Дракон под давлением

Глава 1

Её в этой ситуации бесила отстраненная позиция начальника цеха, а ещё – и вот это было вообще непонятно почему – страдающее на подоконнике начальничьего кабинета растение. Эсхинатус, «огненный цветок», любимец драконов, чах в кабинете дракона. Ну не смешно ли?!

Люда подняла глаза к потолку, обычному потолку конторского помещения – побеленному, кое-где пробранному сеткой тонких трещинок, сероватому от подмешанной в побелку неудачной синьки. Но потолок её не успокоил, и Люда пошла в новую атаку:

- А я говорю – нужно регулярно чистить клиновой стол! – и сжала кулаки, потому что до зуда в ладонях хотелось наполнить пульверизатор водой и опрыскать несчастный эсхинатус. Пульверизатор был задвинут в угол на подоконнике другого окна, порос паутиной, ещё не пыльной, но уже не вчерашней, и давно был пуст. На полупрозрачных стенках остались полосы — следы от высыхавшей в нём воды.

- Да мы чистили месяц назад, - лениво протянула Наташка, то есть, конечно же, Наталья Анатольевна, механик цеха, заодно и начальник ремонтной бригады. Полюбовалась на свои скромные и недлинные и даже не очень яркие, но совершенно неуместные в цехе, сияющие перламутром ногти.

- Ну так мы месяц на этом прессе работали! Там окалины набилось в сопряженные с нижним штампом поверхности! Да она там наштамповалась уже до состояния гранита! А ещё ведь смазка!...

Люда почти кричала. Её выводила из себя Наташка – наглая, ленивая, не желающая сделать лишнего движения. Она, на все запросы отвечающая одинаково, что, мол, все ерунда и все подождет, была концентрированной, прямо-таки сублимированной вальяжностью. И оттого раздражала ещё больше.

- Ну так не лейте смазку, - посоветовала Наташка все так же лениво, и глянула на Людмилу через стол, такой же обшарпанный, как и потолок.

Всем видом она показывала, что оторвать взгляд от прекрасных своих ногтей ей было крайне сложно, прямо-таки больно, и поэтому злые люди, из-за которых она испытала эту боль, должны стыдиться варварского своего поступка.

У Люды дернулся рот – она готова была кинуться на Наташку, настолько её бесила эта манера разговаривать и отлынивать от работы. Но на ногу опустился тяжелый ботинок из горячецеховых сизов и придавил к полу. Это старший мастер, пожилой и спокойный, как слон, намекал Людмиле, что нужно быть сдержанней и дружелюбней. Его-то такими глупостями не проймешь, всегда держит себя в руках.

Людка выдохнула, отвела полный ярости взгляд от Наташки и уставилась на сухой пульверизатор. Нужно было что-то делать, но при этом требовалось проявлять сдержанность. Люда глотнула сухим горлом, откашлялась, прогоняя першение.

- Мы не можем не лить смазку, Наталья Анатольевна, - сказала вежливо и подчеркнуто внятно и постаралась не замечать наглую улыбку Наташки, которая сейчас раздражала не меньше чахнущего на подоконнике цветка. - Это прописано в техкарте процесса. А вот если вы не будете регулярно чистить стол пресса от окалины, риск заклинивания резко повышается. Это написано в инструкции по эксплуатации.

А технолог Суриновский, суетливый и маленький мужичонка, зацикленный на своих дочерях и точном соблюдении технологии, закивал согласно и так же согласно прожестикулировал руками, что полностью за и Людмила полностью права. Но под взглядом Наташки из-под вздернутой брови сник и опустил руки, совершенно сконфузившись.

- Риск заклинивания есть всегда. Это не аргумент. - Протянула с ленцой сытой кошки Наташка и хлопнула тяжелыми от туши ресницами. – Как заклинит, так и починим.

А Люду будто током прошило.

- А план?! А кто план выполнять будет, пока вы внепланово будете ремонтировать поломку?! – Голос у Люды сорвался, а взгляд зацепился за несчастный цветок на подоконнике.

Её ногу снова придавил тяжелый ботинок старшего мастера. Но Люда вскочила и ринулась из-за стола. Сидящие на совещании дернулись, кто-то, как технолог Суриновский, пригнулись, а кто-то, как старший мастер, только наклонили голову. Наталья осталась сидеть, откинувшись на спинку старенького стула так, будто это был роскошный трон.

Правда, Люда обманула ожидания большинства. Она кинулась не на Наташку, а к графину, что маяковал слегка зеленеющим содержимым на приставном столике. Рывком схватив графин, Люда в два прыжка очутилась у окна, ловкими, цепкими руками раскрутила пульверизатор, влила туда несвежую графинную воду и закрутила крышку с распылителем.

И яростными, душащими движениями стала жать на рукоятку. Пшик-пшик-пшик. Пшик. Пш-ш-шик.

Вода облачком мелких брызг оседала на когда-то зеленых лаковых листьях «огненного цветка». И что сам цветок чувствовал, было не узнать, а вот Людмиле становилось легче. Будто она не рукоятку жала, а наконец добралась до Наташки и разбирается с ней, выражая весь свой негатив простым движением руки.

С каждым сжатием Люда будто сдувалась, расслабляясь. И наконец, когда листья влажно-глянцево заблестели, она удовлетворенно выдохнула и поставила пульверизатор в его привычный запаутиненный угол. И обернулась к молчащим коллегам.

Все отреагировали более-менее нормально – картина в принципе-то была привычная. Старый начальник цеха часто делал то же самое во время совещаний, и это никого не удивляло, как не удивляет надевание каски при входе в цех.

Только это было нормально для привычных людей, а вот Герман Генрихович смотрел на Люду такими глазами… Что она поняла – давит. Она опять на него давит! Хотя и в мыслях не было вовсе, да только кто ей поверит? Сейчас ей всё это выскажут. Казалось, именно этой взбучки все и ждали, и даже немного втянули головы в плечи готовясь.

Глава 2

Начальник цеха, вместо того, чтобы подвести итог и распустить совещание, обвел всех внимательным взглядом. Собравшиеся напряглись, застыли, и самые опытные стали прятать глаза.

Люда почему-то вспомнила не вспоминавшуюся со школьных времен немую сцену из пьесы «Ревизия на производстве». И тоже на всякий случай отвела глаза на хиреющий эсхинатус, «огненный цветок».

Ну как хиреющий? Листья его не были глубоко-зелеными, лаковыми, как раньше. И до цветения, которое при прежнем начальнике начиналось ранней весной, а заканчивалось поздней осенью, ему было очень и очень далеко. Если вообще осилит это самое цветение вообще…

Почему новый начальник так к цветку относился, оставалось загадкой: то ли не придавал ему значения, то ли не разделял любви предыдущего начцэ именно к этим цветам. А может, и вовсе был равнодушен к любым растениям.

- Мы ждем навигаторов улучшений. С понедельника начинают работу у нас.

В кабинете повисла тишина. Вернее, она так и осталась. Но только на производственном совещании можно услышать, как тишина ожидания вмиг превращается в тишину недовольства.

Эти навигаторы уже давно мигрировали по предприятию, и рано или поздно должны были добраться и к ним, в КПЦ №2. То есть новость об их прибытии была ожидаема, но только в принципе, как бы отстраненно, а сейчас кулаком врезалась в солнечное сплетение, сбила с ног, перехватила горло. И даже хуже. Это как ждать зарплату с премией, а получить голый оклад. И вроде понимаешь, что план не выполнен, и этим подвели смежный цех, но все равно остается надежда. А денег раз! – и меньше, чем в прошлом месяце.

В общем, тяжело. Очень тяжело!

Про этих ребят - навигаторов улучшений - все знали. Что они не просто так зовутся навигаторами – они проводники улучшений, их специально обучали и тренировали совершенствовать бизнес-систему, они приходят в цех и отлаживают работу, потом идут в следующий, оставляя одного-двух поддерживать новый, улучшенный порядок. А раз ходят, то рано или поздно должны добраться и до их КПЦ №2.

Но чтобы так рано? Вот так вдруг? Внезапно?

Каждый, кто сидел за столом, хоть один косой взгляд, но таки бросил на Германа Генриховича. Потому что при их-то начальнике явление этих навигаторов вовсе не должно бы никого удивлять - он у них очень карьерно ориентирован, прямо такой весь идеальный, лучший, самый-самый, и все, кто вокруг - подчиненные в основном - от этого терпят бедствия.

Люда тоже бросила мимолетный взгляд на начцэ. Вот едрить через колено, дал бог начальника… Тот сидел в своем слегка потрепанном кресле, оставшемся от прежнего хозяина кабинета, и строгим драконьим взглядом взирал на подчиненных.

Молчал.

И все молчали в ответ.

- Нам придется с ними работать. – Проронил начальник.

И эти слова прозвучали не как поддержка, а как приговор.

- И я прошу, - начцэ так надавил голосом на это «прошу», что было понятно, что это никакое не «прошу», а однозначное и прямолинейное «требую» с парой-тройкой восклицательных знаков, - прошу содействовать. Проведите работу со всеми своими подчиненными и объясните им необходимость тесного сотрудничества.

Люда пониже наклонила голову – её перекосило с выражением: «Ну ты, блин, даешь, начальник!» И она была уверена, что лица остальных выражают все то же самое.

Тесное сотрудничество! Это вообще нормально?! И кто с ними должен сотрудничать, с этими нафигаторами? Например, Иванов. Люду аж передернуло, когда она представила Иванова в тесном сотрудничестве с навигаторами. И она уткнулась лицом в ладони. Лучше так, чем кто-то заметит выражение её лица.

Он точно издевается, этот драконо-начальник! Он пробовал вообще объяснить что-нибудь Иванову? Ну или его младшему брату-близнецу Петренко? А строму кузнецу Степанычу? Это бывалые кадры, они опытны до невозможности и при этом глубоко безразличны к любого рода чинам. Им что начальник цеха не указ, что генеральный директор как сосед по дому – они ему и в глаза скажут, что думают, не кривясь, и пропесочат, и прокостерят, и после всего ещё и пивка предложат выпить.

А ты, Людмила Петровна, объясни этим работникам, почему нужно помогать навигаторам изменений повышать эффективность производства, замотивируй старых и пропеченных рабочих, подними их сознательность, заставь поверить, что нарушение привычного уклада работы – это не просто хорошо, это прекрасно. Им на генерального плевать, а её, простого мастера, они послушают? Ну-ну. Просто до слез!

Навигаторы… Нафигаторы, едрить через колено!

От собственного бессилия Людмиле хотелось сказать какую-нибудь гадость. Или встать и уйти. Или сделать ещё что-нибудь не менее глупое и никчемушное. Но привычное нажатие тяжелого ботинка удержало и от действий, и от слов.

Наверное, все сейчас пребывали в апатии, беспомощности и глубоком нежелании ничего делать. И видимо, начальник почувствовал, понял и сильно… огорчился. Потому что включил дракона, прошелестев-просвистев:

- Мы будем участвовать во всех мини-трансформациях! Мы будем помогать навигаторам изменений! Мы будем улучшать бизнес-систему завода и свою работу!

Голос его стал глубоким, а в свисте различимо клокотало рычание, глубокое и раскаленное, как заготовка, вынутая из печи: пышущая жаром, сероватая снаружи, а внутри горячая, красно-алая, плавящая и сжигающая воздух.

Противиться этой драконьей мощи ни у кого не было сил. И потому все обреченно закивали. И инженер-конструктор цеха Наташка, и технолог Суриновский, и термист Эрнестыч, и сама Людмила. И даже старший мастер, чей тяжелый башмак так помогал держать себя в руках все это бесконечно длинное и выматывающее совещание.

Промолчали, согласились, хотя и не хотели, и пошли домой – на выходные, отдыхать. Настроение было испорчено напрочь, разговор не клеился и все расходились молча.

Люда оказалась в раздевалке одна - Наташка переодевалась у себя, а все женщины-рабочие уже ушли. И джае хорошо.

Совершенно отстраненно Люда залила термобигуди кипятком из электрочайника, приняла душ – у них в общаге был так себе, не горячий, и она пользовалась возможностью, которую так щедро предлагал своим работникам завод. Намотала волосы на бигуди и неторопливо собиралась: вытиралась, одевалась, складывала сизы в пакет, снова и снова пакуя их так, чтобы сверток был как можно меньше и аккуратнее. Накрасилась, не особо присматриваясь к себе в отражении. Переобулась в туфли на каблуке. И только от этого дискомфорта – сжатых узкой лодочкой ног – слегка пришла в себя.

Глава 3

А ведь Ингвар Федорович предупреждал. Он же знал! Он не мог не знать, кто придет ему на смену!

И в самые первые дни, когда новый начальник только появился, и Ингвар Федорович знакомил его с цехом, службами, оборудованием, с работниками, в общем, полностью передавал все свое немалое хозяйство, с Людмилой поговорил отдельно.

Для неё это были ужасно тяжелые дни, и она после работы находила Ингвара Федоровича, стояла или сидела рядом и просто смотрела на него. Молчала. Часто моргала, словно щенок, которого поманили и бросили. Ещё немного подрагивала губами. Но держалась и не плакала. Прощалась.

Видя такое её настроение, старик однажды заговорил и не как обычно, ласково, а строго:
- Смотри, Людок, не дразни гусей.

- Да каких гусей, Ингвар Федорович? – неискренне возмутилась Люда. И опять жалостливо сложила брови.

Старый начальник пока не ушел, но она уже сейчас не любила нового. А что же потом будет? Когда не будет рядом мудрости Ингвара Федоровича, его спокойствия, опыта: о чем ни спроси, все он видел, все он знает, всегда поможет и подскажет. И всегда терпеливый невероятно! Люда не уставала им восторгаться.

И… он уходит. Всё, пенсия.

И больше не будет совещаний, похожих на домашние посиделки, не будет рассказов о том, почему на кузнечном участке у них печи с выкатным подом, а на прессовом – камерные.

Никто не станет пояснять, как драконья магия улучшает показатели нагревающего пламени печи и почему при её добавлении в графитовую пыль дракону обязательно нужен помощник.

Не расскажет историю крановщицы Маши, вечно спящей в своей кабине.

Не посмотрит на Люду понимающе, когда она будет жаловаться на вредного кладовщика Коржикова, не расскажет смешную историю из своей молодости, когда, тяжело опираясь на её руку, будет медленно идти к проходной.

Не станет рассуждать про «огненный цветок», его милый эсхинатус, в конце концов…

Как же они все без него? Как она без него? Без его смешного "Людок"?!

- Знаю я вас, - со вздохом проговорил Ингвар Федорович. – Только уйду, сразу начнете бунтовать, поднимать нового начальника на рога.

- Ну что вы, Ингвар Федорович! Ну, на какие рога!

Люда молитвенно сложила ладони перед собой. Она возмущалась, но и сама понимала, что в словах её слышно плохо скрытое чувство вины. Потому что старый начальник прав. Во всех них, почти в каждом, кто имел хоть каплю интереса к своей работе, зрела неприязнь к новому начальству. И не потому, что он был каким-нибудь не таким, они и не знали его вовсе. Просто он будет, а вот любимый всеми Ингвар Федорович уйдёт.

- А может все-таки останетесь? – жалобно, со всхлипом протянула Людмила и скривилась, удерживая слезы.

Старик-начальник улыбнулся ей, и в этой улыбке Люда почувствовала все бессчетное количество лет, разделявшее их, всю глубину его мудрости, и ещё его большую, просто огромную усталость. Усталость от всего: от работы, от жизни, от людей.

- У меня давление, Людок. Такое давление, что… Доктра поставили ультиматум: или больница, или на пенсию. Что так, что эдак – одно: не работать мне больше.

Людмиле стало стыдно. Ингвар Федорович очень пожилой, а она, эгоистка, совсем не думает о том, как ему здесь тяжело, что пора на отдых. Вон глаза какие…

- Я тебя попрошу… - Старый начальник улыбнулся так понимающе, что Люда заполыхала от стыда, как раскаленная заготовка, вся, от кончиков ушей до самых, казалось, пяток. Ингвар Федорович будто в душу заглянул и увидел там и её протест, и неприязнь к новичку. – Ты и сама не выживай его, и другим объясни, чтобы не бузили. А то знаю я вас…

Люда поджала губы и отвела взгляд. А старый начальник спросил:

- Обещаешь?

И Люда, все ещё полыхая щеками, замялась, длинно выдохнула. И пообещала. Не хотела, но пообещала.

И потом на распоряжения нового начальника, не всегда толковые, не сердилась. И на первом большом совещании молчала. И когда он собрал всех не утром, как Ингвар Фёдорович, а после рабочего дня, тоже не возмущалась. И когда распорядился писать протокол, молчала. Не смолчала только на явочном листе.

И ещё раз не сдержалась, когда новый начальник велел сократить одного мастера, оставив ночную смену без начальства. Тут Люда вспыхнула - ну как можно? И высказала, что обязательно нужен контроль, и поэтому нужен человек, который будет этот контроль осуществлять и нести ответственность за результат.

Но новое начальство продолжало настаивать на изменении штатного расписания, потому что…

- Загруженность цеха в ночную смену мала! Сознательность рабочих должна быть высокой! Это сокращает расходы! – в такт своим рубленым фразам начальник делал такие же рубящие движения рукой.

Ну просто не подходи, а то зарубит. И Люда усмехнулась так едко, что даже во рту загорчило, и брякнула:

- Я категорически против!

И новый начальник обернулся к ней, задвигал носом хищно, злобно прищурился, и в прищуре этом Люда ясно разглядела вытянувшийся вертикальный зрачок. И зашипел:

- Опять давите?!

И Люда отшатнулась, словно ей плеснули в лицо ведро холодной воды. Отступилась. Только желваки заиграли. А новый драконо-начальник кивнул и отвернулся.

Глава 4

Понедельник начался, как всегда, с изучения журнала смен и раздачи нарядов. Вернее, сначала с нарядов – бригадиры забирали бумажки с заданием и, переговариваясь, расходились по рабочим местам, а потом уж нужно было засесть за журналы.

Бригадиры тянулись неспешно. И всегда в такие моменты Люда расстраивалась, что было бы хорошо уже сейчас, до начала работы, приладить мобильные индукционные установки к штампам молотов, чтобы их прогреть, а потом уже идти к ней за заданием. так, глядишь, и выработка была бы выше. Но так никто никогда не делал, и Люда проводила грустным взглядом медлительных бригадиров кузнечного пролета.

Вздохнув, она принялась за просмотр результатов работы на выходных. Субботой осталась вполне довольна: работа шла в графике, нормы выполнялись, дневные задания закрывались. А вот в воскресенье произошел какой-то провал. И если на участке ковки круглых в плане поковок все было нормально, вернее, с допустимым люфтом, то на участке продолговатых наблюдалось существенное недовыполнение.

Один из двух пневматических молотов, которые работали на круглых, всегда немного козлил: то включался не с первого раза, то рычага не слушался, то в штампе залипала поковка. Поэтому небольшое недовыполнение сменной нормы для него считалось в порядке вещей, и это не тревожило – немного больше или немного меньше, что уж, бывает, все равно план выполнят.

А вот что случилось на участке продолговатых? Там как раз самое налаженное оборудование, которое всегда работает как часики, манипулятор – просто умничка, молоточки – зайки, да и бригады там толковые, без Иванова и Петренко.

Что же случилось сейчас?

Как вариант, можно было предположить, что оставшиеся без контроля рабочие в воскресенье где-то набокорезили и тихо слиняли по домам. Но начальник цеха приходил всегда раньше мастеров, и, по идее, ему бы доложили, случилось что. И по той же идее, уже бы вызвать старшего мастера или Людмилу к себе, да ещё и перед началом смены, проинформировал и дал поручения. И Люда сейчас не пребывала бы в недоумении.

Она отлистала журнал назад, на предыдущие выходные, а потом ещё на одни. Перекидывая туда и сюда пачку длинных листов, сравнивала выработку. Да, в это воскресенье явное недовыполнение. Краем уха, почти подсознанием отметила, как заработал один молот, потом другой. Очень хорошо. Сейчас и остальные подключатся.

Углубившись в изучение журнала и размышления, она не заметила, как перед ней появился бригадир с кузнечного участка №2, Дмитрий. Дмитрий - средних лет неразговорчивый мужчина, был высоким, и не смотри Люда так пристально в журнал, заметила бы его сразу. А так среагировала, только когда он вошел в её стекляшку – отгороженную прозрачную будку – и сел на шаткий скрипучий стул по другую сторону стола.

- А? – Люда подняла голову.

- Я вот… Хотел…

Дмитрий мялся. Но он мялся не просто так, он подбирал слова. Это поначалу, когда Людмила только пришла в цех, ей казалось, что он плохо разговаривает либо дразнит её. И второе более вероятно. Потому что в то время подчиненные вполне могли устроить ей какой-нибудь розыгрыш или проверку. И Люда с почти детской обидой жаловалась на эти шутки. но чаще - на дурацкую манеру бригадира жевать слова Ингвару Федоровичу, прежнему начальнику цеха:

- Он издевается надо мной, да? Мстит за что-то?

Старый дракон улыбался устало и говорил, что дело в другом, что Дмитрий неплохой человек и годный работник. И спокойный голос начальника, ласковый взгляд, в котором никогда (вообще никогда!) не мелькал вертикальный зрачок, успокаивали, делали работу, которая казалась невозможной, вполне терпимой, выполнимой и - да, возможной.

И уже спустя полгода и десять-пятнадцать разговоров с Дмитрием Людмила поняла правоту старика. Бригадир Дмитрий никогда ни на кого не смотрел во время разговора. А говорил он редко. И как такой молчун руководил бригадой? А очень просто: бригадирские обязанности он выполнял жестами. Смотрелось это более чем странно, будто немой что-то кричит на пальцах. Но, как ни странно, рабочие в его бригаде отлично его понимали. И может, ещё и поэтому у них всегда выработка была выше, чем на соседнем участке.

Но когда Дмитрию приходилось заговорить... Это было испытанием не только для него самого, но и для того, кто его слушал: он подбирал слова, чтобы изложить мысль как можно короче. И да, получалось коротко, но - етить через колено! - как долго и совершенно непонятно.

Людмила и сейчас ничего не поняла, но моментально почуяла - дело важное. Как-то мигом в единую картину сложились и воскресное невыполнение плана, и медлительность бригадиров при получении нарядов. Она прислушалась. Да, и тишина на одному из молотовых участков вписалось в ту же картину.

- У нас… штамп того…

Людмила прищурилась и скривилась от неприятного предчувствия.

- Та-ак?.. – поощрила она подбирающего не подбирающиеся слова Дмитрия.

- Сломался… - проговорил он, глядя, как его укрепленный ботинок елозит по бетонному полу.

Людмила запрокинула лицо к потолку своей кабинки и тяжело вздохнула. Вот оно что…

- Только что или с ночной? – уточнила, уже зная ответ.

- С ночной, - обреченно вздохнул Дмитрий.

- Поняла. Займусь. – И, задумавшись на пару мгновений, выдала: - Пока приберитесь на своем участке. Сейчас ремонтники приедут.

Глава 5

- Чего орешь, бешеная девка? - довольно громко пробурчал скрипучий голос, и из-за ближайшего стеллажа с аккуратно разложенными и подписанными деталями и заготовками выплыл кладовщик.

Полуэкт Евграфович Коржиков, в котором все подозревали лепреконову кровь, всем своим морщинистым и недовольным видом походил на кислое моченое яблоко. Характер, впрочем, у него был такой же – кислый.

- Нам дублеры нужны на молоточек тонну.

Люда улыбнулась, и не так Коржикову, как своим мыслям – всё же утереть нос Наташке это приятно. Она-то ждет, наверное, что у Люды нет сменных штампов, небось уже и зубы точит, чтобы покусать, потрепать, доказать, что её вызывают понапрасну.

Только Коржиков этого не знал. И улыбку эту воспринял совсем неправильно. И так-то не очень приветливый, сейчас он вообще сморщился, будто он – сдутый воздушный шарик, и его скомкали.

- У меня нет такой позиции, - твердо проскрипел он и посмотрел на Люду поверх очков, и губы сжал плотно и решительно, будто подчеркнул, что нет, значит, нет, и даже пытать можешь, но все равно ничего не получишь. Изобильные складки морщин только подчеркнули эту окончательность.

За спиной вздохнул то ли огорченно, то ли облегченно один из рабочих. Небось ждали именно этого? Что вот не даст прижимистый кладовщик мастеру Людмиле Поповой штампы-дублеры, и работы возобновятся очень нескоро.

Коржиков вообще был большой специалист вот так подчеркивать глупость говорящего. И Людмила бы даже ужаснулась, что её выставляют дурочкой на глазах подчиненных, но не успела, отвлеклась. В какой-то миг она поверила, что и в самом деле на складе нет такой позиции, и все внутри у неё замело в ужасе. Как? Она же сдавала на склад!

Но от души тут же отлегло. Да нет! Это всё коржиковско-леприконовские штучки! И встряхнув головой, будто отбрасывая странные эти слова, Люда не менее твердо сказала:

- Есть. Есть сменные штампы на складе! Я сама лично сдавала!

Коржиков пристально уставился Людмиле в глаза и долго тяжело смотрел. Люда сцепила зубы и набычилась, но взгляда не отвела. Не меняя выражения лица, кладовщик проговорил:

- Вам. Только. Кажется. Такой позиции на складе нет!

И отвернулся, чтобы снова скрыться в своем застеллажье.

- Нет, мне не кажется! Я лично сдавала. Это было тридцатого октября прошлого года, - не позволила Людмила кладовщику улизнуть.

Коржиков снова повернулся и уставился на нахалку. Для большей убедительности нахалка уточнила:

- После четрынадцати часов.

Губы Коржикова чуть искривились, выражая сомнение. Он все так же не отводил взгляда от Людмилы.

- Посмотрите журнал поступлений, - наставительно посоветовала она, как бы намекая, что хватит стоять столбом, пора заняться делом.

Тот искривил губы, уже в другую сторону, и шумно засопел.

- Посмотрите-посмотрите! – настаивала на своем Людмила, чувствуя, что отступить, значит, предать себя саму.

Коржиков ещё немного попялился с глубоким осуждением и вытащил откуда-то сбоку потрепанную тетрадь. Развернул, но листать не стал, а на первом же развороте стал выискивать запись: худой палец с выпуклым крупным ногтем шел неспешно сверху вниз по фамилиям сдавших ценности на склад, а губы чуть шевелились. Дойдя до конца страницы, Коржиков поднял усталый взгляд:

- Здесь нет вашей фамилии, значит, вы ничего не сдавали.

За спиной Люда услышала тихий выдох. Подчиненные радовались? Или это было удивление эдакому коржиковскому леприконству? Разбираться было некогда.

Людмила поднажала:

- На той странице посмотрите, где тридцатое октября. У вас сейчас на… - она заглянула в тетрадь, - феврале открыто.

И улыбнулась с вызовом. Коржиков кольнул её ещё одним взглядом поверх очков, неспешно отлистал на октябрь и также неспешно пустился по проторенному пути – сверху вниз по странице. Дойдя до последней записи, поднял глаза поверх очков – не нашел.

- Дальше, - терпеливо кивнула Люда. – На следующей странице смотрите.

На следующей странице история повторилась – палец дошел до нижней строки, глаза поднялись и с укором уставились на Людмилу, она произнесла: «Дальше». И все пошло по новой – страница, палец, нижняя строка, укоризненный взгляд, «Дальше».

- А, ну вот, - с сожалением вздохнул Коржиков, найдя наконец искомую запись – единственную за тридцатое октября.

За спиной облегченно завозились, но Люда точно знала – это ещё не финал. В этом театре абсурда коротких пьес не играют. И оказалась права – Коржиков захлопнул тетрадь и доверительно сообщил:

- Всё равно дать не могу.

Люда раскрыла глаза пошире и вопросительно приподняла брови, но возмущения не показала. Не без удовольствия Коржиков пояснил:

- У вас ордера на получение нет.

- Есть, - Люда вздернула подбородок и полезла в карман, зашуршала бумажкой – она знала куда шла, и была во все оружии. – Вот.

И протянула Коржикову листок.

Коржиков погонял кривую улыбку туда-сюда по лицу, похлопал глазами. Затем с длинным вздохом отложил тетрадь, бережно и осторожно, словно хрустальную. Несмело протянул руку за бумажкой, взял. Долго и внимательно вчитывался. Зачем-то посмотрел, что на обороте. Там ничего не было – Люда была тот ещё воробей, не просто стреляный, а простреленный насквозь, и не однажды.

С тяжелым вздохом кладовщик лепреконовых кровей вернул бумажку со словами:

- Всё равно ничего не получится. Здесь должна быть подпись мастера.

За спиной, кажется, что-то хрустнуло. Кажется, зубы?

- А я и есть мастер, - покивала Людмила и быстро приложила пропуск к запястью Коржикова.

Тот дернулся – коротким слабым разрядом система подтвердила, что Людмила Попова и в самом деле мастер, и имеет полномочия, и это непреложный факт. Сверкнув на Люду злым взглядом, кладовщик поплелся за стеллаж.

И пока он там волочил по полу ботинки, Люда прислушивалась к шепоту за спиной. Разобрала некоторые слова, вроде «озвездарел» и «штампом по башке», но были ли эти высказывания дружественного ей характера или наоборот, не смогла понять из шепота – он смазывал всю эмоциональность.