Древо Альбиносов: Начало

Первая встреча в полосе света

Брайрвуд, 1955 год

Свет в Брайрвуде никогда не спрашивал разрешения. Он просто приходил — через узкие переулки, скользя по кирпичным фасадам, отражаясь от влажной мостовой. В доме Сяолун Бей свет всегда встречали настороженно.

Шторы в её комнате редко открывались полностью. Даже зимой.

Она проснулась до рассвета. День первой работы. В груди — не радость, а плотное, аккуратно спрятанное напряжение. Она сидела на краю кровати и смотрела, как бледная полоска неба за окном постепенно становится светлее.

С детства утро означало одно и то же.

— Бей, не подходи к окну.

Мать говорила это без крика. Но каждое слово было твёрдым.

— Почему мне нельзя просто гулять днём? — спросила Сяолун однажды, когда ей было семь. — Я буду в шляпе.

Мать опустилась перед ней на колени, взяла её лицо в ладони.

— Потому что твоя кожа не защищена. Потому что твои глаза страдают от яркости. И потому что люди смотрят. А когда они смотрят — они задают вопросы. А когда они задают вопросы — они делают больно.

— Но я ведь не сделала ничего плохого.

— Мир не спрашивает, виноват ли ты.

В девять лет Сяолун всё же открыла дверь днём. Она помнила запах тёплой пыли, резкий белый свет, расплывшиеся очертания домов. Через несколько минут кожа на руках вспыхнула жжением. К вечеру — покраснение.

Мать обрабатывала ожоги и повторяла:

— Ты не такая, как другие. Это не стыд. Но это опасность.

С тех пор Сяолун привыкла жить в полутени. Читать при лампе. Гулять после заката. Слышать мир через стены.

В двадцать три года она стояла перед зеркалом и аккуратно застёгивала простое тёмное платье. Светлая кожа, почти прозрачные ресницы, волосы цвета выбеленного льна. Она давно перестала искать в своём отражении что-то привычное.

Мать наблюдала из дверного проёма.

— Если станет плохо — возвращайся. Немедленно.

— Я буду внутри, мама.

— Люди бывают хуже солнца.

Сяолун ничего не ответила.

Улица показалась громче, чем она помнила. Колёса тележек, разговоры, шаги. Некоторые прохожие бросали на неё быстрые взгляды. Кто-то задерживал их дольше положенного.

Кафе на Маркет-стрит было небольшим и тёплым. Четыре столика, витрина на солнечной стороне, занавески, не способные полностью скрыть дневной свет. Запах чая, молока и свежего хлеба.

Миссис Хартли объяснила порядок работы. Сяолун старалась запомнить всё до мелочей — в точности, как её учили дома.

До полудня посетители сменяли друг друга. Шёпот за спиной она слышала отчётливо.

— Это что, крашеная?
— Нет… посмотри на брови.

Она не поднимала глаз.

Колокольчик над дверью звякнул. Вошли двое.

Первым — пожилой мужчина с тяжёлой походкой. Плотная охотничья куртка, запах леса и табака. На поясе — кожаный чехол для ножа. Его лицо было обветренным, жёстким.

За ним — молодой мужчина лет тридцати, аккуратный, спокойный. Взгляд внимательный, но не резкий.

— Сядем у окна, — сказал старший.

Это был самый освещённый столик.

Сяолун подошла.

— Добрый день. Что будете заказывать?

Охотник прищурился.

— Глянь-ка, Альфред, — наклонился он к сыну, понижая голос лишь формально. — Настоящий альбинос. У зайцев таких видел. В лесу их долго не держит.

Слова были произнесены не злобно — скорее, как наблюдение. Но от этого не становились легче.

— Отец, — тихо сказал молодой мужчина.

— Что? Я просто говорю факт.

Сяолун держала блокнот ровно. Руки не дрожали — годы практики.

— Чай, пожалуйста, — произнёс молодой мужчина. — И для моего отца тоже.

Она кивнула.

Когда она отошла, охотник продолжил:

— Интересно, как она на солнце выживает. Глазам-то, небось, тяжело.

— Она слышит — спокойно ответил Альфред.

Старик фыркнул, но замолчал.

Сяолун принесла чай. Ставя чашку перед охотником, она почувствовала на себе его изучающий взгляд — такой же, каким, вероятно, он смотрел на добычу.

Когда она подала чашку Альфреду, их пальцы слегка коснулись. Она инстинктивно отдёрнула руку.

— Спасибо, мисс…?

— Бей. Сяолун Бей.

— Альфред, — сказал он. — Рад знакомству.

Он произнёс это без тени насмешки. Его взгляд был прямым и спокойным. Не скользил по её волосам. Не задерживался на коже. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, а не на явление.

— Сегодня первый день? — спросил он.

— Да.

— Тогда вы держитесь лучше, чем многие.

Охотник усмехнулся:

— Сын, ты всегда видишь в людях лучшее.

— Иногда это оправдано, — ответил Альфред.

Сяолун почувствовала, что стоит почти в полосе света. Солнечный луч касался края её рукава. Обычно она бы отступила. Сейчас — осталась.

Разговор за столиком продолжался — в основном между отцом и сыном. О лесах, о предстоящем сезоне охоты, о погоде. Но время от времени Альфред поднимал взгляд — короткий, спокойный. Не оценивающий. Просто фиксирующий её присутствие.

Когда они собрались уходить, охотник надел шляпу.

— Мир странный стал, — пробормотал он. — Редкости на каждом углу.

Альфред положил деньги на стол.

— До свидания, мисс Бей.

Она кивнула.

Когда дверь закрылась, она поймала себя на том, что смотрит им вслед.

На улице охотник что-то говорил, жестикулируя. Альфред слушал вполуха. Его мысли были не там.

Он шёл рядом с отцом, но в памяти у него оставался не разговор о лесах, а бледное лицо у окна и спокойный голос, который не дрогнул.

Он оглянулся на кафе.

— Ты чего? — спросил отец.

— Ничего, — ответил Альфред.

Но он уже знал.

Он будет приходить чаще.

Не из любопытства.

А чтобы видеть её.

О том, что остаётся в тишине

Утро выдалось пасмурным. Небо над Брайрвудом было плотным, серым, и свет казался рассеянным, мягким. В такие дни Сяолун Бей дышала свободнее. Глаза меньше болели, кожа не жгла даже у витрины.

Она пришла раньше и сама предложила миссис Хартли расставить чашки. Работа успокаивала: порядок блюдец, ровные ряды ложек, одинаковые складки салфеток. В повторяющихся движениях было что-то надёжное.

Она не хотела признавать, что ждёт.

Колокольчик звякнул ближе к полудню.

Он вошёл один.

Без тяжёлых шагов и запаха табака, без громкого голоса рядом. Альфред снял пальто и, заметив её, кивнул — спокойно, как старому знакомому.

Сегодня он сел не у самого окна, а за столиком ближе к стене, где свет был мягче. Этот жест она заметила.

Сяолун подошла.

— Добрый день.

— Добрый день, мисс Бей.

Он произнёс её имя без паузы, будто уже привык к нему.

— Чай?

— Да. И если можно — задержитесь на минуту, когда принесёте.

Она кивнула, чувствуя странное спокойствие.

Когда она поставила перед ним чашку, он не сразу заговорил. Некоторое время смотрел на пар, поднимающийся от чая.

— Вы всегда жили в Брайрвуде? — спросил он.

— Всегда.

— Вам нравится здесь?

Вопрос застал её врасплох.

— Я… не знаю. Я не видела многого, чтобы сравнивать.

Он понял без уточнений.

— Я часто бываю за городом. Отец охотится, а я больше наблюдаю. Лес меня интересует иначе.

— Иначе?

— Я записываю. Людей, звуки, цвета. Даже если они не идеальны.

Она впервые подняла на него взгляд дольше обычного.

— Вы писатель?

— Скорее, человек, который хочет им стать.

Он достал из внутреннего кармана тонкую записную книжку. Потёртая обложка, края страниц исписаны мелким почерком.

— Я пишу стихи. Иногда рассказы. О людях, которых встречаю.

— И что вы о них пишете?

— То, что они прячут.

Сяолун едва заметно напряглась.

— А если человек ничего не хочет показывать?

— Тогда я жду, пока он сам решит.

Тишина между ними не была неловкой. В ней не было давления.

— А вы? — спросил он. — Чем вы занимаетесь, когда не работаете?

Этот вопрос ей задавали редко.

— Читаю.

— Что именно?

— Всё, что могу достать. Поэзия, старые медицинские книги, иногда журналы. Мне интересно понимать, как устроены вещи. Почему тело реагирует так, а не иначе.

— Это из-за…?

Он не договорил.

— Да, — спокойно сказала она. — Когда твоя жизнь зависит от солнца, начинаешь интересоваться причинами.

Он кивнул, не смутившись.

— Я тоже читаю. Больше — поэзию. Но мне всегда казалось, что наука и поэзия похожи.

— Похожи?

— И там, и там пытаются объяснить то, что не до конца понятно.

Она задумалась.

— Я люблю тишину, — сказала она неожиданно для себя. — Вечером, когда свет уходит. Тогда всё кажется честнее.

— Я люблю раннее утро, — ответил он. — До того, как люди начинают говорить.

Они посмотрели друг на друга и поняли, что это одно и то же чувство, просто в разное время суток.

— Вы боитесь леса? — спросил он вдруг.

— Я его почти не видела.

— Он не такой, как о нём говорят. Он не всегда про опасность. Иногда — про покой.

— А вы боитесь чего-нибудь? — тихо спросила она.

Он улыбнулся едва заметно.

— Что не успею сказать то, что важно.

Она опустила взгляд на его записную книжку.

— Вы пишете о себе?

— Редко.

— А обо мне… будете писать?

Он не отвёл глаз.

— Уже начал.

Её дыхание сбилось, но не от страха.

— И что вы видите?

— Человека, который привык жить осторожно. И при этом всё равно выходит в свет.

Она не знала, что ответить. Никто раньше не называл её смелой.

За окном проплывали серые облака. Свет оставался мягким.

— Если бы вы могли уехать отсюда, — спросил он, — куда бы вы поехали?

Она долго молчала.

— К морю. Там свет отражается от воды, но к вечеру он становится тёплым. Я видела картину в журнале.

— Я был на побережье однажды, — сказал он. — Могу описать вам.

И он начал рассказывать — не торопясь, без лишних слов. О мокром песке, о шуме волн, о ветре, который не давит, а поддерживает.

Она слушала, почти забыв, где находится.

Когда он допил чай, в кафе стало тихо. Других посетителей не было.

Он встал.

— Я буду приходить, если вы не против.

— Зачем? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Потому что мне интересно, что вы читаете дальше. И потому что разговоры с вами не похожи на остальные.

Она кивнула.

— Тогда приходите в пасмурные дни.

Он улыбнулся.

— Я буду приходить чаще.

Он вышел, и серый свет ненадолго заполнил дверной проём.

Сяолун осталась у стойки, держа в руках его пустую чашку. Впервые за долгое время её мысли были не о том, как спрятаться от света.

А о том, что кто-то хочет узнать, что она любит.

Дом с закрытыми шторами

Прежде чем в жизни Сяолун Бей появился Альфред, был дом.
И были шторы.

В детстве она не знала, что её жизнь отличается от других. Она просто замечала, что окна всегда занавешены, прогулки начинаются только после заката, а на улице ей разрешают быть недолго — в шляпе, в перчатках, под пристальным взглядом матери.

Но однажды она увидела через щель в занавеске соседских детей.

Они бегали по двору, их колени были в пыли, лица — в солнце. Они кричали, падали, смеялись, вставали снова. Свет ложился на их волосы золотом, и никто не одёргивал их от окон.

Сяолун положила ладонь на стекло.

— Мама, можно я тоже выйду? — спросила она, когда ей было восемь.

Мать замерла у плиты.

— Сейчас день.

— Я надену шляпу. И перчатки.

— Ты знаешь, что будет.

— Я буду осторожна.

Мать обернулась. В её глазах не было злости — только страх.

— Дело не только в солнце, Бей. Люди задают вопросы. Они смотрят. Я не хочу, чтобы ты слышала, как они говорят.

— Но я уже слышу, — тихо ответила девочка.

В тот день её всё равно не выпустили.

Иногда Сяолун выходила во двор вечером, когда свет становился мягким. Она садилась на ступени и слушала, как за забором продолжают играть дети, которым разрешено не бояться. Она представляла, что бежит вместе с ними, что её волосы не светятся на солнце, что никто не останавливает её словами «тебе нельзя».

С годами «нельзя» стало частью её дыхания.

Когда ей исполнилось одиннадцать, в доме стало тише.
Сначала — разговоры родителей за закрытой дверью. Потом — громче, резче. Она не различала слов, но чувствовала напряжение.

Отец всё чаще задерживался вне дома. Он был человеком спокойным, но отстранённым. Сяолун редко видела его взгляд — он будто проходил мимо неё.

Однажды вечером мать сидела за столом неподвижно. Перед ней лежало письмо.

— Папа уехал? — спросила Сяолун.

Мать долго молчала.

— Он сделал выбор, — сказала она наконец.

Позже она узнала больше. О другой женщине. О том, что отец не выдержал постоянной осторожности, врачей, разговоров о здоровье, закрытых штор. Он хотел «нормальной жизни».

Слово «нормальной» осталось в памяти Сяолун надолго.

Он не пришёл попрощаться.

Через несколько месяцев в доме появился детский плач. Родилась её младшая сестра.

Сяолун стояла у колыбели и смотрела на маленькое лицо. Кожа — розовая. Ресницы — тёмные. Глаза — обычные.

— Она здорова, — сказала мать с облегчением.

В этих словах Сяолун услышала не только радость.

Сестру назвали Лили.

Лили росла иначе. Её выносили гулять днём. Её не прятали от света. Соседские женщины заглядывали в коляску и улыбались.

Сяолун наблюдала из окна.

Она не ревновала.
Но ощущение разницы стало острее.

— Почему Лили можно? — спросила она однажды.

Мать устало ответила:

— Потому что ей не грозит то, что грозит тебе.

— А мне грозит что?

— Мир.

После ухода отца мать стала ещё строже. Забота превратилась в контроль. Каждая простуда Лили усиливала тревогу. Каждое покраснение кожи Сяолун воспринималось как доказательство хрупкости.

Дом стал крепостью.

Сяолун научилась жить тихо. Читать при лампе. Запоминать страницы. Слушать шаги за стеной. Не просить лишнего.

Но желание выйти на солнце — хотя бы на минуту — не исчезло. Оно лишь стало глубже и тише.

Теперь, стоя у витрины кафе в Брайрвуде, она понимала, откуда в ней эта осторожность. Откуда страх потерять и быть покинутой.

Отец ушёл, выбрав «нормальность».
Мать осталась, выбрав безопасность.

А Сяолун выросла между этими двумя решениями — не до конца принадлежа ни одному из них.

И, возможно, именно поэтому шаг в свет оказался для неё сложнее, чем для других.

Но она его сделала.