Дракон и мама для его принцессы

глава 1

Рука у неё дрожит. Не от старания. От ярости. Зелёные глаза, точь-в-точь как у её матери, не следят за пером — они прожигают пергамент ненавистью. И пергамент, чувствительный к чистой силе воли, отвечает ей взаимностью.

Первый завиток руны «Основа» начинает дымиться. Потом трещать по жилкам. Чёрные чернила вскипают пузырями ядовитой зелени.

— Алисия. Контроль!

Мой голос должен звучать как закон, но сегодня он звучит как эхо в пустой пещере. Дочь его не слышит. Её пальцы сжимают перо так, что костяная ручка трещит.

— Не хочу! — её крик не детский визг, это рёв загнанного зверя, отточенный эхом горных ущелий. — Никаких дурацких крючков! Я не буду!

Она швыряет перо, и оно вонзается в дубовую столешницу, замирая и дрожа. Маленький акт неповиновения, который заставляет моё собственное сердце сжаться в комок холодного железа. Не из-за испорченного стола. Из-за её взгляда. В нём — панический, животный ужас. Мой ужас, который я годами в неё вкладывал. И теперь он направлен на меня.

— Академия «Серебряных Врат» — лучшая в предгорьях, — говорю я, и каждое слово даётся с усилием, будто я ворочаю глыбы. — Ты будешь знать то, что знают они. Языки, цифры, основы чёткой магии. Это твоё право по рождению.

— Моё право — жить здесь! — она вскакивает, и стул летит назад, разбиваясь о каменный пол с грохотом, от которого звенят уши. — У меня есть Камнегрыз! И Искринка учит меня танцу пламени лучше любых книг! А Ручеёшек поёт мне истории! Мне не нужны эти дурацкие люди и их тупые буквы!

Она машет рукой, и очаг через весь зал взрывается фонтаном искр. Огненные саламандры, её «друзья», в панике разбегаются по трещинам в камне. Магия в ней бушует, неконтролируемая, как весенний паводок. От страха. От беспомощности. От меня.

— Ты — Рокс, — рычу я, и в голосе прорывается тот самый рокот, от которого дрожат склоны. — Нас не ломает страх. Мы его сжигаем.

— А я НЕ ТЫ! — выкрикивает она, и в её голосе такая бездонная боль, что мне хочется шагнуть назад. — Я не хочу жечь! Я хочу… я хочу…

Моя крошка не знает чего хочет. Знает лишь то, что этого: этой каменной комнаты, этого гневного великана вместо отца, этой бесконечной учёбы силе — она не хочет. Её лицо искажает гримаса, и по щекам катятся слёзы. Настоящие. Горькие. От бессилия.

— Я не понимаю… — она всхлипывает отступая. — Я тупая… У меня не получается… Оставь меня в покое!

Алисия разворачивается и бежит. Не просто из зала. Её босые ноги стучат по камню, разносясь эхом по коридорам. Через мгновение доносится грохот тяжёлой двери её комнаты и щелчок магического засова. Моего засова. Того, что я поставил, чтобы никакая внешняя угроза…

Защита сработала. Угроза оказалась внутри.

Тишина, что опускается после, гуще и тяжелее горного тумана. Я смотрю на дымящийся пергамент. На треснувшее перо. На осколки стула.

Меня окружает беспомощность.

Она обволакивает, холодная и знакомая. Я могу сдвинуть русло реки. Могу остановить лавину. Могу обратить в пепел отряд лучших рыцарей. Но я не могу заставить свою семилетнюю дочь нарисовать ровный завиток. Не могу объяснить, почему мир, который я для неё выстроил — самый безопасный, самый прочный в мире — вдруг стал для неё клеткой.

Завтра я отвезу её туда. Силой. Здесь нет места выбору.

Решительным шагом я прохожу через зал. Дверь её комнаты — не древесина, а щит из спутанной энергии и отчаяния. Она пыталась забаррикадировать её мебелью и своей дикой, неотёсанной магией. Слабая, неумелая преграда. Один резкий удар моей воли — и защита ломается с хрустом. Дверь отскакивает.

Внутри царит хаос. Воздух гудит от нерастраченной силы, пахнет гарью и солью детских слёз.

— Завтра утром, — мой голос звучит в гробовой тишине комнаты, — мы едем в Академию. Хочешь ты этого или нет. Это не обсуждается.

Я не вижу её. Она — как дух гор, слилась с тенями. Но я чувствую её. Ярость. Страх. Ощущение предательства.

— Только попробуй ослушаться, — добавляю я, и это уже не угроза. Это молитва: «Послушайся. Сделай это для меня. Потому что я больше не знаю, как для тебя лучше».

И тогда камин в дальнем углу комнаты взрывается.

Не огнём. Чёрным дымом, который поглощает свет. Пластины сланца лопаются с оглушительным грохотом. Волна жара и тьмы бьёт мне в лицо, заставляя на миг отшатнуться.

А потом, в центре этого кошмара, на фоне поглощающей всё сажи, я вижу её.

Она стоит, выпрямившись во весь свой крошечный рост, лицо исчерчено сажевыми дорожками, будто слезами тьмы. Но в её зелёных глазах — не слёзы. Там холодная, взрослая, отточенная ярость, которой я её не учил.

— Хорошо, — говорит её голос, сиплый от дыма, но невероятно чёткий, режущий тишину как стекло. — Я поеду.

Во мне что-то отпускает. Слабость. Глупая надежда.

Но дочь не закончила. Она делает шаг вперёд, через чёрный дым, который расступается перед ней, как покорная тень, и замирает в двух шагах от меня. Её взгляд лишён всего детского, всего, что я помню.

— Но ответь мне сначала на один вопрос, отец, — Алисия бросает слова не как вызов, а как приговор, который ждал своего часа. — Тебе нужно, чтобы я научилась их контролировать?

Она делает микроскопическую паузу, достаточную, чтобы я почувствовал лезвие у самого горла.

— Или чтобы я научилась скрывать, что я — такая же чудовищная, как ты?

глава 2

Её вопрос висит в воздухе, острый и холодный, как ледяной осколок.

Чудовищная, как ты?

Он пронзает все мои защиты, все оправдания, добирается до самой сердцевины — до того места, где прячется не ярость дракона, а страх отца, который видит в дочери своё отражение и не знает, радоваться этому или ужасаться.

Я смотрю на свою девочку. На её взъерошенные чёрные волосы, на щёки, грязные от слёз и сажи, на сжатые в кулаки маленькие руки. Она вся — один сплошной вызов. Но под ним — та же трещина, что и во мне. Боль.

Ярость во мне гаснет. Неуклюже с хрипом, как пламя, залитое внезапным дождём. То, что остаётся, — усталость. Глубокая, тянущая вниз, недающая дышать полной грудью.

— Нет, — говорю я, и мой голос звучит тихо, почти хрипло, дочь моргает, не ожидая такого начала. — Мне нужно, чтобы ты научилась выбирать. Контролировать — это выбор. Скрывать — это выбор. Или не скрывать — тоже выбор. Но чтобы выбирать, нужно знать, из чего. Их мир… он даст тебе варианты. Которые я не могу дать.

Она молчит, изучая меня. Ищет подвох. Ложь. Но не находит. Видит только усталость, которая, кажется, наконец-то делает меня понятным.

— Я не хочу их вариантов, — бормочет она, но уже без прежней силы, плечи опускаются, бунт выдохся, оставив после себя пустоту и горечь.

— Знаю, — говорю я. — Но иногда мы делаем то, чего не хотим. Ради того, что нужно.

— А зачем мне нужно? — её голос снова становится тонким, детским.

— Чтобы однажды ты могла сказать «нет» — не потому, что боишься, а потому, что знаешь, чего хочешь. И чтобы сказать «да» — по той же причине.

Она смотрит в пол, шаркая пяткой по обломкам сланца. Великая драконица, разгромившая свою пещеру. Теперь она просто уставший, испачканный ребёнок.

— Я устала, — говорит она просто.

— И я.

Наступает тишина. Не враждебная. Измождённая. Мы стоим среди руин её комнаты, два чудовища, проигравшие эту битву друг другу.

— Ладно. Я… я пойду, — она произносит это так, будто соглашается на казнь. — Но только если…

Она поднимает на меня взгляд, и в нём зажигается крошечная, хитрая искорка. Не ярости. Детского упрямства.

— Только если что? — я чувствую, как углы моих губ против воли дёргаются, это не улыбка. Облегчение. Алисия торгуется. Значит, война окончена, начались переговоры.

— Только если я надену своё любимое платье. Зелёное. Бархатное. И волосы не надо заплетать в эти дурацкие, тугие косы! И… — она делает паузу для кульминации, — я пойду босая.

Я смотрю на её ноги, чёрные от пыли и пепла. Представляю, как она, босая и лохматая, войдёт в сияющие чистотой «Серебряные Врата». Картина настолько абсурдна, что во мне что-то сдаётся.

— Никакой формы?

— Никакой! — она топает босой ногой для убедительности.
— Босая?

— Мне не нужны их туфли! Они жмут!

— И волосы будут развиваться без лент?

— Свободные! Как у горной дикарки!

Она говорит «дикарка» с гордостью. Как высший титул. И в этом есть доля правды. Она дитя камня и огня. Зачем ей туфли?

Я вздыхаю. Глубоко. Это не поражение. Это… стратегическое отступление на более выгодные позиции.

— Хорошо.

— Правда? — в её глазах вспыхивает недоверчивая надежда. Она ожидала нового взрыва. Не капитуляции.

— Правда. Но ты идёшь. Без разговоров. И… — я делаю шаг вперёд, опускаюсь на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ты ведёшь себя. Не как дикарка. Как принцесса. Принцесса Рокс. Поняла?

Она смотрит на меня, потом медленно, очень важно кивает.

— Поняла.

Утром я стою у порога её комнаты. Она выходит. В бархатном платье цвета лесной глубины. Босая. Её чёрные волосы — настоящее гнездо, в котором, я уверен, ещё прячутся вчерашние искры. На лице — выражение величайшего, благороднейшего страдания. Выглядит как миниатюрная, одичавшая королева, которую ведут на эшафот.

Я не говорю ни слова. Просто протягиваю руку.

И моя копия, не глядя, кладёт свою маленькую, холодную ладонь в мою. Её пальцы сжимаются.

Дорога вниз, в Аэлиум, проходит в гробовом молчании. Алисия смотрит в окно кареты, а я смотрю на её отражение в стекле. Вижу, как её гордый вид понемногу тает, сменяясь робким, жадным любопытством к проплывающему миру полей и крыш. Она никогда не видела так близко столько людей, домов, жизни.

Академия «Серебряные Врата» встречает нас ослепительной белизной песчаника и ровными рядами топиариев. У входа суетятся нарядные дети с гладкими причёсками, в одинаковой форме и в блестящей обуви. Наша карета, чёрная и без гербов, останавливается, как чумная повозка.

Я выхожу первым. Шёпот, смешки, затем — внезапная тишина, когда все видят меня. Я привык к этому взгляду — смеси страха и почтения. Помогаю выйти Алисии.

Наступает полная, абсолютная тишина.

Моя дочь стоит на ступенях Академии, босая, в помятом бархате, с растрёпанными волосами и лицом, на котором написано «ненавижу вас всех». Она — самое нелепое и самое величественное существо здесь.

Я кладу руку ей на плечо, чувствую, как она дрожит, и веду её к огромным дубовым дверям. Внутри пахнет воском, старыми книгами и… чем-то цветочным. Директор, суховатый мужчина в строгих одеждах, уже ждёт нас, слегка побледнев при виде нашего вида.

— Лорд Рокс. Мисс Рокс. Добро пожаловать. Ваша наставница уже…

Из-за его спины выходит она.

София Вейт. Она невысокая. Её золотые волосы собраны в мягкий узел, из которого, выбиваются лёгкие пряди. Не в бархате, а в простом платье серо-голубого оттенка, цвета неба перед рассветом. Её глаза тёплого серого цвета скользят по мне без тени того страха, к которому я привык. Они останавливаются на Алисии. Не на её босых ногах. Не на её платье. На её лице.

И в этих глазах нет осуждения. Нет насмешки. Нет даже удивления.

Есть тихое, внимательное изучение. А потом — крошечная, едва заметная искорка понимания.

— Доброе утро, — говорит она. Голос у неё тихий, но чёткий. Он не заглушает тишину, а заполняет её. Учительница обращается не ко мне, к моей дочери. — Ты должно быть Алисия. Я София. Очень рада тебя видеть.

глава 3

Жду. Камень под ногами стал горячим. Воздух в зале густым и тягучим, как расплавленная смола. Я пытаюсь читать доклады о состоянии рудников на дальних склонах, но знаки пляшут перед глазами, сливаясь в бессмысленные завитки. Я отбрасываю пергамент. Он падает на пол с глухим шлепком, звук кажется оглушительным в этой давящей тишине.

Иду к окну. Облака плывут слишком медленно. Солнце застыло на небе, будто приклеенное. Я пытаюсь зажечь пламя в очаге голой силой воли — оно вспыхивает с таким грохотом, что осыпается мелкая крошка с потолка. Бесполезно. Всё бесполезно.

Время остановилось. Оно застряло где-то между её шагом в ту дверь и сейчас.

Я начинаю ходить. От камина к окну. От окна к огромному пустому столу. Шаги гулко отдаются в пустоте. Каждый удар каблука по камню — это удар молота по наковальне моего терпения.

Что они там с ней делают?

Рисуют эти дурацкие руны? Заставляют говорить на их вычурном наречии? Или… или смеются? Шёпот за её спиной. Взгляды, скользящие по босым, испачканным в дорожной пыли ногам. Пальцы, тычущие в её нерасчёсанные волосы. «Смотрите, дикарка! Чудовище!»

Картина возникает перед глазами с пугающей чёткостью. Моя девочка, сжавшись на задней парте, зелёные глаза полные не стыда даже, а той самой ярости, которую я в неё вложил. Ярости загнанного зверя. И рядом — та женщина. София. Смотрит на это своим спокойным, безразличным взглядом. Или, что хуже, снисходительно кивает: «Ничего, привыкнет».

Челюсти сжимаются так, что болят скулы. В груди клокочет знакомый, убаюкивающе — опасный жар. Всего одно слово. Один намёк на боль в её голосе, когда она выйдет. И я сожгу эту академию дотла, начав с кабинета директора.

Но нет. Нельзя. Я дал слово. Себе. Ей. Я буду сидеть здесь. И ждать. Как каменный истукан. Как сторожевая гора, которая может только наблюдать.

Я сажусь напротив больших песочных часов в нише. Огромных, с мою ладонь шириной. Песок течёт. Медленно. Неестественно медленно. Я слежу за каждой песчинкой. Концентрируюсь на их падении, чтобы не сойти с ума. Песчинка. Ещё одна. Ещё.

Я представляю, как она сидит там. Душно. Тесно. От чужих тел и взглядов исходит непривычный, отталкивающий жар. Алисия ненавидит это. Я знаю. Она…

Песок. Песчинка. Ещё песчинка.

Наконец, верхняя колба пустеет. Время!

Я вскакиваю так резко, что кресло с грохотом опрокидывается. Мне всё равно. Я уже на пороге, не иду, лечу по коридорам. Слуги шарахаются в стороны. Я не замечаю.

Карета. Лошади рвутся с места, прежде чем я захлопываю дверцу. Мы несёмся вниз по серпантину так, что колёса скрипят и отскакивают от кочек. Городские ворота. Улицы. Люди в испуге шарахаются от чёрной, несущейся как вихрь кареты.

Я готовлюсь. Готовлю слова. Фразы. «Всё в порядке, драконица. Больше ты туда не пойдёшь. Я разрулю. Никто не посмеет». Готовлю лицо. Мягкое. Понимающее. Готовлюсь к её рыданиям, к её гневному, обжигающему взгляду, полному упрёка: «Я же говорила!»

Академия. Карета ещё не остановилась, я уже выпрыгиваю на мостовую. Дети у ворот замирают, увидев меня. Я ищу её. Среди нарядных, аккуратных силуэтов. Ищу копну чёрных волос. Бархат.

Дверь открывается.

Выходит моя дочь, и мир переворачивается.

Она не бежит. Не вылетает, сметая всё на своём пути. Она выходит спокойно. Шаг размеренный. На лице… нет ярости. Нет слёз. Нет даже привычной угрюмой маски. Её лицо… спокойно. Углы губ чуть приподняты. Это не улыбка. Это — отсутствие гримасы боли. Её чёрные волосы… они заплетены. В две свободные, чуть неровные косы, без лент, концы их пушатся. Кто-то заплёл их. Кто-то посмел прикоснуться, и она позволила.

В её руках стопка книг и чистые, новые тетради. Она несёт их аккуратно, прижимая к груди, как что-то ценное, а не как оружие, которое сейчас швырнёт в стену.

Мой разум отказывается обрабатывать эту картинку. Это не та Алисия, которую я оставил. Это… другой ребёнок.

Я застываю как истукан. Все мои подготовленные слова испаряются. Остаётся пустота и гулкий стук собственного сердца где-то в ушах.

Она меня замечает. Подходит. Смотрит на меня своими зелёными глазами. В них нет ни ненависти, ни облегчения. Есть… усталость. И глубина, которой не было утром.

— Папа, — говорит она просто.

Я опускаюсь на корточки, беру её за плечи. Глаза выискивают следы слёз, синяки, хоть намёк на страдание.

— Алисия. Как ты? Что было? Они… — я не могу выговорить «они тебя обидели?». Потому что она не выглядит обиженной.

— У меня всё нормально, — отвечает она. Односложно. Чисто. И отводит взгляд, поправляя стопку книг.

— Что значит «нормально»? — мой голос звучит резче, чем я планировал, во мне поднимается не злость, паника. — Что вы там делали? Что это за книги? Почему у тебя косы?

Она пожимает одним плечом.

— Просто учились, а косы мне фрау Вейт заплела, чтобы не мешали писать.

— И… всё? — я вглядываюсь в неё. — Никто не… не говорил ничего?

— Говорили. Объясняли. Я почти ничего не поняла, — она говорит это без тени стыда, просто как факт. — Но фикусу понравилась моя история про Камнегрыза. Он перестал грустить.

Я замираю. Фикус. История. Фрау Вейт.

Мои пальцы непроизвольно сжимают её плечи чуть сильнее.

— И что ещё?

— Ничего. Пап, можно уже пойти домой? Я устала.

В её голосе — не изнеможение от муки, а благородная усталость от труда. Как после долгой, сложной, но своей игры в горах.

— Нет, Алисия, домой мы поедем после того, как я поговорю с твоим учителем. Точка.

Поднимаюсь во весь свой драконий рост и предупредив дочь, чтобы она ждала меня на лавке в коридоре, стремительным шагом иду к той самой двери, за которой из своенравной драконицы сделали усталого тихого ребёнка. Со мной такой фокус не пройдёт. Я сейчас покажу, кто здесь сила и кого нужно не просто уважать, а беспрекословно слушаться.

Дёргаю за ручку на себя и распахиваю вход в её класс.

— Фрау Вейт?

глава 4

Её голос ровный, без тени подобострастия.

«Вопросы». Слово такое маленькое, невинное. У меня не вопросы. У меня обвинения. Требования. Ярость, которая ищет выход.

Я делаю три гулких шага через класс, останавливаюсь вплотную к её столу, нависаю над ней, используя каждую пядь своего роста. Моя тень поглощает её, свет из окна падает мне за спину, оставляя её лицо в полумраке. Я наклоняюсь чуть ниже, чтобы она почувствовала исходящее от меня тепло, легчайший запах дыма, который всегда со мной.

— Фрау Вейт, — мой голос — низкое, негромкое рычание, в котором я намеренно даю проскользнуть тому самому драконьему тембру. — Что вы сделали с моей дочерью?

Она не откидывается на спинку стула. Не отодвигается. Её пальцы перестают перелистывать страницу, но лежат на столе спокойно.

— Я её учила, мистер Рокс. Как и обещала.

— Не играйте со мной в слова, — я бью ладонью по столу. Звук громкий, сухой. По стене за её спиной катится мелкая пыль. — Что с Алисией? Она вышла от вас… другая. Вы её запугивали? Давили? Заставили замолчать вашим… вашим тихим гипнозом?

В её глазах наконец-то появляется эмоция. Не страх. Сожаление. Лёгкая усталость.

— Я не гипнотизёр. И не тиран. Я учитель. А ваша дочь, мистер Рокс, — сложный, одарённый и очень ранимый ребёнок, который прошёл через тяжёлый для себя день. И справился. Блестяще.

«Справился». Это слово обжигает. Потому что оно означает — была битва. А я о ней ничего не знал.

— Справился? — я произношу медленно, и воздух между нами начинает петь тонким, опасным гулом. — Она сидела тихо и «справлялась», пока вы вбивали в неё ваши правила?

София Вейт медленно отодвигает стул и встаёт. Она невысокая, даже стоя ей приходится задирать голову, чтобы смотреть мне в глаза. Но в этой позе нет покорности. Есть вызов. Тихий, упрямый.

— Хотите увидеть, как она «справлялась»?

Она обходит стол и идёт к ряду парт. Я следую за ней, чувствуя, как ярость во мне бурлит, смешиваясь с липким, холодным страхом.

— Вот её место.

Парта стоит немного в стороне от других, у большого окна. На столешнице — аккуратная стопка книг, тетрадь в кожаной обложке. И… я замираю. В центре деревянной столешницы — идеально круглая, сквозная дыра. Края обуглены, как будто выжжены кислотным пламенем. Не огнём. Чем-то другим. Её взглядом?

— Первый урок, грамота, — говорит София, следя за моей реакцией. — Я попросила её написать своё имя. Она сосредоточилась. Слишком. Тетрадь вспыхнула. Пламя было чёрно-зелёным и очень, очень тихим. Оно прожигало не только бумагу.

Я поднимаю глаза. Над партой, на белёном потолке, — большое пятно пепла и копоти. Форма напоминает… взрыв. Сдержанный, направленный вверх.

— Она испугалась, — продолжает София, и её голос смягчается. — Не последствий. А того, что это вышло из-под контроля. И того, что все на неё смотрят. Дети… отреагировали по-разному.

Она указывает взглядом на подоконник. На нём, среди горшков с цветами, я вижу осколки. Не просто разбитого стекла. Оно… оплавилось по краям, будто его не уронили, а разорвали изнутри резкой переменой температуры.

— После перемены, на уроке природоведения, мы говорили о цикле воды в горах, — София говорит методично, как составляя отчёт. — Я спросила, может ли кто-то из детей описать, как образуется иней. Ваша дочь… вступила в дискуссию с мальчиком, который дал, по её мнению, «глупый» ответ. Она не кричала. Она замолчала. И все стёкла в этом окне покрылись таким инеем, что треснули от напряжения.

Я смотрю на дыру в парте. На пепел на потолке. На осколки. Картина складывается. Не тихого, послушного дня. Дня сражения. Сражения с самой собой. И я… я не был рядом. Я сидел в своей каменной пустоте и воображал унижение, в то время как её унижала её собственная, дикая сила.

— Почему… — мой голос хрипит. — Почему она ничего не сказала? Почему не пожаловалась?

— Потому что после каждого… инцидента, мы с ней разговаривали, — София возвращается к своему столу, садится. Снова — это проклятое, непоколебимое спокойствие. — Не как учитель с учеником. Как две взрослые. Я спрашивала, что она чувствовала в тот момент. Что спровоцировало вспышку. Страх? Злость? Обида? Она не всегда могла ответить. Но она слушала. И к третьему уроку, когда ей не давалась арифметическая задача… — София указывает на стопку книг на парте, — …она не спалила книгу. Она просто очень глубоко дышала, смотря в окно, минут пять. А потом попросила объяснить ещё раз.

Контроль. Она говорит о контроле. О том самом, к чему я годами толкал Алисию рыком и принуждением. И у этой женщины, с её тихими разговорами и вопросами «что ты чувствуешь», это получилось за один день. Не полностью. Но получился прогресс.

— Она не чудовище, мистер Рокс, — говорит София, и её слова падают прямо в открытую рану моего самолюбия. — Она девочка с даром, который часто маскируется под проклятие. И с болью, которой она не находит названия. Ей не нужны окрики. Ей нужны… границы. Понимаемые, а не навязанные. И канал для этой энергии. Творческий, безопасный.

— Вы считаете, я не пытался дать ей границы? — вырывается у меня. Ярость снова поднимается, но теперь она замешана на жгучей беспомощности. — Я её граница! Я её стена!

— Стены вызывают желание либо перелезть через них, либо разбить о них голову, — парирует она без колебаний. — А ей нужно открытое окно. С видом на мир. И рамой, которая удержит стекло.

Я задыхаюсь. От её метафор. От её уверенности. От того, что каждая её фраза — точный удар в самое слабое место моей педагогики. Она не боится меня. Она меня видит. Видит мои провалы. И, что самое невыносимое, не осуждает. Она… сожалеет. И это унизительнее любой ненависти.

— Вы слишком многого о себе возомнили, фрау Вейт, — шиплю я, чувствуя, как жар разливается под кожей, а в висках стучит. — Один день. Один чёртов день! И вы думаете, что знаете её? Знаете, что ей нужно?

— Я знаю, что видела сегодня, — она не повышает голос. — И я видела не монстра. Я видела ребёнка, который отчаянно хочет быть принятым и в то же время панически боится этого. Как и все дети. Только её страх… материализуется вот так.