не проиграл, — мой голос звучит на удивление ровно. — Я пошёл на переговоры.

— Один день в неделю — это не переговоры. Это насмешка.

— Это моё предложение.

— А оно мне не подходит, — она складывает руки на груди. Точь-в-точь моя поза, когда я разговариваю с несговорчивыми торговцами. — Я хочу ходить в школу пять дней в неделю. Как все нормальные дети.

— Исключено.

— Тогда я снова в кокон.

— Ты не посмеешь.

— А ты проверь.

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами, и без того тонкий, начинает потрескивать. В её глазах — ни капли блефа. Чистая, концентрированная решимость. Моя кровь. Моя дочь.

Первым отвожу взгляд я. Не потому, что слабее. Потому что вижу — она не отступит. И я не хочу, чтобы она отступала. Я хочу, чтобы она жила. Ела. Дышала. Бесила меня своим упрямством.

— Три дня, — цежу я сквозь зубы.

— Пять.

— Четыре. И это предел.

— Четыре с половиной.

— Такого не бывает.

— Бывает. Я буду уходить пораньше в пятницу. Ты сам меня заберёшь.

Я тру переносицу. В голове пульсирует боль. Моя семилетняя дочь торгуется, как заправский купец, и у неё это отлично получается.

— Хорошо. Четыре дня. Но с условиями.

Она чуть подаётся вперёд, и кокон колышется за ней, как лёгкая занавеска.

— Какими?

— Первое. Ты каждый вечер рассказываешь мне, что было в школе. Всё. Без утайки. Что учила, что делала, с кем говорила. Всё.

Она задумывается. Потом кивает.

— Идёт.

— Второе. Если у тебя будет вспышка магии — ты не скрываешь. Ты говоришь сразу. Мне или фрау Вейт. Но мне — обязательно. Я должен знать.

— Идёт.

— Третье. Час перед сном — наш. Без книг, без уроков, без разговоров о школе. Только мы. Читаем, играем, молчим — не важно. Но этот час — мой.

Алисия смотрит на меня долго. Очень долго. Жёсткость в её глазах тает, сменяясь чем-то тёплым, почти влажным.

— Ты правда хочешь со мной сидеть? — тихо спрашивает она.

— Правда.

— Каждый вечер?

— Каждый.

Она молчит. Потом кивает медленно, осторожно.

— Хорошо. Но тогда четвёртое — моё условие.

— Выкладывай.

— Ты не будешь злиться на фрау Вейт. Ты будешь с ней нормально разговаривать. Когда приезжаешь за мной. Когда заходишь в класс. Потому что она… она добрая. И она не виновата, что ты её боишься.

Я вздрагиваю, будто меня ударили.

— Я не боюсь.

— Боишься, — она смотрит прямо. В глаза. Не мигая. — Но это нормально. Я тоже боялась школы. А теперь не боюсь. Ты научишься тоже.

Она тянется вперёд, сквозь кокон, который вдруг перестаёт быть преградой. Её маленькая ладонь ложится поверх моей огромной руки. Холодная, тонкая, живая.

В горле встаёт ком. Такой большой, что я не могу его проглотить. Я смотрю на её руку, на свои пальцы, которые осторожно, боясь спугнуть, смыкаются вокруг её ладони.

— Договорились, — хриплю я.

Алисия улыбается. Впервые за двое суток. Светло, открыто, победоносно. И эта улыбка стоит всех проигранных битв.

Кокон вокруг неё окончательно тает. Медленно, как туман на рассвете. Воздух между нами становится тёплым, живым, настоящим.

Она делает глубокий вдох — первый свободный вдох за эту вечность.

— Есть хочу, — заявляет она. — Умираю. Можно мне хоть что-нибудь?

Я почти смеюсь. Почти.

— Сейчас будет.

Зову слугу, и через пару минут в комнату вносят поднос с едой. Бульон, хлеб, мясо, вода, фрукты. Алисия набрасывается на еду с таким видом, будто не ела неделю. Я сижу напротив и смотрю, как она утоляет голод. Быстро, жадно, но с достоинством. Маленькая принцесса после бунта.

— Ну как? — спрашиваю осторожно.

— Жить буду, — бурчит она с набитым ртом. — Но могла бы и не жить, если б ты ещё поупрямился.

— Я не упрямился. Я торговался.

— Ага. Плохо торговался, между прочим. Я выбила четыре дня.

— Ты выбила четыре с половиной.

— Ах да. Четыре с половиной. — Она довольно жуёт. — Я крутая.

— Ты невыносимая.

— Это одно и то же.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри отпускает то, что сжималось всю ночь. Страх. Паника. Ужас потерять её. Всё уходит, остаётся только это — утро, дочь, пустая тарелка и чувство, что мы оба сделали шаг. Не знаю, в правильную ли сторону. Но сделали.

глава 9

Я не сплю. Вообще.

После того как вышел из её комнаты, я бродил по замку как неприкаянный. Заходил в зал, садился, вставал, шёл к окну, смотрел на звёзды, возвращался. Потом снова к её двери — прислушиваться. Дышит? Спокойно? Не плачет?

Она спит. Уже несколько часов. Ровно, глубоко, без снов — я проверял. Заходил трижды. Каждый раз просто стоял и смотрел, как поднимается и опускается одеяло в такт её дыханию.

Рассвет застаёт меня в кресле в главном зале, с чашкой остывшего чая в руках. Я даже не помню, как сюда сел.

За окном сереет небо. Медленно, неохотно, будто тоже не выспалось. В замке начинается тихая утренняя жизнь — слуги шаркают по коридорам, где-то звякает посуда, ветер завывает в каминной трубе.

Я смотрю на часы. Половина седьмого.

Занятия в школе начинаются в девять. Аэлиум в получасе езды. Значит, выезжать после восьми. Ещё есть время. Время, чтобы она поспала.

Но разве этого достаточно? Она полночи сидела в своей оппозиции, пусть отдохнёт побольше.

Я принимаю решение. Сегодня Алисия пропустит занятия. Пусть спит. Пусть восстанавливается. Один день ничего не решит. Фрау Вейт переживёт. Академия не рухнет. А моя дочь... моя дочь только что вышла из войны, которую сама же и объявила. Ей нужен отдых.

Я откидываюсь в кресле, прикрываю глаза. Всего на минуту.

— Пап, ты чего тут спишь?

Голос врывается в мою дрёму как утренний ветер. Я дёргаюсь, чуть не роняя чашку.

В проёме двери стоит Алисия.

Я смотрю на неё и не верю своим глазам.

На ней форма. Аккуратный тёмно-синий сарафан, белая блузка с кружевным воротничком — та самая, которую доставили из Академии неделю назад и которую она демонстративно отказалась мерить. Волосы... волосы заплетены. Не идеально, одна коса толще другой, кое-где выбиваются пряди, но это косы. Она сама? Или слуги помогли?

И туфли. На ногах — блестящие, чёрные туфли. Она стоит в них уверенно, будто всю жизнь только в них и ходила.

— Алисия? — мой голос звучит хрипло со сна. — Ты... как?

— Нормально, — она пожимает плечами, но я вижу — под глазами тени, и двигается она чуть медленнее обычного. — Ты обещал разбудить. Не разбудил. Пришлось самой.

— Ты должна спать, — я встаю, чувствуя, как затекло всё тело. — Ты всю ночь...

— Я выспалась, — перебивает она. — Три часа — это нормально. Ты сам говорил, что драконам много спать вредно.

— Я говорил про себя. Тебе нужно...

— Пап, — она смотрит на меня с тем самым выражением, которое я уже знаю — спорить бесполезно. — Я иду в школу. Мы договорились.

Я смотрю на неё. На форму. На туфли. На косы — кривые, но такие трогательные в своей неумелости. На бледное лицо и круги под глазами, которые она пытается скрыть гордым видом.

— Ты не выспалась, — говорю я тихо.

— Выспалась.

— Тени под глазами.

— Это макияж такой. Модно.

Я фыркаю. Почти смеюсь.

— С каких пор ты разбираешься в моде?

— С сегодняшних, — она улыбается, и в этой улыбке — вся она. Моя. Упрямая. Непобедимая. — Пап, я хочу есть. Завтрак готов?

— Должен быть готов, — сдаюсь я. — Идём.

Она ест быстро, но аккуратно. Завтрак — каша, яйца, хлеб, сок. Я сижу напротив и просто смотрю. На то, как она жуёт, как откусывает, как морщит нос, когда каша слишком горячая.

— Что? — спрашивает она с набитым ртом, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто смотрю.

— Жуть какая, — но в её голосе нет настоящего возмущения. Она доедает, промокает губы салфеткой (кто её научил?) и встаёт.

— Я готова. Поехали?

— Алисия, — я делаю последнюю попытку. — Может, сегодня отдохнёшь? Завтра пойдёшь. Свежая, отдохнувшая...

— Пап, — она подходит ближе, кладёт руку мне на локоть. — Я обещала. Себе. И тебе. Я пойду. И буду учиться. И всё будет хорошо.

Я смотрю в её зелёные глаза. В них — усталость, но и огонь. Тот самый, который я так боялся в ней потерять.

— Ладно, — сдаюсь я. — Едем.

В карете она молчит. Сидит, прижавшись к окну, и смотрит на проплывающие мимо поля, леса, деревни. Иногда её глаза закрываются — на секунду, на две, — но она тут же встряхивает головой и снова смотрит.

Я не трогаю её. Не говорю ни слова. Просто сижу рядом и чувствую, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Гордость? Тревога? И то, и другое вместе.

Мы приезжаем в Аэлиум ровно без пятнадцати девять. Карета останавливается у ворот Академии «Серебряные Врата». На площади уже суетятся дети, родители, учителя.

Я выхожу первым, подаю руку Алисии. Она принимает её, спрыгивает на мостовую и... замирает. Смотрит на школу. На детей в такой же форме. На учителей, спешащих к входу.

— Страшно? — тихо спрашиваю я.

— Немного, — признаётся она. — Но я справлюсь.

Она поднимает на меня глаза. Потом вдруг встаёт на цыпочки, тянется к моему лицу и быстро, по-детски чмокает в щёку.

— Спасибо, пап.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, она разворачивается и бежит к входу. Туфли стучат по камню, косы подпрыгивают на спине, форма сидит идеально.

У входа её уже ждёт знакомая фигура. Золотые волосы, серое платье, тихая улыбка.

Фрау Вейт.

Она замечает Алисию, и её лицо озаряется — не дежурной учительской радостью, а настоящим, тёплым светом. Она приседает, что-то говорит, и Алисия кивает, улыбаясь в ответ. Потом берёт её за руку и ведёт внутрь.

На пороге Алисия оборачивается. Машет мне рукой. Совсем чуть-чуть.

Я машу в ответ.

Дверь закрывается.

День учёбы тянется бесконечно.

Я снова в замке, снова один, снова смотрю на часы. Только теперь я знаю, что она там, в школе. Учится. Общается. Живёт.

Я не нахожу себе места. Перебираю бумаги, отбрасываю. Пытаюсь читать — строчки пляшут. Зову слугу, чтобы проверил, не пришло ли каких вестей. Вестей нет. И это хорошо. Значит, всё спокойно.

Ровно в два, как договаривались, я выезжаю.

Академия встречает меня послеобеденной суетой. Дети высыпают из дверей, кто-то бежит к родителям, кто-то задерживается на крыльце. Я стою у кареты и жду.

глава 10

Первая неделя её учёбы проходит для меня как в тумане.

Каждое утро — один и тот же ритуал. Я стою у кареты в назначенное время, стараясь не смотреть на часы каждые пять минут. Алисия выходит без опозданий. В форме. В туфлях. С косами, которые с каждым днём становятся всё ровнее. С независимым видом, за которым я научился различать лёгкую, едва заметную улыбку.

— Не спи, пап, — бросает она, забираясь в карету. — Опять под глазами мешки.

— Я не сплю, я думаю.

— Думать можно лёжа. Так эффективнее.

Откуда она это берёт?

Дорога до Аэлиума проходит в молчании. Она смотрит в окно, я смотрю на неё. Замечаю, как расправляются плечи, когда мы въезжаем в город. Как она оживает, увидев знакомые крыши. Как нетерпеливо перебирает пальцами, когда карета тормозит у ворот Академии.

— Пока, пап. Приедешь за мной?

— Приеду обязательно. Пока.

Она выпрыгивает, даже не обернувшись, и бежит к входу. Туфли стучат по камню, косы подпрыгивают на спине. На крыльце её уже ждёт эта золотоволосая женщина с тихой улыбкой.

Я смотрю, как они исчезают за дверью. Потом ещё минуту — на пустой вход.

Потом велю кучеру ехать обратно.

Дни тянутся бесконечно.

Я пробую заниматься делами — рудники, отчёты, переговоры с купцами. Всё валится из рук. Я ловлю себя на том, что сижу в кресле и смотрю на часы. Минуты ползут, как улитки.

Ровно в два я уже у ворот. И каждый раз, как в первый.

Она выходит. Иногда уставшая, иногда возбуждённая, иногда задумчивая. Но всегда — живая. Настоящая. Моя.

Вечера стали нашим временем.

Ровно час перед сном — никаких уроков, никакой магии, никаких разговоров о школе. Мы просто… существуем рядом. Читаем. Играем в её странные игры с камушками. Иногда просто молчим, сидя на подоконнике и глядя на звёзды.

Но школу она обсуждает не в этот час. Школа — за ужином.

И эти разговоры… они выматывают меня сильнее любой битвы.

— Пап, а ты знаешь, что у фрау Вейт есть кошка? — говорит она в первый вечер, уплетая мясо. — Пушистая такая, серая. Она живёт в классе и ловит мышей, которые едят бумагу. Фрау Вейт говорит, мыши в Академии образованные, потому что книги грызут.

— Мыши не бывают образованными.

— Бывают. Эта мышь, которую кошка поймала на прошлой неделе, успела съесть полстраницы по истории магии. Это была самая умная мышь в подвале.

Я смотрю на дочь, она совершенно серьёзна.

— Тебе нравится в школе? — спрашиваю осторожно.

— Нравится, — просто отвечает она. — Там много всего. И фрау Вейт объясняет так, что я понимаю. Даже руны. Представляешь?

Я представляю. И не знаю, радоваться мне или ревновать.

На третий день она приносит рисунок.

— Это тебе, — суёт мне в руки свёрнутый лист. — Мы рисовали на уроке природы.

Я разворачиваю. На бумаге корявые, но узнаваемые горы. Над горами большое золотое пятно с крыльями. Под горами маленькая фигурка с зелёными глазами.

— Это я? — спрашиваю, показывая на пятно.

— Это ты. Дракон. А это я, внизу. Я тебя охраняю.

— Обычно драконы охраняют детей, а не наоборот.

— Ну и что. Ты мой папа. Я тебя тоже охраняю. Мы команда.

Я смотрю на рисунок. На кривые линии, на золотую кляксу, на маленькую фигурку внизу. И чувствую, как в груди что-то сжимается.

— Спасибо, — говорю тихо. — Повешу в зале.

— Повесь, — кивает она. — Но не в углу, а где ты сам часто сидишь. Чтобы видел.

Я вешаю. Рядом со своим креслом.

На пятый день она возвращается молчаливая.

За ужином почти не ест, ковыряет вилкой мясо. На мои вопросы отвечает односложно: «нормально», «устала», «ничего не случилось».

Я не настаиваю. Я помню наш уговор — она расскажет, когда захочет. Но внутри всё кипит.

Вечером в наш час, она сидит на подоконнике и смотрит на звёзды. Я рядом. Молчим.

— Пап, — вдруг говорит Алисия. — А ты когда был маленький, тебя дразнили?

У меня внутри всё обрывается.

— Дразнили? Кто?

— Ну… другие. Драконы там. Или люди.

Я молчу вспоминая. Своё детство, полное одиночества. Холодные пещеры, вечные уроки, никаких игр. Никто не дразнил, потому что никто не подходил близко.

— Нет, — отвечаю. — Меня не дразнили. А что?

— Да так, — она пожимает плечом. — Просто спросила.

Я смотрю на неё. В темноте не видно её лица, только силуэт.

— Алисия. Что случилось?

— Ничего, — слишком быстро. — Всё хорошо.

Она слезает с подоконника.

— Я спать. Завтра рано вставать.

И уходит, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.

Я остаюсь один. Смотрю на звёзды и думаю о том, что она не договаривает. О том, что там, в этой школе, происходит что-то, о чём она молчит. О том, что я не знаю, как её защитить, если она не говорит.

На следующее утро она выходит к завтраку как ни в чём не бывало. Улыбается, болтает, ест с аппетитом.

— Ты вчера была не такая, как обычно, что-то произошло? — осторожно спрашиваю я.

— Не такая? — она удивлена. — Нормальная я была. Устала просто. Тебе показалось.

— Точно?

— Пап, — она закатывает глаза. — Ну всё же хорошо. Правда.

Я хочу верить. Я очень хочу верить.

Но когда мы приезжаем к школе, я замечаю, как она на секунду замирает перед входом. Как оглядывается на меня, и в этом взгляде что-то мелькает. Страх? Сомнение? А потом она улыбается, машет рукой и бежит внутрь.

Я смотрю на дверь, за которой она исчезает. На окна второго этажа, где, как я знаю, её класс.

И впервые за эту неделю думаю: а что, если я не всё вижу? Что, если там, за этими стенами, происходит то, о чём она молчит, потому что боится меня расстроить? Или потому что считает, что должна справляться сама?

— Едем, милорд? — спрашивает кучер.

Я молчу. Смотрю на окна.

— Милорд?

— Да, — наконец говорю я. — Едем.

Карета трогается. А я всё смотрю назад, на светлые стены Академии, за которыми сейчас моя дочь. Одна. Без меня.

глава 11

Вторая неделя начинается с мелочей.

Алисия больше не бежит к школе вприпрыжку. Она идёт. Ровно, спокойно, с достоинством — но медленнее, чем раньше. Я замечаю это на третий день, когда она задерживается у кареты на пару лишних секунд, прежде чем вздохнуть и направиться к входу.

— Всё хорошо? — спрашиваю я, когда она возвращается вечером.

— Да, — отвечает она, не глядя на меня. — Устала просто.

Я учусь не давить. Учусь ждать, пока она скажет сама. Каждый вечер, в наш час, мы сидим рядом — я в кресле, она на подоконнике — и я молчу, давая ей пространство. Иногда она говорит. Иногда нет.

В этот вечер она молчит дольше обычного.

— Алисия, — осторожно начинаю я. — Если что-то...

— Ничего, — перебивает она. — Пап, всё нормально.

Но голос звучит не так, как раньше. В нём появилась какая-то новая нота. Спрятанная. Осторожная.

Я не настаиваю. Я обещал.

На четвёртый день она приходит с содранной коленкой.

Я замечаю это сразу — она чуть прихрамывает, когда выходит из школы. Рваная дыра на чулках, под ней — розовая, уже подживающая ссадина.

— Что случилось? — мой голос резче, чем я хочу.

— Упала, — пожимает плечом Алисия. — На перемене бегали, я запнулась.

— Сама запнулась? Или кто-то толкнул?

Она смотрит на меня. Секунду. Две. Потом отводит взгляд.

— Сама. Я неловкая.

Я знаю свою дочь. Она не неловкая. Она лазает по скалам с трёх лет, её координация лучше, чем у любого человека. Она не падает просто так.

— Алисия...

— Пап, ну что ты пристал? — в её голосе проскальзывает раздражение. — Упала и упала. Бывает. Фрау Вейт помазала, уже заживает. Всё хорошо.

Я сжимаю челюсти. Во мне поднимается знакомая волна — та самая, что требует найти виноватого, наказать, защитить. Но она смотрит на меня своими зелёными глазами, и я вижу в них не боль, а просьбу. Не лезь.

Я глотаю рык.

— Ладно, — говорю я. — Но если кто-то...

— Я знаю, пап. Я скажу.

Она не скажет. Я это тоже знаю.

Вечером, в наш час, она садится на подоконник и смотрит в окно дольше обычного. Я сижу в кресле и жду.

— Пап, — вдруг говорит она. — А ты когда был маленький, у тебя были друзья?

— Друзья? — я задумываюсь. — Нет. Драконы растут одни.

— Это грустно, — она качает головой. — Одному — грустно.

— Тебе не одиноко в школе? — осторожно спрашиваю я.

Она молчит. Долго. Потом пожимает плечом.

— Есть дети, с которыми я разговариваю. Одна девочка, Мира, дала мне яблоко вчера. Она хорошая.

— А есть те, с кем не разговариваешь?

Пауза.

— Есть один мальчик. Леон. Он... он странный.

— Странный — в каком смысле?

— Просто странный, — она отворачивается к окну. — Много говорит. Иногда глупости.

— Какие глупости?

— Пап, — она вздыхает. — Ты опять допрашиваешь. Я же сказала — всё нормально.

Она слезает с подоконника и идёт к кровати.

— Я спать. Завтра рано вставать.

Я смотрю, как она забирается под одеяло. Как отворачивается к стене. Как напряжены её плечи.

— Алисия, — тихо говорю я. — Ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне?

Она не отвечает. Но плечи чуть расслабляются.

Я выхожу, оставляя дверь приоткрытой.

На следующее утро я вызываю Грегора.

— Узнай, — говорю я тихо, пока Алисия завтракает в другом конце зала. — В Академии есть мальчик по имени Леон. Чей сын, из какой семьи. Всё, что сможешь.

Грегор кивает и исчезает.

Я не хочу так делать. Я обещал ей доверие. Но я не могу сидеть сложа руки, когда моя дочь возвращается с содранными коленками и странными вопросами о друзьях.

К вечеру Грегор докладывает.

— Леон Арро, милорд. Сын торговой гильдии. Семья богатая, влиятельная в Аэлиуме. Мальчик единственный ребёнок, избалованный. В школе с начала года, уже были жалобы от других родителей — дразнит детей, провоцирует, но всегда так, чтобы учителя не видели.

Я сжимаю кулаки.

— Спасибо, Грегор. Можешь идти.

Он уходит. А я стою у окна и смотрю на закат.

Леон Арро. Сын торговца. Дразнит мою дочь.

Я чувствую, как внутри разгорается пламя.

В пятницу я забираю Алисию пораньше, как договаривались. Она выходит счастливая, с рисунком в руках — очередной горный пейзаж с золотым драконом.

— Смотри, — показывает она. — Это мы вдвоём летим. Я маленькая, но уже с крыльями. Фрау Вейт сказала, что у меня талант к рисованию.

Я смотрю на рисунок. На две фигурки в небе — большую и маленькую. На кривые, но старательные линии. На её улыбку.

— Красиво, — говорю я. — Повешу рядом с первым.

— Давай, — она кивает и вдруг, без перехода, спрашивает: — Пап, а ты можешь научить меня дышать огнём?

— Что?

— Ну, дышать огнём. По-настоящему. Я в школе никому не скажу, просто хочу уметь. На всякий случай.

— На какой такой случай?

Она пожимает плечами, отворачиваясь к окну.

— Просто так. Мало ли.

Я смотрю на её профиль. На упрямо сжатые губы. На руки, сжимающие рисунок чуть сильнее, чем нужно.

— Алисия, — тихо говорю я. — Тот мальчик... Леон...

Она вздрагивает. Совсем чуть-чуть, но я замечаю.

— Что Леон?

— Он тебя обижает?

Молчание. Долгое, тягучее. Она смотрит в окно, и я вижу, как её отражение в стекле меняется — уходит куда-то внутрь себя.

— Ничего серьёзного, — наконец говорит она. — Просто слова.

— Какие слова?

— Пап, — она поворачивается ко мне, и в её глазах — усталость. Не детская. — Ты не можешь прийти и всех защитить. Я сама должна учиться. Ты же сам говорил — контроль. Выбор. Я учусь выбирать, когда отвечать, а когда промолчать.

Я смотрю на неё. На свою маленькую, семилетнюю дочь, которая говорит мне такие слова.

— И часто ты выбираешь промолчать? — спрашиваю я.

— Когда надо, — она отводит взгляд. — Но иногда хочется ответить. По-настоящему. Огнём.

глава 12

Следующие дни тянутся как густая, чёрная смола.

Я учу дочь дышать огнём. Свою любимую упрямую малышку учу тому, отчего, возможно, она сама и пострадает. Но ей нужно это. Этап взросления. Не хочу, чтобы она чувствовала себя слабой.

Мы выходим на задний двор замка, туда, где скала обрывается в пропасть и ветер свищет так, что уши закладывает. Алисия стоит напротив меня, серьёзная, сосредоточенная, тяжёлые чёрные косы колышутся на ветру.

— Главное не злость, — говорю я. — Огонь не рождается от злости. Огонь рождается от желания. От необходимости. Ты должна точно знать, зачем тебе это нужно.

— Чтобы защищаться, — кивает она.

— От кого?

— От... от тех, кто хочет обидеть.

Я смотрю на неё. Мы не говорили о Леоне с того разговора в карете. Она не жалуется, не просит вмешаться. Но я вижу, что-то изменилось. Она стала тише. Задумчивее. Как будто внутри неё выросла стена.

— Хорошо. Тогда представь, что прямо сейчас перед тобой тот, кто хочет тебя обидеть. Ты не можешь убежать. Не можешь позвать на помощь. Только огонь. Что ты чувствуешь?

Она закрывает глаза. Морщит лоб. Потом открывает.

— Ничего. Я не могу представить.

— Почему?

— Потому что ты рядом. Я знаю, что ты меня защитишь.

У меня внутри всё обрывается и завязывается узлом от отцовской нежности к этой хрупкой малышке. Моя порода, моя драконица, люблю её больше жизни.

— Алисия, — говорю я тихо. — Я не всегда буду рядом.

— Знаю, — она смотрит на меня серьёзно. — Поэтому я и учусь.

Мы пробуем снова. И снова. У неё получается искры, слабое тепло, один раз даже маленький язычок пламени вырвался. Но настоящего огня нет. Пока нет.

— Придёт время, придёт, — говорю я. — Не торопись.

Она кивает, но я вижу разочарование в её глазах.

В школе между тем что-то происходит.

Я чувствую это по мелочам. По тому, как она замирает перед входом. По тому, как дольше обычного собирает вещи вечером. По тому, как иногда отвечает невпопад за ужином.

— Алисия, — осторожно начинаю я в один из вечеров. — Тот мальчик... Леон. Он всё ещё говорит тебе разные глупости?

Она замирает с ложкой у рта. Секунда. Две. Потом опускает руку.

— Иногда.

— Какие?

— Пап, — она вздыхает. — Я же сказала, я учусь выбирать, когда отвечать. Сейчас я выбираю молчать. Пока.

— А если он не остановится?

— Тогда я выберу другое.

Я смотрю на неё. В её глазах та самая твёрдость, которую я так хорошо знаю. Моя девочка.

— Я рядом, — говорю я. — Если что.

— Знаю, пап. Ты всегда рядом.

В пятницу, когда я приезжаю за ней, она выходит не одна.

Рядом с ней фрау Вейт. Лицо серьёзное, даже встревоженное. Алисия смотрит в землю и молчит.

— Мистер Рокс, — София подходит ближе. — Нам нужно поговорить.

Я смотрю на дочь. Она не поднимает глаз.

— Что случилось?

— Сегодня на перемене произошёл инцидент, — голос Софии ровный, но я чувствую в нём напряжение. — Алисия и Леон Арро. Леон... он перешёл границы.

Кровь приливает к вискам.
— Какие границы?

— Он сказал ей несколько... неподобающих вещей. Алисия отреагировала. Магией.

Я опускаюсь на корточки перед дочерью. Осторожно касаюсь её подбородка, заставляя поднять глаза.

— Драконица. Что случилось?

Она смотрит на меня. В её зелёных глазах слёзы, которые она изо всех сил сдерживает. И ярость. Глубокая, холодная, недетская.

— Он сказал, — её голос дрожит, — что мама ушла, потому что я была ей не нужна. Что она умерла, потому что я слишком страшная, чтобы жить с ней. И что ты чудовище, которое держит меня в клетке, а фрау Вейт просто жалеет меня, потому что больше никто не хочет этого делать.

Мир вокруг меня замирает.

Я слышу, как стучит кровь в ушах. Как воздух начинает плавиться от жара, поднимающегося изнутри. Как где-то далеко, на краю сознания, фрау Вейт говорит: «Мистер Рокс, пожалуйста, не надо...»

Я выпрямляюсь.

— Где он?

— Мистер Рокс, — София встаёт между мной и школой. — Я понимаю ваши чувства, но это только усугубит ситуацию. Леона уже наказали, его родители вызваны. Вмешательство дракона...

— Уберите руки, — мой голос не голос. Это рык. Низкий, вибрирующий, от которого стёкла в ближайших окнах начинают звенеть. — Где он?

— Пап, — тонкий голос Алисии пробивается сквозь пелену ярости, заставляя отвлечься.

Я смотрю вниз. Она стоит рядом, сжимая мою руку обеими ладонями. Слёзы уже текут по щекам, но она не всхлипывает.

— Не надо, — шепчет она. — Он не стоит этого.

— Он сказал про маму.

— Я знаю. Я слышала.

— Он оскорбил тебя.

— Я знаю. — она сжимает мои пальцы сильнее. — Но это неправда. Мама меня любила. Ты любишь. Фрау Вейт... она тоже... по-своему. А он просто глупый мальчик, у которого внутри пустота, и он хочет, чтобы у других тоже была пустота.

Я смотрю на неё. На свою семилетнюю дочь, которая только что произнесла слова мудрее, чем всё, что я слышал за последние сто лет.

— Откуда ты это знаешь? — хриплю я.

— Фрау Вейт объяснила. После того как я... ну, когда он упал.

— Ты сделала ему больно?

— Немного. — в её голосе нет раскаяния. — Он ударился, когда падал. Но я специально не сильно. Я контролировала.

Я смотрю на Софию. Та кивает.

— Алисия справилась блестяще. Вспышка была, но она её погасила сама, почти сразу. Леон отделался испугом и парой синяков. Но его родители...

— Что его родители?

— Они требуют наказать Алисию. Говорят, она опасный ребёнок, которому не место в этой школе. Грозят обратиться в Магический Совет.

Тишина.

Я смотрю на неё. На эту женщину с золотыми волосами и серыми глазами, которая сообщает мне, что моего ребёнка хотят выгнать из школы за то, что он защищался.

— Они не посмеют, — рычу я.

— У них связи в Совете, — спокойно отвечает София. — Деньги. Влияние. А у вас... простите, репутация опасного существа, живущего в изоляции. Если дойдёт до официального разбирательства, Совет скорее поверит им, чем вам.

глава 13

Я еду в Академию один.

Утро серое, тяжёлое, небо низко нависает над горами. В карете тихо, только колёса стучат по камням да ветер завывает в щелях. Я смотрю в окно и считаю деревья. Считаю облака. Считаю удары сердца — слишком частые, слишком громкие.

Алисия осталась дома. Сказал ей: «Отдыхай, сегодня выходной». Она посмотрела на меня с подозрением, но спорить не стала. Слишком уставшая после вчерашнего. Слишком бледная.

Я не хочу, чтобы она видела то, что может произойти.

Вчера вечером пришло письмо из Академии. Официальное, с гербами и подписями. Директор Фарли приглашает «лорда Рокса» на встречу для «урегулирования конфликтной ситуации». Приглашает мягко сказано. Вызывает.

Я сжёг письмо в камине, но слова запомнил. «Присутствие вашей дочери создаёт напряжение в коллективе». «Родители других учеников обеспокоены». «Просим вас явиться для обсуждения дальнейших перспектив».

Дальнейших перспектив.

Я усмехаюсь, глядя на проплывающие мимо поля. Перспектива у меня одна: забрать дочь и больше никогда не переступать порог этого заведения. Но сначала я хочу посмотреть им в глаза. Тем, кто посмел травить моего ребёнка.

Карета останавливается у ворот Академии. Я выхожу. Небо надо мной такое же серое, как моё настроение.

Директор Фарли встречает меня в холле. Суетливый, лысеющий человек с вечно влажными ладонями. Сейчас он особенно нервничает, пальцы теребят пуговицу сюртука, взгляд бегает.

— Лорд Рокс, — лепечет он. — Благодарю, что согласились приехать. Пройдёмте в мой кабинет. Там уже...

— Кто там?

— Родители Леона Арро. Они хотели бы... обсудить ситуацию. Лично.

— Лично, — повторяю я. — Хорошо.

Я иду за ним по длинному коридору мимо закрытых дверей классов. Оттуда доносятся голоса детей, смех, иногда — строгий голос учителя. Нормальная жизнь. Которая теперь не для моей дочери.

Директор открывает дверь кабинета. Жестом приглашает войти.

Я вхожу.

Кабинет большой, светлый, с высокими окнами и тяжёлой мебелью из тёмного дерева. За столом — директорское кресло, куда Фарли тут же юркает, прячась за стопку бумаг. Слева, у окна, стоят двое.

Мужчина и женщина.

Мужчина высокий, плотный, в дорогом костюме, с тяжёлой челюстью и маленькими, злыми глазками. Женщина худая, с острым лицом и руками, унизанными перстнями. Она смотрит на меня так, будто я принёс грязь на её идеальный пол.

А справа, у стены, стоит она.

София Вейт.

Форма учителя сидит на ней просто и естественно. Волосы убраны в тугой пучок, лицо бледное, под глазами тени, не спала ночью. Но взгляд... взгляд спокойный. Она смотрит на меня без страха. Без вызова. Просто смотрит.

— Лорд Рокс, — начинает директор. — Позвольте представить: мистер и миссис Арро, родители Леона. А это, как вы знаете, фрау Вейт, классный руководитель.

Я киваю, но не протягиваю руки.

— Мы здесь не для светских бесед, — говорит отец Леона, голос густой, маслянистый. — Мы здесь, чтобы решить вопрос с вашей... дочерью.

Он делает паузу перед словом «дочерью», будто сомневается, стоит ли применять его к моему ребёнку.

— Как мне кажется, здесь уже давно приняли решение, без моего участия, — говорю я. — Оглашайте.

— Ситуация предельно ясна, — вступает мать, голос тонкий, визгливый, как скрип несмазанной двери. — Ваша девочка напала на нашего сына. Применила магию. Леон мог пострадать. Это недопустимо в приличном заведении.

— Ваш сын, — говорю я ровно, — травил мою дочь, есть свидетели.

— Это ложь! — мать всплёскивает руками. — Леон — прекрасный мальчик, все учителя его хвалят. А ваша... ваша...

— Моя дочь, — заканчиваю я за неё. — Моя дочь. У неё есть имя. Алисия.

— Алисия, — вдруг вступает отец, и в его голосе появляется насмешка. — Милое имя. Для человека. Но мы-то знаем, кто она на самом деле.

Я молчу. Сжимаю кулаки за спиной.

— Посмотрите на себя, — продолжает он, обходя меня по кругу. — Вы даже сейчас еле сдерживаетесь. Глаза горят, кулаки сжаты. Зверь в клетке. И вы хотите, чтобы мы поверили, что ваше отродье может учиться с нормальными детьми?

— Мистер Арро, — тихо говорит София. — Пожалуйста...

— Молчите, — обрывает её мать. — Вы вообще молчите. Это вы покрывали эту девочку, вы позволяли ей безнаказанно творить что угодно. Если бы вы работали нормально, ничего бы не случилось.

София замолкает. Но взгляд не опускает.

— Мы требуем, — отец останавливается напротив меня, — чтобы вашу дочь исключили. Официально. С записью в личном деле. И чтобы она больше никогда не приближалась к нашей семье.

— Исключили, — повторяю я. Голос звучит ровно. Слишком ровно. — За то, что защищалась от вашего сына отморозка, который её травил.

— У нас нет доказательств травли, — встревает директор. — Свидетели... расходятся в показаниях.

— А доказательства нападения есть, — мать тычет пальцем в бумаги на столе. — Леон описал всё подробно. Ваша девочка набросилась на него без причины.

— Без причины, — эхом отзываюсь я. — Значит, ваш сын не говорил ей, что она чудовище? Не говорил, что мать от неё отказалась? Не говорил, что она никому не нужна?

Тишина.

Отец Леона усмехается.

— Детские шутки. Все дети дразнятся. Ваша девочка должна была уметь отвечать. Словами, а не магией.

— Ей семь лет, — мой голос начинает вибрировать. — Семь.

— Ну и что? — мать вскидывает подбородок. — В семь лет уже надо понимать, что можно, а что нельзя. Особенно таким, как она. Таким, как вы.

— Таким, как я, — повторяю я.

— Да. Дикари. Звери. Вы живёте в горах, как пещерные люди, и хотите, чтобы ваш ребёнок учился с нашими детьми? — она кривит губы. — Моя мать всегда говорила: драконам не место среди людей. Они не люди. Они просто... твари. С ними невозможно жить...

Воздух в комнате становится тяжелее.

Я чувствую, как жар поднимается откуда-то из глубины. Как пламя просыпается, расправляет плечи, требует выхода. Стены начинают мелко вибрировать. Бумаги на столе шелестят, будто от ветра.

глава 14

Проходит три дня.

Я считаю их по утрам, когда просыпаюсь и первым делом прислушиваюсь к звукам из её комнаты. Раньше оттуда доносилось что-то живое — топот, пение, грохот падающих вещей, иногда запах гари. Теперь тихо.

Слишком тихо.

Я встаю, одеваюсь, спускаюсь в столовую. Она уже там. Сидит на своём месте, перед ней тарелка с кашей, которую она почти не трогает. Одежда аккуратная, волосы заплетены ровно, без единой выбившейся пряди.

— Доброе утро, пап, — говорит она, не поднимая глаз.

— Доброе, драконица. Как спалось?

— Нормально.

Я сажусь напротив, накладываю себе еду. Смотрю, как она ковыряет ложкой кашу, рисуя узоры.

— Алисия. Ты почти не ешь.

— Не хочется.

— Надо. Ты растёшь.

Она послушно отправляет ложку в рот. Жуёт. Глотает. Лицо не меняется.

Я пытаюсь придумать, что сказать. Раньше мы всегда находили темы: школа, её друзья-элементали, глупые вопросы про драконов. Теперь школа запретная тема. Друзья остались там. Вопросы кончились.

— Хочешь, покатаемся сегодня? — предлагаю я. — В горы. Проветримся немного.

— Можно, — пожимает она плечом. — Если надо.

— Это не для надо, Алисия, это для того, чтобы думалось легче, — пытаюсь я подобрать слова.

— Хорошо, давай.

Без энтузиазма. Без искры. Как будто я предложил перебрать бумаги в кабинете.

Мы едем в горы. Я везу её на самую высокую точку: туда, где открывается вид на все Дымящиеся хребты, где ветер свистит так, что заглушает мысли. Она стоит на краю скалы, смотрит вдаль, и ветер треплет её тугие косы.

— Красиво, — говорит она.

— Да.

— Мама любила здесь бывать?

Я вздрагиваю. Она редко спрашивает о матери.

— Любила. Говорила, что отсюда видно весь мир.

— Видно, — кивает она. — Только мир там, внизу. А мы здесь.

Я подхожу ближе. Кладу руку ей на плечо.

— Мы можем спуститься. В любой момент. В город, в долину, в лес, куда хочешь.

— Зачем? — она поворачивается ко мне, и её зелёных глазах пустота. Не боль, не злость, не обида. Пустота. — Там всё равно никто не ждёт.

— Алисия...

— Всё нормально, пап. Правда. Просто... ветер холодный. Поехали домой.

Дома она уходит в свою комнату и не выходит до вечера.

В наш час, тот самый, который мы выторговали в ночь переговоров, она сидит на подоконнике и смотрит на звёзды. Я в кресле, как обычно. Между нами тишина. Но не та, уютная, к которой я привык. Другая. Липкая, тяжёлая.

— Хочешь, почитаем? — предлагаю я.

— Не хочу.

— Поиграем в твою игру с камушками?

— Не надо.

— Расскажешь, о чём думаешь?

Молчание. Длинное, бесконечное.

— Ни о чём, — наконец говорит она. — Просто сижу.

Я смотрю на её силуэт в свете луны. Такой маленький. Такой далёкий.

— Алисия, — тихо начинаю я. — Я знаю, что тебе больно. И ты имеешь право злиться. На них. На меня. На весь мир.

Она молчит.

— Но если ты закроешься, я не смогу тебе помочь. А я хочу помочь. Очень хочу.

— Ты не можешь, — говорит она в окно. — Никто не может.

— Почему?

— Потому что они правы.

У меня внутри всё обрывается.

— Кто прав?

— Все. Леон. Его родители. Директор. Они говорят, что я чудовище. Что драконам не место среди людей. Что мама... что мама ушла, потому что не смогла жить с нами.

— Алисия, это ложь. Ты знаешь, что это ложь.

— Откуда? — она поворачивается ко мне. В лунном свете её лицо кажется высеченным из камня. — Я помню её только по картинкам. Ты рассказывал, какая она была. Но ты мог и придумать. Чтобы мне было легче.

— Я никогда не врал тебе о матери.

— Но ты мог.

Слова бьют наотмашь. Я не знаю, что ответить.

Она отворачивается обратно к окну.

— Я пойду спать, пап. Завтра будет новый день. Какой-нибудь.

Я встаю. Подхожу к ней. Осторожно, боясь спугнуть, касаюсь её волос.

— Я люблю тебя, драконица. Сильнее всего на свете.

— Знаю, — шепчет она. — Спокойной ночи.

Уходит.

На четвёртый день я замечаю книги.

Сначала думаю, что мне кажется. Она всегда любила читать, приносила тома из библиотеки, рассматривала картинки, просила объяснить непонятные слова. Но теперь это другие книги.

Я захожу к ней утром, чтобы позвать завтракать, и вижу на столе стопку фолиантов. Большие, тяжёлые, в тёмных переплётах. Те, что стоят в дальнем углу библиотеки, куда я запретил ей ходить без меня.

— Алисия, что это?

— Книги, — она сидит на кровати, поджав ноги, и читает. — Ты же не против, что я читаю?

— Не против. Но это... — я подхожу ближе, читаю корешки. «Боевая магия древних». «Проклятия и их последствия». «Сила возмездия: теория и практика». — Откуда это?

— Из библиотеки. Ты же сказал, что можно брать любые.

— Я сказал — с моего разрешения. Эти книги не для детей.

— Я не ребёнок, — она поднимает глаза. Спокойные, пустые. — Я дракон. И должна уметь защищаться.

— Защищаться — да. Но это не защита. Это нападение.

— А какая разница, если обижают? — в её голосе впервые за несколько дней появляется что-то живое, холодное, острое. — Если они говорят, что мама от меня отказалась, а ты чудовище, и я никому не нужна, какая разница, защищаюсь я или нападаю? Главное, чтобы они пожалели.

— Алисия...

— Я хочу, чтобы он пожалел, — перебивает она, голос дрожит, но глаза сухие. — Леон. Чтобы он понял, каково это — бояться. Чтобы просыпался ночью и вспоминал, что я есть. Что я дракон. Что я могу...

Она замолкает. Сжимает книгу так, что пальцы белеют.

Я сажусь рядом. Осторожно забираю фолиант из её рук. Она не сопротивляется.

— Месть не сделает тебе легче, — тихо говорю я. — Я знаю. Я пробовал.

— Ты? — она смотрит удивлённо.

— После смерти матери я хотел сжечь весь мир. И некоторых сжёг. Охотников, которые напали на нас. Тех, кто им помогал. Тех, кто просто знал и молчал.

глава 15

Я не сплю всю ночь.

Ворочаюсь в постели, считаю трещины на потолке, прислушиваюсь к тишине в замке. Где-то за стеной в своей комнате моя дочь сидит над книгами, которые не должна читать. Она не должна даже знать об их существовании, но...

«Сила возмездия». «Проклятия и их последствия».

Я закрываю глаза и вижу её лицо. Пустые глаза, холодный голос: «Я хочу, чтобы он пожалел».

Это не моя девочка. Моя Алисия — та, что бегала босиком по камням, дружила с огненными саламандрами и требовала четыре с половиной дня в школе, потому что ей нравилось учиться. Та Алисия не исчезла, она спряталась. Где-то глубоко внутри, под слоями обиды и боли. И я не знаю, как до неё достучаться.

Но я знаю, кто сумеет это сделать.

На рассвете я вызываю Грегора.

Он приходит мгновенно — старый слуга, который помнит ещё моего отца, который видел меня ребёнком, который остался, когда все остальные разбежались после смерти жены. Верный, как старый пёс. Молчаливый, как камень.

— Грегор, — говорю я. — Мне нужно, чтобы ты кое-что узнал.

— Слушаю, милорд.

— Фрау София Вейт. Бывшая учительница Алисии. Я хочу знать, где она сейчас, чем занимается, как её найти.

Он кивает без лишних вопросов.

— И ещё, — добавляю я. — Договорись о встрече от моего имени. Скажи, что я хочу поговорить. О работе. О... о помощи. Об Алисии.

— Сделаю, милорд.

Он уходит. Я остаюсь один в кабинете, глядя, как за окном разгорается рассвет.

Утро тянется бесконечно.

Я упорно заставляю себя погружаться в дела моих рудников, в показатели, в отчёты управляющих, но строчки пляшут перед глазами. Ловлю себя на том, что пялюсь в одну точку уже десять минут, не видя ни слова.

Выхожу в коридор. Останавливаюсь у двери Алисии. Прислушиваюсь.

Тишина. Только лёгкий шелест страниц.

Стучу.

— Да? — голос ровный, без эмоций.

— Можно войти?

Пауза. Потом:

— Заходи.

Она сидит на кровати, окружённая книгами. За эти несколько дней стопка выросла: теперь это не пять томов, а почти два десятка. Раскрытые, заложенные закладками, испещрённые её детскими пометками на полях.

— Ты не спала? — спрашиваю я.

— Спала.

— Алисия, уже утро. Ты в том же положении, что я оставил тебя вчера вечером.

Она пожимает плечом.

— Я рано встала.

Я подхожу ближе. Сажусь на край кровати, осторожно закрываю книгу, которую она читает. «Некромантия первого уровня». У меня внутри всё холодеет.

— Зачем тебе это? — спрашиваю тихо.

— Чтобы знать.

— Знать что?

— Как они работают. Как от них защищаться. Как... — она замолкает.

— Как что?

— Как сделать так, чтобы они пожалели.

Голос холодный, ровный. Как у меня, когда я планирую уничтожение врага.

— Алисия, — я беру её за руку. Она не отдёргивает, но и не сжимает в ответ. Лежит мёртвым грузом в моей ладони. — Месть — это не то, что ты думаешь. Она не приносит облегчения. Она только забирает.

— Откуда ты знаешь?

— Я уже говорил. Я пробовал.

— Значит, ты делал что-то не так, — она поднимает на меня глаза. В них — не злость, не обида. Спокойная, страшная уверенность. — Я сделаю правильно.

Я смотрю на неё и вижу себя. Своего ребёнка, который смотрит на мир моими глазами — глазами хищника, привыкшего решать проблемы огнём и силой. И это пугает меня сильнее, чем любой враг.

— Алисия, я прошу тебя. Не делай ничего. Пока. Дай мне время.

— Зачем? — она склоняет голову. — Чтобы ты пошёл и сжёг их сам? А я буду сидеть здесь и ждать?

— Нет. Чтобы я нашёл другой способ.

— Какой?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Но я ищу.

Она смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Ищи. Я подожду.

Это не согласие. Это отсрочка. Я чувствую.

Я встаю, иду к двери. На пороге оборачиваюсь.

— Завтрак через час. Придёшь?

— Приду, — она уже снова открыла книгу.

Я выхожу. И весь час до завтрака смотрю на часы, слушая, как за стеной шелестят страницы.

Завтрак проходит в молчании.

Она ест, и я заставляю себя радоваться хотя бы этому. Но ест механически, не чувствуя вкуса. Глаза смотрят сквозь тарелку. Мысли где-то далеко.

После завтрака сразу уходит обратно в свою комнату. Я остаюсь в столовой, глядя на остывающий чай.

Жду.

Грегор возвращается только к вечеру.

Я слышу его шаги в коридоре задолго до того, как он появляется в дверях кабинета. Слишком быстрые для него. Слишком нервные.

— Ну? — я встаю, едва он переступает порог.

Грегор останавливается. Смотрит на меня. И я по его лицу понимаю: что-то не так.

— Милорд... я не нашёл её.

— В смысле — не нашёл? — я хмурюсь. — Она должна быть либо в школе, либо дома, в Аэлиуме. Ты был там?

— Был, милорд. Из школы её уволили. А в городе я провёл за поисками весь день. Её дом пуст. Соседи говорят: съехала три дня назад, сразу после... после того случая в школе.

У меня внутри всё обрывается.

— Три дня? Значит, она тоже попала под немилость, за то, что решилась на защиту неудобной стороны?

— Я зашёл в Академию первым делом, директор Фарли принял меня лично. Сказал, что фрау Вейт уволена в тот же день, когда... когда вы ушли. За «профессиональную непригодность и создание конфликтной ситуации».

Я сжимаю кулаки.

— Дальше.

— Я пошёл в город. На рынок, в лавки, везде, где могли знать. Нашёл несколько человек, которые её видели. Подруга какая-то, торговка зеленью, старушка, у которой она снимала жильё. Все говорят одно: три дня назад она собрала вещи и уехала. Куда — не сказала.

— Не могла она просто исчезнуть. У неё же есть семья, родственники, связи в городе...

— Я проверил всё, милорд. Все свои связи. Люди, которые должны знать, — не знают. Те, кто могли помочь, — молчат. Такое впечатление, будто её кто-то... стёр.

— Арро, — выдыхаю я.

— Я тоже так думаю, милорд. Семья Леона влиятельна. У них деньги, связи в Совете. Они могли... сделать так, чтобы она исчезла. Не физически, но из города. Чтобы не мозолила глаза. Чтобы некому было защищать вашу дочь.

глава 16

Проходит ещё пять дней.

Я считаю их по утренним встречам с Грегором, который приходит с пустыми руками и виноватым лицом. По вечерним попыткам заговорить с Алисией, которые разбиваются о её вежливое «всё хорошо, пап». По ночам без сна, когда я лежу и смотрю в потолок, слушая, как за стеной шелестят страницы.

Книг в её комнате стало ещё больше.

Я заходил сегодня утром. Она сидела в центре кровати, окружённая фолиантами, как маленькая королева в башне из мёртвых знаний. «Некромантия», «Тёмные ритуалы», «Проклятия крови». Названия пульсировали в глазах, отпечатывались на сетчатке.

— Алисия, — сказал я. — Это опасно.

— Знаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Потому и читаю.

— Ты не понимаешь. Такая магия меняет людей. Делает их...

— Чудовищами? — она подняла взгляд. Холодный, спокойный. — Папа, во-первых, я не человек, а во-вторых, меня уже считают чудовищем, пап. Что мне терять?

Я не нашёл, что ответить.

Грегор ждёт меня в кабинете. По его лицу я сразу понимаю — ничего.

— Милорд, — начинает он, переминаясь с ноги на ногу. — Я объехал всё предгорье. Все деревни в двух днях пути. Никто не видел женщину с золотыми волосами и серыми глазами. Никто не слышал о фрау Вейт.

— А её знакомая? Та торговка с рынка?

— Молчит. Говорит, ничего не знает. Но я вижу — боится. Арро добрались до неё. Или просто пригрозили.

Я сжимаю кулаки. Воздух в кабинете начинает вибрировать.

— Милорд, — осторожно говорит Грегор. — Может, стоит обратиться в Совет? У них есть люди, которые...

— Нет, — обрываю я. — Совет на стороне Арро. Они уже показали это.

— Тогда что делать?

Я молчу. Смотрю в окно на серое небо. Где-то там, за этими горами, за этими облаками, прячется женщина, которая нужна моей дочери. Которая, кажется, нужна и мне. Хотя я боюсь даже думать об этом.

— Я сам поеду, — говорю я.

— Милорд?

— В Аэлиум. Сегодня же. Найду эту торговку. Заплачу. Пригрожу. Сделаю всё, что нужно.

— Но если Арро следят...

— Пусть следят, — я поворачиваюсь к нему. — Я устал прятаться. Устал бояться, что моя дочь уничтожит себя, пока я сижу в замке и жду новостей.

Грегор смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Я подготовлю карету.

Карета летит в Аэлиум быстрее обычного. Я сам велел кучеру не жалеть лошадей. Каждая минута, проведённая в дороге, — это минута, которую Алисия проводит над своими проклятыми книгами.

Город встречает меня вечерними огнями и запахом дождя. Мы останавливаемся у рыночной площади, уже почти пустой. Только несколько запоздалых торговцев сворачивают лотки да собака роется в мусоре.

Грегор выходит первым, оглядывается. Потом кивает мне.

— Её лавка вон там, милорд. Вторая с краю.

Я иду. Плащ развевается на ветру, шаги гулко отдаются по пустой площади. Женщина у лавки: полная, с усталым лицом и руками, красными от холода, видит меня и замирает.

— Добрый вечер, — говорю я, останавливаясь возле её прилавка.

— Я... я закрываю уже, — её голос дрожит. — Приходите завтра.

— Мне не нужны ваши товары. Мне нужна информация.

Она бледнеет ещё сильнее. Оглядывается, будто ищет путь к бегству.

— Я ничего не знаю. Я уже говорила вашему человеку.

— Знаете, — я достаю тяжёлый кошель с золотом, кладу на прилавок. — Здесь хватит, чтобы не работать год. Просто скажите, куда она уехала.

Женщина смотрит на кошель. В её глазах борьба. Страх и жадность, желание помочь и ужас перед последствиями.

— Я не могу, — шепчет она. — Они сказали... если я скажу, моей дочери...

— Кто сказал?

Она молчит, но это молчание — ответ.

— Арро, — говорю я утверждающим тоном. — Я догадался.

— Тогда вы знаете, что они сделают, если узнают, что я вам сказала.

— Они не узнают. Об этом я позабочусь.

Она смотрит на меня. В её глазах недоверие, но и отчаянная надежда.

— Вы дракон, — тихо говорит она. — Вы можете сжечь их всех. Почему не сожжёте? — произносит шёпотом, словно про себя, но я сейчас услышал бы даже её мысли.

— Потому что тогда моя дочь увидит во мне то, что они в меня вкладывают. Чудовище, — именно это выражение златовласой учительницы так кстати вспоминается мне сейчас.

Женщина вздрагивает от этих слов и долго молчит. Потом протягивает руку и быстрым движением забирает кошель.

— Она в деревне Ветряные Ключи. Это в горах, три дня на север. У неё там тётка, старая, больная. Она уехала, чтобы её не тронули. Арро грозили, что сожгут дом, если она не исчезнет.

Я киваю. Разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Милорд, — окликает она. — Вы её найдёте?

— Найду.

— Она хорошая, — тихо говорит женщина. — Фрау Вейт. Она моей дочери помогала с учёбой, когда денег не было. Бесплатно. Сказала, что талант нельзя зарывать. Если бы не она, Маричка бы сейчас в поле работала, а не в Академии училась.

Я смотрю на эту торговку. На её усталое, но тёплое лицо, на котором отражается ужас, от запугиваний этими нелюдями.

— Я верну её, — говорю я. — Обещаю.

Еду обратно в замок, карета подпрыгивает колёсами на неровной дороге.

Ветряные Ключи. Три дня на север.

Она там. Жива. Спряталась, чтобы защитить свою тётку, единственного близкого человека.

Я думаю об этой учительнице. О её серых глазах без страха. О руке на моей груди в том кабинете. О том, как легко она нашла подход к Алисии — к моей дикой, упрямой, недоверчивой дочери.

Завтра я полечу за ней. Тот путь, что на лошадях ехать три дня, обратившись в дракона, я преодолею за день, а может, и быстрее. Да это сложнее, придётся тряхнуть стариной и расправить крылья, но я постараюсь набрать достаточную высоту, прежде чем меня смогут заметить в небе. Ещё бы вспомнить скрывающее заклинание, рассеивающее очертания, было бы ещё безопаснее. Найду его, в библиотеке, обязательно.

А сейчас...

Сейчас я захожу в комнату Алисии, и она всё так же сидит в круге книг, поднимает на меня глаза.

глава 17

Я не сплю всю ночь.

Лежу на спине, глядя в тёмный потолок, и слушаю, как ветер гудит за окнами. В голове тысячи мыслей, и ни одной дельной. Она там, в Ветряных Ключах. Женщина с золотыми волосами, которая, возможно, даже не захочет меня видеть. Которая уехала, спасаясь от проблем. Которая имеет полное право послать меня куда подальше.

Но Алисия.

Я закрываю глаза и вижу её. Бледную, застывшую, окружённую книгами с тёмными названиями. Её пустые глаза. Её вежливое «всё хорошо, пап». Её руки, которые сжимают фолианты о проклятиях так, будто это единственное, что у неё осталось.

Она погибает. Не телом — душой. И я не знаю, как её спасти.

Как только солнце показывается из-за горизонта, я встаю, одеваюсь, иду в комнату дочери. Она спит, уронив голову на раскрытую книгу. «Ритуалы перехода». Я аккуратно закрываю книгу, убираю с кровати, укрываю её одеялом. Алисия даже не просыпается, только вздыхает во сне и поджимает колени к груди.

Маленькая. Хрупкая. Моя.

Выхожу в коридор. Грегор уже ждёт.

— Я улетаю, — говорю я. — Присмотри за ней. Если что-то случится — шли вестника. Я буду на севере.

— Милорд, вы поедете один? Без охраны?

— Охрана мне не нужна. Я охрана.

Он смотрит на меня с беспокойством, но кивает.

— Сколько вас ждать?

— Не знаю. День. Два. Сколько потребуется.

Я выхожу на задний двор. Небо серое, тяжёлое, вот-вот пойдёт снег. Хорошо. Снег заметёт следы.

Я раздеваюсь до пояса, скидываю сапоги. Холодный ветер обжигает кожу, но я не чувствую его. Внутри — жар, который гонит вперёд, не даёт стоять на месте.

А теперь — трансформация.

Я закрываю глаза и проваливаюсь внутрь себя. Туда, где спит зверь. Где течёт огонь вместо крови. Где каждая клетка помнит, какой она была до того, как люди назвали это чудовищем.

Зверь просыпается.

Первая боль приходит изнутри, из глубины, из самого нутра. Кости начинают гудеть, вибрировать, ломаться и собираться заново. Я слышу этот звук: влажный хруст, с которым перестраивается скелет. Позвонки растут, вытягиваются в длинный хребет, рёбра расширяются, раздвигая мышцы.

Я падаю на колени. Руки уже не руки: пальцы срастаются, утолщаются, кожа темнеет, покрываясь чешуёй. Ногти срывает — на их месте вырастают когти. Чёрные, острые, кривые. Они впиваются в замёрзшую землю, оставляя глубокие борозды.

Крик рвётся из горла. Не человеческий — звериный. Низкий, вибрирующий, от которого стынет кровь у тех, кто слышит. Хорошо, что здесь никого нет.

Челюсти ломит — растут клыки. Ряды клыков, один страшнее другого. Язык становится длиннее, грубее, во рту появляется вкус крови — своей собственной, той, что сочится из дёсен.

Кожа. Самое страшное — кожа. Она рвётся. В прямом смысле — лопается по швам, расходится, открывая мясо, и тут же зарастает чешуёй. Золотистой, плотной, горячей. Каждая чешуйка прорастает изнутри, пробивая плоть наружу.

Я вою. Я не могу не выть. Это длится вечность, хотя по факту превращение в зверя укладывается в десять — пятнадцать секунд.

Глаза заливает жёлтым: мир меняется, становится резче, ярче, каждый звук бьёт по барабанным перепонкам. Я слышу, как течёт кровь в моих жилах. Как бьётся сердце: огромное, тяжёлое, разгоняющее огонь по телу.

Спину разрывает — последнее, самое страшное. Крылья. Они растут из лопаток, раздвигая мышцы, прорывая кожу, расправляясь мокрыми, липкими перепонками. Боль такая, что я теряю сознание на секунду. Прихожу в себя уже на четырёх лапах, тяжело дыша, оставляя кровавые следы на снегу.

Трансформация закончена.

Я поднимаю голову и смотрю на мир другими глазами. Всё пахнет острее, звучит громче, видится чётче. Я чувствую запах дыма из труб Аэлиума за сотню миль. Слышу, как где-то в лесу кричит ночная птица. Вижу каждую снежинку, падающую с неба.

Я делаю шаг. Второй. Разминаю лапы, пробую крылья: они слушаются, раскрываются во всю ширь, перепонки туго натягиваются.

И я взлетаю.

Отталкиваюсь от края скалы, и мощные крылья подхватывают меня, выносят в небо. Ветер бьёт в морду, свистит в ушах, путается в чешуе. Я лечу на север, разрезая облака, и боль постепенно отпускает, сменяясь чистым, звериным восторгом полёта.

Но мысли — они остаются человеческими. И они гонят меня вперёд, к той, что, может быть, единственная сможет спасти мою дочь.

Зачем я лечу?

Что я скажу ей?

«Здравствуйте, фрау Вейт. Я знаю, вы уехали, чтобы вас не трогали. Но моя дочь сходит с ума, и мне плевать на ваши проблемы».

Я рычу в пустоту. Нет, не так.

«София, моя девочка читает книги о проклятиях и хочет мстить. Вы единственная, кто может до неё достучаться».

Тоже плохо. Звучит как обвинение. Как будто это она виновата, что уехала.

А может, она и правда виновата? Могла бы остаться, бороться, не сдаваться Арро...

Нет. Я же видел тот кабинет. Видел, как они на неё давили. Она потеряла работу, дом, покой, и всё это из-за того, что защищала мою дочь. А я даже спасибо толком не сказал. Просто ушёл.

Внизу проплывают леса, поля, деревни. Я лечу высоко, чтобы не привлекать внимания, но всё равно кто-то задирает голову, кто-то крестится, кто-то прячется в дома. Дракон в небе — не к добру. Пусть думают что хотят.

Алисия.

Её лицо всплывает перед глазами. Пустое, застывшее. Она улыбалась только раз за последнюю неделю, когда я принёс ей яблоко. Сказала спасибо и отвернулась. Даже яблоко не съела.

Я не знаю, как до неё достучаться. Я перепробовал всё. Разговоры, прогулки, её любимые истории, даже попытался шутить — она смотрела на меня как на чужого.

А эта женщина... она смогла. За несколько недель она сделала то, что у меня не выходило годами. Она заставила Алисию улыбаться. Она научила её контролировать магию. Она стала для неё...

Кем?

Я не хочу думать об этом. Потому что, если подумать, придётся признать, что я ревную. Что моя дочь нашла кого-то, кто понимает её лучше, чем я. И что этот кто-то: чужая женщина с тихим голосом и серыми глазами.

глава 18

Она впускает меня внутрь.

Дом маленький, тесный, пропахший сушёными травами и старым деревом. В углу кровать, накрытая лоскутным одеялом, под ним спит старуха. Её тётка. Лицо бледное, морщинистое, дыхание прерывистое. София подходит, поправляет одеяло, шепчет что-то, но я не слышу. Потом жестом зовёт меня за собой, на кухню.

Здесь ещё теснее. Стол, две лавки, печь, на окне горшок с каким-то цветком. София ставит на огонь чайник. Движения спокойные, размеренные, будто она впустила в свой дом не дракона, а принимает доброго друга.

— Садитесь, — говорит она, кивая на лавку.

Я сажусь. Стол между нами кажется огромным в этой тесноте. Или это я огромный: плечи не помещаются, локти упираются в стены.

— Ваша дочь, — начинает она, ставя передо мной кружку. Горячий пар поднимается к лицу, пахнет мятой и мёдом. — Вы сказали, она читает книги. Какие именно?

— Тёмные, — отвечаю я. — О проклятиях. О ритуалах. О том, как мстить.

Фрау Вейт кивает не удивляясь. Садится напротив, кладёт на стол кисти с пальцами, сцепленными в замок.

— Это опасно, вы знаете?

— Знаю. Поэтому я здесь.

— А Алисия просто читает или пытается применять?

Я сжимаю кружку. Обожжённая глина трещит под пальцами.

— Пока читает. Но вчера я застал её за ритуалом. Круг из камней, древние слова. Она искала вас. Хотела найти сама.

София бледнеет.

— Такие заклинания требуют огромной силы. Она могла...

— Я знаю, — перебиваю. — Я остановил.

Пауза. Она смотрит в кружку, потом на меня.

— А вы? Вы с ней говорили? Пытались объяснить?

— Говорил. Объяснял. Моя дочь меня не слушает.

— А вы слушаете её?

Я моргаю.

— Что?

— Вы слушаете её, мистер Рокс? Что она говорит? Что чувствует?

— Я знаю, что она чувствует! — мой голос срывается. Я делаю над собой усилие, выдыхаю. — Она злится. Она хочет отомстить. Она считает, что я не могу её защитить.

— Она права?

Вопрос бьёт наотмашь. Я смотрю на эту женщину, абсолютно не понимая, что она хочет до меня донести.

— Я в том смысле, — тихо продолжает София, — что вы не можете защитить её от того, что внутри. От боли. От желания мести. Это её битва. Вы можете быть рядом, но драться придётся ей самой.

— Поэтому я здесь! — я почти кричу. — Чтобы вы научили её, как... как...

— Как что? — она смотрит спокойно. — Как не хотеть мстить? Как простить тех, кто назвал её чудовищем? Как забыть, что её вышвырнули из школы, потому что она посмела защищаться?

Я молчу. Слова застревают в горле.

— Я не могу научить её этому, мистер Рокс, — София качает головой. — Никто не может. Это путь, который она должна пройти сама. Я могу только быть рядом. Говорить с ней. Слушать. Помогать не упасть в темноту, пока она ищет выход.

— Так помогите! — я стреляю в неё гневным взглядом. — Вернитесь! Поговорите с ней! Она вас слушает, она... она вас любит...

Я замолкаю. Слова повисают в воздухе, тяжёлые, чужие. София смотрит на меня, и в её глазах что-то новое. Не удивление. Тепло.

— Она не любит меня, мистер Рокс. Она привязалась. Потому что я была рядом в трудный момент. Это не любовь.

— Какая разница? — я отвожу взгляд. — Она вам верит. А мне — нет.

— Вы уверены?

— Я же сказал...

— Нет, — перебивает она. — Вы уверены, что она вам не верит? Или вы просто боитесь, что теперь она верит мне больше?

Я стискиваю челюсти до скрежета, чтобы не сказать лишнего, мне нужно помочь дочери, даже если нужно уговаривать эту упрямую учительницу.

— Это не важно, — цежу я.

— Это очень важно, — она подаётся вперёд. — Потому что, если вы будете бороться со мной за её доверие, мы проиграем оба. Ей не нужен победитель. Ей нужны мы. Оба.

Я сжимаю кружку так, что она трескается. Горячий чай разливается по столу, капает на пол.

— Алисия сейчас там, одна, в замке, — голос начинает вибрировать. — Она читает книги, которые могут её уничтожить. Она хочет мстить, и я не знаю, как её остановить. А вы сидите здесь, в своей норе, и спрашиваете меня о чувствах?

— Мистер Рокс...

— Я пролетел через полстраны! — я вскакиваю, стул летит назад, с грохотом падает на пол. — Я разбудил зверя, я рвал свою кожу, я шёл сквозь ваши защиты, чтобы сказать вам одно!

Она тоже встаёт. Глаза огромные, но она не отступает.

— Я вам говорю: с моей дочерью беда! — рык вырывается из груди, настоящий, драконий, от которого стёкла в окне начинают звенеть. — А вы меня спрашиваете о какой-то ерунде! О том, слушаю ли я её! О том, ревную ли я к вам! Какая разница?! Она погибает, а вы...

Я толкаю стол. Он бьётся в стену, чашка Софии падает, разбивается, сама она еле успевает отскочить к противоположной стене, чтобы не обжечься. Чай растекается по полу, София отшатывается, прижимая руки к груди.

— Если вы не хотите мне помогать, — мой голос падает до хриплого шёпота, в котором всё ещё дрожит звериный подтон, — то не тяните! Скажите прямо! Я уйду! Найду другой способ! Но не сидите здесь и не...

Я замолкаю. Потому что она делает шаг вперёд. Потом ещё один. И кладёт руку мне на грудь. Туда, где бешено колотится сердце. Туда, где всё ещё бушует пламя, которое я не могу унять.

— Тише, — говорит она тихо. — Тише, мистер Рокс.

— Не надо меня успокаивать, — хриплю я.

— Я не успокаиваю. Я просто... дайте мне минуту.

Её рука не дрожит. Она лежит на моей груди, тёплая, лёгкая, и почему-то это касание гасит ярость быстрее любых слов.

— Я поеду с вами, — говорит она. — Вы это хотели услышать? Я поеду.

Я смотрю на неё. На её бледное лицо, на глаза, в которых нет страха. На губы, чуть приоткрытые, будто она хочет сказать что-то ещё.

— Я поеду не потому, что вы кричали, — продолжает она. — Не потому, что вы разбили мою посуду. А потому что Алисия... она хорошая девочка. И она не заслуживает того, чтобы гнить в темноте, которую создали для неё злые люди.

глава 19

Возвращаюсь в замок на рассвете.

Небо на востоке только начинает светлеть, разгоняя тьму над Дымящимися хребтами. Я лечу низко, крылья едва не задевают вершины сосен. Внутри всё горит, но не огнём, той липкой, изматывающей тревогой, которая не отпускала всю обратную дорогу.

Трансформация на заднем дворе выжимает остатки сил. Боль уже не та, острая, режущая, она стала тупой, привычной. Кости ломаются и складываются, чешуя втягивается в кожу, крылья сжимаются в лопатки. Я стою на четвереньках, тяжело дыша, и снег тает подо мной, превращаясь в красную жижу.

Поднимаюсь, натягиваю рубаху, не глядя, путаю пуговицы. Сапоги налезают с трудом — ноги не слушаются. Всё тело ноет, каждый мускул кричит об отдыхе. Но я иду в замок. К ней. К моей дочери, ради которой я и проделал столь сложный путь.

Грегор встречает меня у входа. Его лицо — сплошное беспокойство.

— Милорд...

— Как она? — перебиваю.

— Не выходила со вчерашнего вечера. Я заглядывал... она сидит, читает. Еду приносили, но Алисия её не тронула. Только воду.

— Плакала?

Он мнётся. Потом кивает.

— Ночью. В подушку. Может, сквозь сон.

Я прохожу мимо него, иду по коридорам, и каждый шаг даётся с трудом. Пол под ногами качается, я не спал больше суток, летел через полстраны, выворачивал себя наизнанку четыре раза. Но я иду.

Её дверь закрыта. Стучу. За дверью тишина.

— Алисия? Это я.

Молчание. Я прижимаюсь лбом к холодному дереву.

— Драконица, открой, пожалуйста.

Пауза. Потом — шарканье, щелчок замка. Дверь открывается.

Она стоит на пороге. В той же ночной рубашке, что была, когда я уезжал. Волосы растрёпаны, под глазами синие круги. Лицо бледное, губы сухие. Но глаза... глаза смотрят на меня пусто.

— Ты вернулся, — говорит она. Не спрашивает. Констатирует.

— Вернулся.

— Нашёл её?

Я смотрю на неё. На её измученное лицо. На руки, которые висят вдоль тела, как плети. На комнату за её спиной — книги разбросаны по кровати, на полу, на подоконнике. Их стало ещё больше.

— Нашёл, — отвечаю я. — Она скоро будет.

— Скоро, — эхом повторяет она. — Значит, не сегодня.

— Через два-три дня. Путь оттуда не близкий...

— Я поняла, — перебивает она, не давая мне договорить. — Не сегодня.

Она разворачивается и уходит обратно в комнату. Я делаю шаг следом.

— Алисия, нам нужно поговорить.

— Не нужно.

— Нужно. Я не могу смотреть, как ты...

— Как я что? — она резко поворачивается. В глазах злость. Холодная, сухая. — Как я читаю? Как я учусь? Как я пытаюсь стать сильной, чтобы меня больше никто не мог обидеть?

— Это не сила, — говорю я тихо. — Это одержимость. Ты губишь себя.

— А что мне остаётся? — её голос срывается. — Сидеть и ждать, пока ты всех сожжёшь? Или пока она приедет и пожалеет меня? Я не хочу быть слабой, пап! Я не хочу, чтобы меня жалели!

Она хватает ближайшую книгу, сжимает её так, что пальцы белеют. Я смотрю на название — «Ритуалы перехода».

— Отдай, — говорю я. — Это не для твоего возраста.

— Мне нужно это! — она отступает, прижимая книгу к груди. — Это единственное, что у меня осталось!

— У тебя есть я.

Она смотрит на меня. Долго. Потом качает головой.

— Ты не понимаешь, пап. Ты никогда не поймёшь.

— А ты объясни.

— Не могу, — она отворачивается. — Ты... ты мужчина. Ты дракон. Ты не чувствуешь так, как я. Ты просто злишься и всё сжигаешь. А я...

— Что — ты?

— Я хочу, чтобы они почувствовали то же, что чувствую я! — кричит она. — Чтобы им было также больно! Чтобы они знали, каково это — быть никем! Быть чудовищем, которое все ненавидят!

Её голос ломается, срывается на всхлип. Но слёз нет. Она стоит, дрожит, сжимает книгу, и слёз нет.

— Ты не чудовище, — говорю я.

— А кто? — она смотрит на меня. — Кто я, пап? Дракон, которого все боятся? Девочка, у которой нет матери? Или просто ошибка природы, которую надо спрятать подальше от людей?

Я подхожу к ней. Осторожно, боясь спугнуть, кладу руки ей на плечи.

— Ты моя дочь. Моя кровь. Моё сердце. Всё остальное неважно.

Она смотрит в пол. Молчит.

— Алисия. Посмотри на меня.

Она поднимает глаза. В них боль, такая тяжёлая, гнетущая, что заставляет сердце ухать вниз и замирать от неподъёмной ноши.

— Я не знаю, как тебе помочь, — говорю я. — Я не умею говорить о чувствах. Я умею только защищать. И если надо уничтожать. Но если ты не скажешь мне, что у тебя внутри, я с ума сойду. Я сейчас предельно честен с тобой. Меня очень беспокоит твоё состояние.

Она молчит долго. Потом выдыхает:

— Ты не поймёшь.

— А ты попробуй, я буду очень стараться, вот увидишь.

— Нет... Не могу. Не сейчас. Просто... оставь меня. Пожалуйста.

Она выскальзывает из моих рук, забирается на кровать, поджимает колени. Отворачивается к стене.

Я стою, смотрю на её спину. На острые лопатки, на рассыпавшиеся волосы, на руки, которые обнимают книгу.

— Я буду рядом, — говорю я. — Если захочешь поговорить.

Она не отвечает.

Я выхожу. Закрываю дверь.

Остаток дня я брожу по замку.

Захожу в кабинет — бумаги ждут, но я не могу сосредоточиться. Выхожу в зал — очаг погас, слуги не зажгли, приказа не было. Стою у окна, смотрю на серое небо, на мрачные тучи, даже погода не радует.

Три дня. София будет только через три дня. Как же долго.

Снова поднимаюсь к комнате Алисии. Прислушиваюсь. Тишина. Не шелест страниц, не бормотание — ничего. Только ветер за окном.

Спускаюсь. Снова поднимаюсь.

Грегор приносит мне ужин. Я смотрю на еду без аппетита.

— Она ела? — спрашиваю.

— Нет, милорд. Я приносил и обед, и ужин, но Алисия не тронула еду.

— Понятно, ты свободен.

— Слушаюсь.

Он уходит. Я остаюсь один.

Ночь наступает медленно. Я не зажигаю свет — сижу в темноте, смотрю на огни в долине. Аэлиум там, внизу. Школа, где её обидели. Дом, где живёт мальчик, который сказал ей, что она чудовище.

глава 20

Я не сплю третью ночь подряд.

Лежу на кровати, глядя в потолок, и слушаю тишину. За стеной — её комната. Там она. Моя дочь, моя драконица, которая не ест, не говорит, не смотрит в глаза. Она планирует месть и ничего не рассказывает об этом. Каждую ночь моя крошка плачет в подушку, чтобы я не слышал.

Но я слышу.

Утром я встаю с твёрдым решением. Сегодня мы будем говорить. Не как отец и дочь, не как дракон и его детёныш. Как два существа, которые теряют друг друга и должны это остановить. Я найду слова. Должен найти.

Я поднимаюсь по лестнице, останавливаюсь у её двери. Вмятины на ручке ещё видны: пять глубоких следов от моих пальцев. Стучу.

— Алисия. Это я. Нам нужно поговорить.

Тишина. Или она спит и не слышит меня, или она специально не подаёт вида.

— Я зайду?

Толкаю дверь. Она открывается легко — не заперто.

Комната пуста.

Я замираю на пороге, не понимая. Осматриваюсь — книги разбросаны по кровати, на полу, на подоконнике. Одеяло сбито в комок, подушка смята. На столе — нетронутый завтрак, который приносили слуги. Хлеб остыл, чай выдохся.

— Алисия? — зову я, хотя знаю — её здесь нет.

Шкаф открыт. Её тёплая куртка, та, что она надевала для прогулок в горах, исчезла. Сапоги — тоже. Я проверяю — её любимый шарф, тот, что я привёз из дальних земель, он висит на месте. Значит, она ушла недалеко? Или просто не хотела ничего брать?

Я выхожу в коридор. Зову Грегора. Он прибегает, запыхавшийся.

— Милорд?

— Где Алисия?

— Как... как где? В своей комнате. Я заходил час назад, она...

— Её там нет, — обрываю я. — Обыщи замок. Всех подними. Она не могла далеко уйти.

Грегор бледнеет и исчезает. Я возвращаюсь в её комнату. Нужно понять. Нужно найти след.

Книги. Я начинаю перебирать их, надеясь найти закладку, пометку, что-то, что подскажет, куда она ушла. «Ритуалы перехода». «Первое превращение: теория и практика». «Кровь дракона: наследие предков».

У меня холодеет внутри.

Я листаю «Первое превращение». Глава за главой: о том, как молодые драконы впервые принимают истинную форму. О возрасте — не раньше шестнадцати лет. Об опасностях преждевременного превращения. О том, что незрелое тело может не выдержать, а разум — сломаться.

На полях её почерк. Маленькие, торопливые отметки у самых важных абзацев.

Я закрываю книгу. Руки дрожат. Не от холода.

— Грегор! — ору так, что стены дрожат. — Где она?!

Он вбегает, почти падая.

— Нигде, милорд. Я всех опросил. Слуги не видели, как она выходила. Но кухонная дверь в задний двор была не заперта.

Я несусь вниз, через кухню, мимо испуганных слуг, распахиваю дверь.

Снег. Всё в снегу. Вчерашний и сегодняшний уже смешались, следы замело. Но я вижу — здесь кто-то стоял. Небольшая вмятина в сугробе у стены. И дальше едва заметная цепочка, почти занесённая. Маленькие шаги. Босиком? Нет, в сапогах. Это точно она, больше некому.

Я смотрю в горы. Туда, где вершины уходят в облака. Где холод и ветер. Где даже я, взрослый дракон, не всегда чувствую себя в безопасности.

— Она ушла в горы, — говорю я, а Грегор за спиной молчит. — Я срочно лечу за ней, а ты подготовься здесь. Возможно будет нужен лекарь, отправь за ним в город, пусть срочно приезжает. Понятно?

— Понятно, милорд. Всё сделаю, как вы говорите.

Грегор тут же разворачивается и идёт запрягать лошадей, чтобы ехать в Аэлиум. А я стою возле задней двери и собираюсь с силами.

Она хотела превратиться. Одна. Без меня. Потому что я не предупредил, что ещё слишком рано, не рассказал о возможных последствиях такой ранней трансформации, не запретил строго настрого. Алисия решила, что стать драконом — единственный способ заставить их по-настоящему бояться. Только бы не опоздать.

Я выхожу во двор. Снег всё идёт, крупными хлопьями, залепляет глаза. Я раздеваюсь, скидываю сапоги, готовясь к трансформации. Боль уже не пугает, она будет платой за скорость. Я найду свою дочь. Я успею и не дам ей совершить огромную глупость.

И в этот момент — стук.

Громкий, настойчивый. Ворота.

Грегор бежит открывать. Я стою, не двигаясь, смотрю, как тяжёлые створки разъезжаются в стороны.

Карета. Простая, наёмная, покрытая дорожной грязью. Лошади тяжело дышат, из ноздрей валит пар.

Дверца открывается.

И из кареты выходит она. В дорожном плаще, с растрёпанными золотыми волосами, с лицом, раскрасневшимся от ветра. София Вейт. Она смотрит на меня, и я вижу, как её взгляд меняется. Она видит, что я без рубашки, что я собираюсь превращаться. Вырожение на моём лице заставляет её замереть.

— Мистер Рокс, — говорит она. — Что-то случилось?

Я смотрю на неё. На эту женщину, которая проехала через полстраны, чтобы помочь. Которая не побоялась дракона, не побоялась снега, не побоялась ничего. И которая сейчас смотрит на меня с тревогой, от которой у меня перехватывает горло.

— Алисия, — мой голос хрипит. — Она ушла. В горы. Хочет превратиться. Одна.

София бледнеет. Не задаёт лишних вопросов. Смотрит на горы, на снег, на меня.

— Я с вами, — говорит она.

— Нельзя. Это опасно. Я не смогу вас защитить.

— Я не просила меня защищать. Я просила взять с собой.

Я смотрю на неё. В её серых глазах та же решимость, что и в моих. И что-то ещё. То, что я не умею называть.

— Вы не умеете летать, — говорю я.

— Вы меня понесёте, — она подходит ближе. — Я буду крепко держаться. Я не останусь здесь, пока она там. Одна.

Ветер свистит в ушах. Снег ложится на её волосы, на плечи. Она не отводит взгляда.

Я смотрю на горы. Туда, куда ушла моя дочь. Где она сейчас, возможно, уже пытается сделать то, что может её убить.

И принимаю решение.

— Держитесь крепче, — говорю я.

Дорогие читатели,
Предлагаю вашему вниманию новую историю

«Попаданка в шляпе, или коуч для мрачного дракона» https://litnet.com/shrt/q63_

глава 21

Трансформация на этот раз быстрая. Боль фоном, где-то на границе сознания. Я чувствую, как ломаются кости, как рвётся кожа, как вырастают крылья. И всё это — под её взглядом.

Она не отворачивается. Смотрит. Не боится. Когда я встаю на четырёх лапах, она делает шаг вперёд. Кладёт руку мне на морду. Тёплую, маленькую.

— Я знала, — говорит она тихо. — Что вы не чудовище.

Наклоняюсь, давая Софии забраться на спину. Она цепляется за чешую, устраивается на загривке между крыльями. Её пальцы сжимаются крепко.

— Лети, — говорит она, и я взлетаю.

Мощный рывок крыльев поднимает нас над стенами замка, над башнями, над облаками. Снег бьёт в морду, залепляет глаза, но я не закрываю их — я должен видеть. Должен найти.

София на моей спине молчит. Её пальцы вцепились в чешую у основания шеи, там, где пластины крупнее и можно ухватиться надёжнее. Она не кричит, не молит спуститься. Просто сидит, прижавшись к моей спине, и доверяет.

Я лечу низко, над самым гребнем хребта. Снегопад усиливается, крупные хлопья слепляют, прячут землю. Я ныряю в ущелье, вылетаю из него, снова поднимаюсь. Глаза режет от ветра, но я не могу остановиться.

Она где-то здесь. Я чувствую.

Но чем дольше мы летим, тем слабее становится это чувство. Будто кто-то специально гасит след, размазывает его по ветру, прячет под снегом. Я принюхиваюсь — запах её магии, дикий, искрящий, должен быть отличим среди тысячи других. Но сейчас... сейчас я ничего не чувствую.

— Она что-то сделала, — рычу я, слова выходят хриплыми, горло не приспособлено для человеческой речи в этом обличье. — Заклинание. Рассеивающее след.

София наклоняется вперёд, её голос звучит прямо у моего уха.

— Опуститесь ниже. К камням.

Я снижаюсь. Крылья почти задевают вершины сосен, снег хлещет по бокам. Мы летим над склоном, где скалы выходят из-под снега чёрными зубами, где ветер свистит в расщелинах.

— Ещё ниже, — командует София.

Я касаюсь лапами земли, иду по снегу, переваливаясь, неуклюжий в этом теле среди камней. Крылья складываю, чтобы не цеплять ветки. София сползает с моей спины, падает в сугроб, но сразу встаёт. Её лицо красное от ветра, волосы растрепались, плащ намок. Но глаза спокойные, взгляд уверенный.

— Дайте мне минуту, — говорит она.

Фрау Вейт опускается на колени, кладёт ладони на снег. Закрывает глаза.

Я стою рядом, тяжело дыша. Снег падает на её волосы, на плечи, на руки, которые лежат на белой пелене неподвижно. Я не знаю, что она делает. Я не знаю её магии, той, тихой, которая не жжёт и не ломает, а течёт, как вода, просачивается, как корни в землю.

Я чувствую её.

Тонкое, едва уловимое течение. Оно идёт от её ладоней вглубь, под снег, в камни, в трещины между скалами. Она не ищет запах, не ищет тепло, она ищет память. Память земли о том, кто здесь прошёл. Память снега о том, кто его коснулся. Память ветра о том, чьё имя он унёс.

Минута. Другая. Её лицо становится бледнее, на лбу выступает испарина, несмотря на холод.

— Она была здесь, — шепчет София. — Час назад. Может, два. Она шла с юга, по гребню. Потом свернула в ущелье.

Я смотрю туда, куда указывает её рука. Ущелье Чёрного Зуба — глубокое, узкое, с отвесными стенами. Летом там можно пройти, зимой — самоубийство.

— Она там, — уверенно говорит София. — Я чувствую. Но след гасится, она использовала сильное заклинание. Я не могу понять, где именно.

Она встаёт, отряхивает колени. Подходит ко мне, кладёт руку на шею.

— Летите низко. Я буду слушать.

Я взлетаю. Теперь я лечу медленно, почти парю, крылья едва шевелятся. София прижалась к моей спине, её ладони лежат на чешуе, и я чувствую, как её магия течёт через меня. Не горячая, не холодная, а тёплая, как весеннее солнце. Она просачивается в воздух, в снег, в камни, ищет, спрашивает, зовёт.

Мы влетаем в ущелье. Стены смыкаются так близко, что я едва не задеваю их крыльями. Снег здесь глубже, ветер стихает, наступает странная, ватная тишина. Только мои крылья рассекают воздух, только сердце колотится где-то в горле.

— Тише, — шепчет София. — Я слышу.

Я замираю. Парю кругом, почти не двигая крыльями. София закрывает глаза, её пальцы сжимают чешую.

— Она здесь, — шепчет она. — Совсем близко. Я слышу её дыхание. Оно... слабое. Неровное. Она не двигается.

Моё сердце пропускает удар.

— Где? — рычу я.

— Внизу. В расщелине. Там, где скала расходится. Видите?

Я смотрю вниз. Снег, камни, тени. И вдруг замечаю. Под выступом скалы, в небольшой нише, чёрное пятно. Не тень — углубление, почти пещера. Туда не достаёт снег, там сухо и, наверное, чуть теплее.

Я снижаюсь, осторожно, чтобы не обрушить лавину. Когти царапают камень, крылья складываются. Я приземляюсь на узкий выступ, балансируя, чувствуя, как под лапами крошится замёрзшая порода.

София уже спрыгивает, скользит по снегу, падает, встаёт и бежит к расщелине.

— Алисия! — кричит она. — Алисия!