Древняя печать

ПРОЛОГ: Седьмой Страж

Алтайские горы, плато Укок — 2500 лет назад

Над священным плато повисло багровое небо, хотя солнце закатилось много часов назад. Свет бил извне — из разрывов в самой реальности, из ран в ткани мира. Они пульсировали цветами, у которых не было названий. Сквозь них пробивалось нечто. То, чего быть не должно.

На краю разлома, что открылся в сердце горы в день первого прорыва, стояла Кадын. Женщина, которой суждено было стать принцессой, не желавшая этого титула. От её дыхания в ледяном воздухе клубился пар — безмолвная молитва духам, что её, возможно, не слышали.

Вокруг, концентрическими кругами, замерли триста воинов. Священные символы на их телах светились в призрачном свете. Они были последними. Последними из племён. Последними из десяти тысяч. Последним щитом между ненасытной пустотой и миром живых.

Разлом зиял в земле — не вырытый, а рождённый. Ответная рана ранам на небе. Геометрия его стен была неправильной, невозможной — углы не сходились, плоскости преломляли взгляд, заставляя разум спотыкаться. Казалось, сами законы материи здесь дали сбой.

На дне, в узорах, режущих сознание, зависли те, с кем они сражались три года, три месяца и три дня. Не живые. Не мёртвые. Застрявшие в промежутке, питающиеся гранью между тем, что было, и тем, что могло бы быть.

Пожиратели Неба. Странники Пустоты. Существа между мгновениями. Но Кадын знала их истинную природу. Видения преследовали её с детства, а татуировки, нанесённые шаманами, до сих пор жгли кожу защитным огнём. Это был проявленный голод. Сознание извне времени, жаждущее поглотить всё сознание внутри него.

И она была седьмой. Седьмой в непрерывной линии Хранителей, протянутой сквозь века. Каждая стояла на страже в своё время. Каждая отдавала себя печати, когда Пустота возвращалась.

Кадын коснулась кристалла на шее — дара Шестой, её предшественницы, что стояла здесь три века назад. В его глубине пульсировало эхо чужого сознания, чужих воспоминаний, чужой силы. Так же, как та Хранительница носила в себе сущность Пятой, а Пятая — Четвёртой. Цепь уходила в прошлое, звено за звеном, через тысячелетия жертв.

Семь поколений. Семь Хранительниц. Семь якорей, удерживающих реальность перед лицом бесконечного голода.

А в самом начале, восемьсот тысяч лет назад, была Первая. Та, что до сих пор спала в сибирских глубинах, законсервированная в розовой жидкости древнее человеческой цивилизации, в ожидании дня, когда все семь печатей падут разом.

Кадын чувствовала их всех внутри себя. Не как призраков, а как генетическую память, вшитую в кровь и плоть, пробуждённую татуировками. Закрыв глаза, она видела их глазами. Шестая сражалась с симбионтами в тени египетских пирамид. Пятая запечатывала брешь под храмами далёких островов. Каждая добавила в общую копилку свои знания, свою боль, свою жертву.

— Готова ли ты, Седьмая?

Голос шамана разрезал тишину. Он был стар, древнее скал, и в его взгляде Кадын прочла груз страшного знания. Он один помнил: татуировки — не украшение. Это коды активации технологии, чьи создатели давно обратились в пыль.

— Готова, — сказала она, и голос дрогнул не от страха, а от неподъёмной тяжести долга. Никто не может быть готов стать звеном в бессмертной цепи. Уснуть на века в промежутке между жизнью и смертью. И ждать.

Шаман указал на шесть каменных табличек по краю разлома. На каждой — символы старше языка, формулы, описывающие реальность на языке математики, которую мир откроет заново лишь через тысячелетия. И в сердце каждой таблички — кристалл. Шесть кристаллов от шести Хранительниц. Шесть эхо.

— Первая спит в глубинах, — начал он ритуальное песнопение. — Вторая — в красных песках юга. Третья — у вечной реки. Четвёртая — в землях за западным морем. Пятая — под храмами островов. Шестая — в объятиях гор.

Он умолк, и его взгляд впился в Кадын.

— А Седьмая занимает своё место. Последняя в роду. Крайняя черта перед забвением.

Правда ударила, как обух. Кровь становилась реже с каждым поколением. После неё восьмой может не быть. Род прервётся. А если печати падут потом…

Она отогнала мысль. Её долг — здесь и сейчас. Пусть будущее позаботится о себе само.

Воины ударили оружием о щиты. Ритм, рождённый ими, отозвался гулом в самых недрах земли. Шаманы подхватили песнь, их голоса сплелись в гармоники, неподъёмные для человеческих связок. И в сознании Кадын отозвались они. Остальные шесть. Их голоса, донесённые сквозь время общей кровью.

Ты не одна, сестра. Мы с тобой. Цепь держится. Часы идут. Пока звёзды не остынут, а Пустота не забудет свой голод.

Таблички вспыхнули. Геометрия на дне разлома пришла в движение, сжимая, сплющивая, сталкивая подвешенных симбионтов друг с другом. Они закричали. Не голосом — вибрацией, что обходила уши, входя прямо в кости и мозг.

Это были уже не чистые сущности Пустоты. Они нашли сосуды — древние организмы, дремавшие под пирамидами, — и слились с ними, став чем-то третьим. Худшим. Плотью, одушевлённой внепространственным сознанием. Симбиоз был завершён и совершенен в своём ужасе.

Разлом стал сжиматься. Камни поплыли, как вода, поднимаясь из темноты, чтобы поглотить кричащих. Свет табличек резал глаза. Кадын почувствовала притяжение — ту же силу, что манила сюда Пустоту, теперь звавшую её занять место в печати.

Она сделала шаг вперёд. Каждый следующий давался вопреки инстинкту. Кристалл на шее жёг кожу теплом, и присутствие Шестой стало почти физическим.

Со мной было так же, сестричка. И с пятью до меня. Страх реален. Но и долг реален. Мы — якоря. Держим мироздание от расползания по швам. А когда уснёшь, я буду с тобой. Мы все будем.

На самом краю она остановилась. Сняла кристалл, подняла его. В его глубине мерцали они. Не лица, а отпечатки. Шесть женщин, разделённых веками, но отмеченных одними татуировками, обременённых одним долгом.

А за ними, огромным, древним и бесконечно терпеливым, стояла Первая. Та, что положила начало. Та, что сражалась с первым разрывом, когда три мира ещё пели друг другу через пустоту. Марс. Земля. Нибиру. Погибший, живой и сокрытый.