Дрессировщик от бога

Глава 1 - Последний зов

Дождь стучал по крыше служебного помещения мертвой, унылой дробью. Вилен, вытирая руки о потертые штаны цвета хаки, смотрел в узкое окно на пустые аллеи зоопарка. Шесть вечера, посетителей нет, только серая вода и желтые ковры из опавших листьев. Но для него рабочий день был далек от завершения.

— Вилен Аркадьевич, — раздался голос за спиной. Это была Марина, одна из смотрительниц. — Волчица от еды опять отказалась. Миску даже не тронула.

Он кивнул, не оборачиваясь. Волчицу по кличке Буря привезли три недели назад из частного «питомника», который закрыли за жестокость. Животное было не просто пугливым — оно было сломанным. Не агрессивным, а апатичным, забившимся в самый дальний угол бетонного вольера с искусственной скалой.

— Я схожу, — сказал он просто.

Надевая непромокаемый плащ, он не взял ни щита, ни электрошокер, ни даже увесистую дубинку, лежавшую на стеллаже. Взял только карманный термос с теплым бульоном и кусок своего собственного бутерброда с сыром.

Дождь хлестал по капюшону, когда он шел по пустынной территории. Вольер «Серый лес» — один из самых старых. Вилен отпер тяжелую дверь в служебный блок, прошел через темную комнату с запахом дезинфекции и корма и вышел на внутреннюю площадку, защищенную от дождя навесом.

Буря сидела там, где и всегда — зажавшись между задней стенкой и выступом скалы. Не лежала — именно сидела, поджав лапы, вытянув шею. Ее желтые глаза, тусклые и без блеска, смотрели в никуда. Шерсть, когда-то серая и густая, была тусклой и свалявшейся на боках.

Вилен сел на сырой бетон в трех метрах от выступа, спиной к решетке, отделявшей его от посетительской зоны. Он не смотрел на волчицу прямым взглядом — животные читают это как угрозу. Он смотрел в сторону, на мокрую стену, делая себя максимально предсказуемым и неинтересным.

— Вечер плохой, — тихо сказал он, почти шепотом. — И холодный. Не сезон для прогулок.

Он открыл термос. Пар, смешавшись с холодным воздухом, понес аромат теплого куриного бульона. Вилен не стал наливать его в миску. Он медленно, плавно отвинтил крышку-чашку и поставил ее рядом с собой на бетон. Потом отломил кусок бутерброда и положил рядом.

— Вот у меня ужин, — продолжил он тем же ровным, спокойным тоном, каким говорил с новичками-волчатами или испуганным дикобразом. — А у тебя своя еда стоит. Не нравится, понимаю. Говядина жилистая, мороженая. Запах не тот.

Он сделал паузу, дав запаху бульона разнестись. Уши волчицы, плотно прижатые к черепу, дрогнули почти неуловимо.

— Я вот сыр люблю, — сказал Вилен, откусывая маленький кусочек. — А тебе, наверное, все равно. У тебя сейчас в голове одна мысль. Где свои? Где лес? Где тишина?

Он говорил не потому, что считал, будто волчица понимает слова. Он говорил, чтобы звук его голоса — низкого, монотонного, не несущего угрозы — стал частью ее среды. Чтобы она привыкла. Чтобы он перестал быть чем-то новым и страшным.

Прошло двадцать минут. Вилен почти доел бутерброд. Он уже собрался уходить, когда заметил движение краем глаза. Не резкое. Медленное, сантиметр за сантиметром. Волчица, не меняя позы, лишь чуть-чуть, почти неощутимо, развернула голову в его сторону. Не на него. На чашку с бульоном. Ее нос дрогнул, улавливая молекулы запаха.

В груди Вилена что-то теплое и тихое шевельнулось. Это не была победа. Это был шанс. Маленькая, едва заметная трещина в стене отчуждения и страха.

— Завтра принесу чего-нибудь другого, — пообещал он, поднимаясь так же медленно, как сел. — Погоди малость.

Он оставил чашку с недопитым бульоном на месте. Не похлопал по решетке, не попрощался. Просто вышел, оставив дверь в служебный блок приоткрытой, чтобы не хлопнула.

На улице дождь усилился, превратившись в сплошную стену воды. Зонт он не брал. Вилен натянул капюшон и пошел по центральной аллее к выходу, думая о завтрашнем дне: может, попробовать добавить в бульон немного рубленого сердца, оно пахнет сильнее…

Он так и не увидел фургон, выехавший со второстепенной дороги. Водитель, ливень, скользкий асфальт, слепящие фары встречной машины. Резкий поворот руля, занос.

Вилен услышал визг тормозов слишком поздно. Успел лишь инстинктивно повернуть голову на свет. Удар был не оглушительным, а глухим, сотрясающим каждую молекулу. Он почувствовал, как его тело, тяжелое и внезапно невесомое, отрывается от земли. Мир перевернулся, превратившись в калейдоскоп мокрого асфальта, несущихся фонарей и черного неба. Потом — тишина. И кромешная, абсолютная темнота.

Сознание вернулось к нему не в виде мысли, а в виде ощущения. Твердости под спиной. Но не асфальта. Холодного, шероховатого камня. Воздух был другим — густым, наполненным запахами, которые он не мог опознать: сладкая гниль, острые пряности, влажная земля и что-то еще… электрическое, словно перед грозой.

Он открыл глаза. Над ним было не низкое дождливое небо Москвы, а полог из гигантских, незнакомых листьев, похожих на лопухи, но пронизанных сетью серебристых прожилок. Свет, пробивавшийся сквозь них, имел странный, медово-бирюзовый оттенок. Вилен попытался сесть, и его пронзила волна тошноты и головокружения. Руки… Он поднял их перед лицом. Узловатые, знакомые руки с шрамами от укусов и царапин исчезли. Вместо них — более тонкие, гладкие кисти подростка. Он сжал кулаки, чувствуя незнакомую слабость в мышцах.

«Это… не больница», — промелькнула первая связная мысль.

Тут же, как ответ, в воздухе перед его глазами вспыхнули линии холодного сапфирового света. Они складывались в строгие, идеально ровные буквы на неизвестном, но понятном языке.

Интерфейс души активирован.
Приветствие, Одаренный.
Начало сканирования глубинных матриц…

Вилен замер, затаив дыхание. Сканирование? Одаренный? Обрывки памяти: фургон, свет фар, удар. Сердце (молодое, чужое, бьющееся слишком часто) бешено заколотилось в груди. Он умер. Это понимание пришло не с ужасом, а с ледяной, ошеломляющей ясностью. И потом… это? Перерождение? Игры? Книги?