Другая семья военного канцлера дракона

1.

Шерилин.

Держу в руках большую картонную коробку с пышным красным бантом.

Только бы не уронить!

Внутри – нежный белый бисквит, пропитанный кремом из взбитых сливок и украшенный свежими ягодами.

С непривычки руки тянет, а каблуки то и дело застревают между камней брусчатки. Обычно я не доставляю заказы, но сегодня случилась накладка, поэтому в роли курьера – сама хозяйка кондитерской, то есть я.

Не жалуюсь, потому что заказ особенный – детский день рождения.

Подхожу к аккуратному двухэтажному домику из белого камня с кованым крыльцом, увитым плетистыми розами в милом респектабельном пригороде.

– Мама, смотри, какой торт! – едва переступаю порог, меня чуть не сносят две малышки в розовых платьях. – А папа приедет? А когда? Когда?

– Тише, бусинки! – из кухни показывается холёная длинноволосая блондинка в обтягивающем розовом платье. Мигом распознаю в ней золотую драконицу. – Конечно, ваш папа приедет, а теперь брысь и дайте тёте пройти! Ставьте сюда, и поскорее, у меня в духовке пирог!

А я застываю на месте и смотрю на огромный семейный портрет в прихожей. Картина маслом, на которой эта женщина, с дочками, и мой муж. Суровый военный канцлер дракон счастливо улыбается и держит на коленях малышек.

Чужая семейная идиллия. Безжалостная и беспощадная в своей правдивости.

А мне Виктор всегда говорил, что не любит детей…

Пол медленно уходит из-под ног.

— Эй, всё в порядке? — голос женщины звучит где-то очень далеко.

Я не отвечаю. Я смотрю на портрет, и в голове крутится только одно: «Как?»

Пальцы слабеют. Коробка с тортом выскальзывает из рук и падает на пол с глухим, влажным звуком. Упаковка рвётся. Белый крем расползается, пачкает пол, ягоды весело катятся в стороны.

— Ох… — блондинка всплескивает руками. — Вы что натворили? Как же наш праздник?

В звенящей тишине я опускаюсь на колени, дрожащими пальцами пытаюсь накрыть коробкой испорченный торт. Девочки сначала затихают, потом принимаются хныкать.

Дети. Дети ни при чём. Я испортила праздник…

Поднимаю на малышек затянутые солёной пеленой глаза:

— Не плачьте! Мы… мы привезём другой торт, лучше этого, — шепчу еле слышно. — В течение часа. Обещаю. С эксклюзивной начинкой «Голубое небо». Такого ещё ни у кого не было! Идёт?

– Угу, – девочки кивают. Уже не плачут.

– Поживее! – капризно поджимает губы блондинка. – А то устроили тут! И приберите за собой! Не кондитерская, а не пойми, что…

В ушах шумит. Кое-как собираю разъехавшиеся бисквиты, липкий крем, прячу всё это под развалившуюся коробку. Встаю, отступаю к двери, не отрывая взгляда от портрета.

— А папа скоро приедет? — вновь спрашивает девочка, та, что постарше. — Он обещал подарить мне куклу Сабрину!

— Раз обещал, значит, подарит, — отвечает блондинка. — Ваш папа всегда держит слово, он ведь военный канцлер.

Я разворачиваюсь и почти выбегаю из дома.

Сгружаю коробку с ошмётками торта в багажник мобиля. Кое-как вытираю салфетками руки от крема.

Сажусь за руль. Слёз нет. Я в странном ступоре.

1.1

Через сорок минут новый торт готов. Синий бисквит, который я пекла с надеждой и нежностью.

Безжалостно снимаю верхний слой крема.

Украшаю его заново нежным розовым крем-чизом, посыпаю маленькими золотыми звёздочками — специально для девочки, которой сегодня четыре.

Дзинькает, открываясь, дверь.

– Приве-е-ет! – Энвиса, моя подруга и, по совместительству, единственная помощница в кондитерской, переступает порог с двумя бумажными пакетами в руках. Увидев меня, замирает и хмурится. – Эй, всё в порядке?

Я мотаю головой:

– Нет. – Отвечаю тихо. – Не спрашивай, пожалуйста, просто сделай для меня кое-что. Отвези торт?

Домой возвращаюсь, когда уже начинает темнеть. На фоне того милого домика с детским смехом и розами, наш с Виктором собственный дом теперь кажется особенно пустынным и нежилым.

Как назло, сегодня мы ждём гостей. Будут сослуживцы мужа с супругами и свекровь, которая с радостью приметит все несовершенства приёма.

По глупой инерции упрямая гордость не позволяет доставить ей это удовольствие.

Переодеваюсь в вечернее изумрудное платье. Стоя перед зеркалом, наскоро обновляю причёску и макияж. Чуть щиплю бледные щёки.

Приглаживаю расчёской длинные рыжие волосы. Виктор всегда восхищался ими, говорил, что это оттенок, которым художники пишут осень – густой, медово‑оранжевый, с лёгкими вкраплениями красно‑коричневого. Как смесь охры и киновари — насыщенный, но не кричащий, благородный в своей простоте. Как у тыковки.

Интересно, с ней он такой же поэтичный? Сжимаю расчёску до побелевших костяшек.

Готовлю ужин. Обжариваю заранее замаринованные в травах стейки, ставлю в духовку картофель с розмарином. Острым ножом нарезаю огурцы, помидоры, авокадо, нежные ломтики слабосолёного лосося, всё это присыпаю ворохом рукколы и сбрызгиваю оливковым маслом.

Накладываю в тарталетки нежный крабовый салат. Ровными рядами ставлю на поднос разноцветные канапе. Скручиваю рулетики со шпинатом и белым сыром.

Сервирую стол.

Только после того, как всё готово, сажусь, складываю руки на коленях и жду.

Смотрю на бордовое молодое вино в графине. Очень кстати сейчас было бы затуманить мысли, но в моём положении – нельзя.

Вздох.

Снаружи раздаются голоса. Щёлкает, открываясь, дверь.

Первой входит Огнелия, матушка мужа.

Переступает порог так, будто это её дом, а не наш. Высокая, худая, с ровным срезом гладких пепельных волос ниже плеч, в чёрном бархатном платье до пола. Драконица с печатью хаоса.

Её взгляд мигом выцепляет меня. Скользит по мне — медленно, оценивающе, как по некачественному товару на рынке.

— Шерилин, дорогая, — голос её сладкий, но с лёгким кисловатым подтекстом. — Какой аромат. Ты опять весь день на кухне провела? Бедняжка. Так раскраснелась. Или это румяна некачественные?

Я улыбаюсь — ровно и вежливо.

— Добрый вечер, Огнелия. Проходите, пожалуйста.

За матушкой мужа входят двое сослуживцев Виктора — капитан Рейн с женой Лесандрой, драконицей с лазурной печатью, всегда в жемчугах и с идеальной причёской каштановых волос, и майор Торн с супругой Ниелой, золотой драконицей, та молчит почти всегда, но смотрит на всех загадочно.

Последним показывается Виктор, мой муж. Дракон с печатью хаоса

Задерживается на миг в дверях, смотрит лишь на меня. А я на него. Мир вокруг размазывается, как на замыленном снимке.

Уверенная улыбка наделённого властью дракона, военная выправка, короткая стрижка тёмных волос, синий мундир, расстёгнутый на верхнюю пуговицу.

Муж приближается.

— Шери, — произносит тихо, целуя меня в висок. — Ты прекрасна.

Рассеянно киваю, а сама думаю – он уже был в том домике с розами, или поедет туда после ужина? Я ведь просто не вынесу думать об этом на протяжении ужина и делать вид, будто всё хорошо!

Потому что всё плохо! Плохо! Плохо!

Делаю шаг, вставая у мужа поперёк дороги, смотрю на него снизу вверх, прошу тихо, но настойчиво:

– Надо поговорить.

Виктор хмурится:

– Сейчас?

– Да.

Вероятно, что-то в моём взгляде даёт ему понять, что дело серьёзное.

– Вот как? Ладно. Идём.

1.2

Он берёт меня за локоть и ведёт через прихожую в свой кабинет. Гости провожают нас заинтересованными взглядами. Разговоры стихают. Огнелия поднимает бровь. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая от внешнего мира.

Атмосфера внутри кабинета тяжёлая. Давит, как перед бурей. Тёмные стены, обшитые панелями из морёного дуба. Чёрное кожаное кресло. Массивный деревянный стол. Герб Дракарсиса на стене – хищный дракон в бронзовом круге.

Воздух густой, пропитанный запахом старой кожи, чернил и лёгкой примесью ментолового дыма — от сигар, которые Виктор курит иногда по ночам, размышляя над отчётами.

На столе — стопки документов, визор с мигающими сообщениями, и графин с виски.

Я отстраняюсь от руки мужа, сажусь на самый краешек гостевого стула. Виктор обходит стол и опускается в рабочее кресло. Смотрит на меня выжидающе.

— Ну? — произносит он спокойно, но в голосе слышится напряжение. — Что такое? Тяжёлый день?

В горле тугой ком и пекло, совсем как бескрайние пустыни за стенами Дракарсиса.

Секунда, две, три.

Поднимаю на мужа глаза и признаюсь:

– Я всё знаю.

Виктор приподнимает бровь надменно-лениво. Непонимающе.

И меня прорывает. Вываливаю ему всё.

Весь свой сегодняшний день. Милый домик в пригороде. Золотую драконицу. Двух малышек. Портрет со счастливой семейкой, как из рекламы йогурта.

Я ожидаю услышать что угодно.

Что это всё – ложь.

Чья-то дурацкая шутка. Глупый обман.

Но Виктор не отрицает.

– Да, я с ней сплю, и у нас двое детей, – спокойно заявляет военный канцлер дракон и мой муж, сидя за массивным столом в кабинете. – Но она лишь сосуд для потомства, а ты моя жена, Шери. Пусть и с изъяном, зато любимая.

С изъяном.

Я попала в потрясающий и пугающий мир Дракарсиса несколько лет назад из мира земного. После ночной смены в кофейне бежала на лекции в институт. Зелёная спортивная машина вылетела на тротуар из ниоткуда. Я зажмурилась, а глаза открыла уже в новом мире.

Как попаданку с иномирными знаниями, меня сразу определили в элитную военную академию, где я, увы, не преуспела и не обрела ни драконицы, ни печати Богов.

Таких, как я, здесь именуют непризнанными. Считается, что непризнанные не способны выносить и родить сильное дитя. Дети, рождённые непризнанной матерью, в будущем не получают печать Богов и не обретают дракона.

Меня это мало печалило, ведь, пусть и не получив силы, я обрела куда большее – истинную любовь. Виктор был самым блестящим старшекурсником. Ухаживал настойчиво. Я не сдавалась. Он был решителен и сделал предложение. Я сдалась.

Это была настоящая любовь, как в романах.

Пусть без печати Богов и пусть не драконица, ему всё равно нужна была только я!

Так мне казалось. До сегодняшнего дня.

Смотрю на мужа, которого не узнаю. Пять лет идеального брака. Я всегда мечтала о детях. Он – нет. А выходит, просто он не хотел их именно от меня…

Горькое осознание прошибает ядовитой догадкой, которую хочется немедленно прояснить.

– А если бы я забеременела? – лепечу упавшим голосом и касаюсь пока ещё плоского живота.

Дракон переводит грозовой взгляд с моего лица на живот и обратно. Произносит, не дрогнув:

– Исключено. Ты ведь понимаешь, тыковка, что мне не нужен дефектный приплод?

Дорогие читатели, приветствую нас с вами в новой истории!

Капаем в чаечек валерьяночки или пустырника, и готовимся к эмоциональным качелькам и виражам!

Спасибо, что вы снова со мной!

Чтобы не потерять, добавьте книгу в библиотеку. И спасибо за ваши звёздочки и комментарии, они делают автора счастливее, а продочки – объёмней и чаще.

Обнимаю, ваша Елена Солт.

На следующей страничке вас ждут визуалы.

Визуалы

Шерилин Крост (в девичестве Чейн)

Виктор Крост

2.

Шерилин.

Жестокие слова бьют наотмашь.

— Дефектный... — повторяю я шёпотом, и слово эхом отзывается в голове. Оно солёное на языке, как слёзы, которые я сглатываю. — Ты... ты назвал бы нашего ребёнка дефектным? Потому что я непризнанная? Слабая? Без печати?

Вскакиваю со стула от шокирующего возмущения, сжимаю руки в кулаки.

Виктор поднимает глаза к потолку, вздыхает — глубоко, устало, как будто я его утомила своими глупыми вопросами. Он поднимается медленно, обходит стол, подходит ко мне. Его присутствие заполняет пространство — высокий, властный, с этой военной выправкой, которая всегда заставляла меня чувствовать себя маленькой, защищённой.

Он останавливается вплотную ко мне, уверенно и не спрашивая вторгается в моё личное пространство, потому что – может.

Берёт меня за подбородок, поднимает моё лицо к своему. Пальцы тёплые, но хватка жёсткая — даже и пытаться не стоит выпутаться и отстраниться.

— Шерилин, — произносит он тихо, почти нежно, но в голосе слышатся грозовые оттенки. — Я люблю тебя. Только тебя. Ты — вся моя жизнь. Мой воздух. Каждое утро я просыпаюсь, поворачиваю голову и любуюсь тобой, пока ты спишь. Каждую ночь я занимаюсь с тобой любовью, и забываю обо всём том дерьме, которое творится за стеной и в мире. Каждый раз, когда я засыпаю, сжимая тебя в объятиях, вдыхая твой запах и лаская тебя, я радуюсь, потому что это лучшее, что со мной случалось. Ты даже не представляешь себе, насколько я тобой одержим, Шери. Как любой дракон – своим сокровищем. – Он наклоняется и зло цедит мне в самые губы. – Так какого хрена тебе этого мало?

Большой палец Виктора скользит по моей щеке — нежно, почти ласково.

Действительно, какого хрена! С ума сойти, он что, всерьёз рассчитывает задурить мне голову сладкими речами?

— Вот как? — усмехаюсь хрипло, встряхивая головой. — С непризнанной ты занимаешься любовью, а плодовитую золотую драконицу просто трахаешь? Так, получается? Удобно устроился, ничего не скажешь!!

Виктор опасно сужает глаза. Толкает меня вперёд, напирает, не оставляя пространства, вынуждает отступить и усесться прямо на его рабочий стол. Вклинивается у меня между ног, одним грубым рывком задирает платье, хватает меня за бёдра и грубо дёргает на себя. Вжимается каменным пахом мне между ног.

Наклоняется ближе, обдавая запахом терпкого одеколона, ментоловых сигар и его собственным:

– Звучит так, будто завидуешь. Хочешь, чтобы трахнул тебя?

– Нет! – упираюсь в его плечи в нелепой попытке оттолкнуть.

С таким же успехом я могла бы пытаться сдвинуть гранитную скалу.

Проклятый запах обволакивает дразнящим дурманящим облаком, превращает мысли в кисель, а тело заставляет млеть и откликаться.

Обычное дело, когда твоя драконица чувствует свою пару. Но у меня-то драконицы нет!

А значит, и нет никакого оправдания этой нездоровой зависимости от Виктора, которая началась ещё в академии, когда Крост стал моим первым и единственным мужчиной.

Виктор напирает сильнее, его бедра вдавливаются в мои, заставляя почувствовать твёрдую, пульсирующую длину сквозь ткань брюк. Он уже возбуждён, и это возбуждение передаётся и мне, как электрический разряд, несмотря на слёзы и ярость.

— Ты моя, Шери, — рычит он мне в ухо, голос хриплый и низкий. — Пора напомнить тебе это.

Его рука скользит под подол платья, грубо, без церемоний дёргает ткань до бёдер. Пальцы находят край трусиков, отодвигают их в сторону — резко, почти рвут. Я вздрагиваю, пытаюсь сжать ноги, но он сильнее втискивается между ними, не позволяя. Два пальца входят в меня без предупреждения — мокрые от моего собственного предательского желания. Виктор рычит мне в шею, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него.

— Смотри, какая ты мокрая, — шепчет он хрипло, двигая пальцами внутрь и наружу, медленно, мучительно. – Всегда такая готовая для меня. Даже когда злишься.

Я кусаю губу до крови, чтобы не застонать в ответ. Шея уже вся в красных пятнах от его зубов и губ — засосы пульсируют и горят.

Он вынимает пальцы — резко, и я тихо всхлипываю от внезапной пустоты. Следующая секунда — звук расстёгиваемой молнии.

— Скажи, что любишь меня, — требует он, голос срывается на рык. — Скажи, или я возьму тебя силой. Прямо здесь. На этом столе. Чтобы все слышали, как ты кричишь моё имя.

– Люблю тебя, – повторяю эхом, презирая себя за каждую букву.

Он входит одним толчком — резко, до конца. Я вскрикиваю — боль и удовольствие смешиваются, растягивают меня изнутри. Он большой, заполняет полностью, упирается в самую глубину. Замер на миг, давая привыкнуть, а потом начинает двигаться — жёстко, глубоко, без пощады. Каждый толчок выбивает воздух из лёгких, каждый выход заставляет меня цепляться за его плечи, чтобы не упасть.

— Чувствуешь, Шери? — хрипит он, ускоряясь. — Всё это — моё. Твоё тело, твои стоны, твои слёзы. Всё принадлежит мне.

Мои ноги обвивают его торс — я даже не замечаю, когда это произошло. Он вбивается сильнее, быстрее — стол скрипит под нами, бумаги падают на пол. Его рука пробирается под лиф, находит грудь, сжимает сосок через ткань — больно и сладко. Я задыхаюсь, голова запрокидывается, шея открыта для новых засосов. Он кусает — чувствительно, оставляя следы зубов, потом скользит языком, зализывая ссадины.

2.1

Я задыхаюсь.

Виктор требовал, чтобы я всегда принимала пилюли. Первые месяцы и даже годы я не спорила. Когда пыталась завести разговор, он отшучивался, что не любит детей, что сейчас не время, что ему достаточно меня одной, и нам и так хорошо.

Я списывала всё на обычный мужской страх перед пелёнками и боязнью утратить привычный уклад жизни. Святая Ксантея, если бы я только знала, что дело вовсе не в муже! А во мне. Что он мною… брезгует. Просто потому, что в его понимании непризнанная не достойна выносить дитя военного канцлера.

О, да, ребёнок военного канцлера должен быть безупречным, как и сам Виктор Крост.

Если бы я только знала, что для мужа ребёнок-дракон от другой, зато с печатью Бога ценней и желанней, чем малыш от меня! Чем «дефектный приплод» от непризнанной – поправляю себя мысленно.

Я всего этого не знала. Даже и помыслить не могла! Когда пару месяцев назад втайне от Виктора перестала принимать пилюли…

А сейчас это уже не имеет значения, поэтому ложь сходит с губ легко, тихим шелестом:

— Конечно.

Виктор выдыхает — облегчённо, почти торжествующе, и я ненавижу его в этот миг за радость, которую он даже не пытается скрыть.

Его губы находят мои — грубый, жадный поцелуй, язык врывается в рот, заглушает всхлип. Он начинает двигаться снова — коротко, резко, глубоко.

Вбивается ещё несколько раз — жёстко, до упора — и изливается внутрь.

Продолжает оставаться внутри, пока мы оба тяжело дышим. Его лоб упирается в мой, дыхание обжигает щёку.

— Я перестану навещать Глотту, — произносит тихо, почти ласково, проводя пальцем по моей мокрой от влаги щеке. — Как только она забеременеет мальчиком. А когда родит — заберу сына. Мы вырастим его как родного. Он не будет знать другой матери, кроме тебя, Шери. Так что не устраивай драму. Я никогда от тебя не откажусь.

Я слышу каждое слово, но не могу уложить их у себя в голове. Не могу понять, что всё это – наяву и взаправду. Просто какой-то дикий сюр!

Всё, что могу вымолвить – это лишь жалкое:

– Почему?

Виктор целует меня в висок — почти нежно — и наконец выходит. Приводит в порядок свою одежду. Берёт меня за талию и аккуратно снимает со стола. С трудом удерживаю равновесие на нетвёрдых ногах.

Виктор ведёт себя, как ни в чём ни бывало – одёргивает вниз подол моего платья, заботливо приглаживает ткань, будто так оно и было, деловито поправляет лиф. Отступает назад и осматривает меня придирчиво.

Его пальцы скользят по моей шее — по свежим засосам, по следам зубов. Хмурится, затем перебрасывает вперёд несколько прядей моих волос, прикрывая ими отметины. Усмехается собственнически. Как хозяин, починивший им же потрёпанную игрушку.

Обходит стол. Сгребает в стопку несколько разлетевшихся листов, на которых я успеваю заметить гриф «секретно», убирает их в верхний ящик стола. Проводит рукой по волосам и только после этого смотрит на меня:

– Что – почему, тыковка? Ты будто не знаешь, как всё работает в нашем мире. – Он убирает руки в карманы брюк, запрокидывает голову, разминает мощную шею и произносит устало, будто озвучивает прописные школьные истины. – Потому что некоторые вещи несовместимы. Я люблю тебя. Ты для души и для сердца. Мне всегда тебя мало, и так будет всегда. Но мне нужен сын, а роду – здоровый и сильный наследник. С печатью и зверем. Ты не можешь мне этого дать, так что ж, мне теперь отказаться от тебя из-за какого-то орущего детёныша?

Смотрит в упор на меня тяжёлым взглядом, после наклоняется, упираясь руками в стол:

– Хрен там! Шери, серьёзно, заканчивай это. Все знают, как я повёрнут на тебе. Я выбрал тебя как любимую женщину, с которой хочу быть по жизни. Ты моя пара! Ты одна! А она, – он морщится, как от лимона, и выплёвывает презрительно, – лишь инкубатор для семени, вот и всё! Так что не устраивай драму, это, знаешь, ли, даже смешно. Где она, и где ты!

– Что ж, – провожу рукой по волосам, ещё растерянная и оглушённая столь диким признанием, – раз это так необходимо, то пусть у тебя будет твой идеальный ребёнок и… наш? Просто наш?

Сама не верю, что говорю это, смотрю на мужа с последней надеждой, и надо видеть, каким неприкрытым ужасом вспыхивают его глаза, а по лицу проходит гримаса омерзения. Виктор мрачнеет. На его скулах играют желваки, а на шее проступает чёрный рисунок печати хаоса – так бывает в моменты волнения и потери контроля.

Муж выпрямляется. Смотрит на меня в упор и чеканит неумолимо:

– Никогда, Шерилин. – Его глаза сверкают холодной пугающей тьмой. – А если по дурости залетишь, то имей в виду. Я даже не стану ждать девять месяцев. Целитель решит проблему раньше. Хочешь ты того, или нет. В этом вопросе я рисковать не намерен. Всё поняла? На этом тема закрыта. А сейчас ты улыбнёшься и вернёшься к гостям.

2.2

Пока мы отсутствовали, гости уже расположились за столом и приступили к напиткам. Огнелия вещает о свежей постановке в опере, поигрывая рубиновым вином в пузатом бокале. Лесандра и Ниела слушают её с вежливыми улыбками. Рейн и Торн негромко переговариваются между собой.

Едва появляемся мы, разговоры смолкают.

Все смотрят на нас. Рейн замирает с бокалом у рта, потом медленно ставит его на место, так и не пригубив. Лесандра краснеет и опускает глаза, делает вид, что её крайне занимает золотой браслет на запястье. Ниела смотрит спокойно, загадочно, как всегда, но в её глазах мелькает что-то похожее на жалость. Или презрение – фиг разберёшь. Торн ухмыляется Виктору – коротко, по-мужски, с пониманием.

Огнелия поднимает бровь. Её взгляд скользит по мне — по мятому платью, растрёпанным волосам, по покрасневшим щекам, по шее, прикрытой локонами волос. По руке Виктора, которая лежит у меня ниже талии.

Свекровь видит всё. Конечно, видит.

Её тонкие губы растягиваются в улыбке:

— О, — произносит сладко, почти мурлыча. — Вы так долго… обсуждали семейные дела. И как, удалось прийти к взаимному, м, удовлетворению?

Рейн кашляет в кулак. Ниела переглядывается с мужем.

– Вполне. – Невозмутимо отвечает Виктор и подводит меня к столу.

Отодвигает стул, помогает сесть. Оказываюсь напротив Огнелии. Виктор садится рядом во главе стола:

– Давайте ужинать.

Вскоре поднимаюсь, чтобы достать из духовки горячее. Действую механически.

Руки дрожат. Натянуто улыбаюсь, принимая комплименты о том, что мясо нежное и вкусное, а картофель рассыпчатый и ароматный.

– Шерилин, без сомнения, преуспела на поприще кухарки, – замечает Огнелия, прикладываясь к бокалу. – Достойный непризнанной талант.

Она всегда это делает. Поддевает этим моим, как мило выразился муж, «изъяном». И не только им. Причём делает это так, что сразу и не поймёшь – унизила или похвалила.

– Спасибо, – отвечаю тихо, продолжая смотреть в тарелку и перекладывать с места на место салат, имитируя, будто ем.

Самой кусок в горло не лезет. Виктор с мужчинами обсуждают недавний прорыв и слабеющие магические печати. Лесандра поигрывает ниткой жемчуга, поворачивается ко мне:

– Как твоя кондитерская, Шерилин? Процветает?

На самом деле кондитерская едва ли выходит на самоокупаемость, но я верю, что всё наладится.

– Мы стараемся, – отвечаю с вежливой улыбкой. – В этом месяце добавили прохладительные напитки и кофе. Если будете поблизости, советую отведать наш фирменный тыквенный латте.

– О, звучит волшебно! – улыбается Лесандра. – Непременно загляну, осталось только выкроить время между массажами и занятиями Даниэля, это мой сын!

– Да, я помню, чудный мальчик.

– По-моему, собственное дело это очень непросто, – качает головой Ниела, пристраивая подбородок на сцепленных пальцах и наблюдая за мной с непроницаемым выражением лица. – За стольким надо уследить – рецепты, заказчики, поставщики, не забыть ничего! Как только ты справляешься? Ещё и Виктор на работе целыми днями.

Свекровь фыркает. Смотрит на Ниелу с усмешкой:

– Дорогая, ну разумеется, Виктор на работе. Кто-то в семье должен заниматься действительно важным делом, защищать граждан и зарабатывать настоящие деньги, а не… — она делает паузу, бросает на меня презрительный взгляд, — печь бестолковые кексики.

Лесандра неловко улыбается, Ниела пытается что-то вставить, но Огнелия уже вошла в раж. Её голос становится ещё слаще, ещё ядовитее — тот самый тон, которым она всегда умеет резать без ножа.

— Не пойми превратно, Шерилин, дорогая. Твоя маленькая кондитерская это как детская игра в домик. Только вместо кукол — эклерчики и бисквиты. — Она делает глоток вина, не отводя от меня глаз. — Но давай будем честны. Это всего лишь безделье и блажь для тех, у кого нет настоящих обязанностей. И талантов, которые можно применить к чему-то полезному.

Виктор и Рэйн смеюся над какой-то шуткой Торна. У мужчин своя беседа в разгаре, им нет дела до того, что прямо сейчас разворачивается в милом женском серпентарии.

— Это не блажь, Огнелия, — возражаю спокойно, но твёрдо. — Это моё дело. Люди приходят ко мне за радостью, за кусочком тепла и уходят счастливыми. Мои торты — не просто сладости, они несут эмоции. Утешают в горе, украшают праздники, становятся мостом между людьми. Это бесценно!

Огнелия издаёт короткий, почти театральный смешок.

— Как трогательно. — Она наклоняется чуть вперёд, глаза блестят. — А знаешь, Шерилин, в моё время жёны военных занимались другими вещами. Поддержкой мужа в его службе и воспитанием детей. Жаль, что ни на что из этого ты не способна.

– Хватит. – Вдруг произносит Виктор, и в его голосе сталь.

От взгляда мужа на мать даже меня тянет поёжиться. Сам воздух сгущается, как перед грозой.

Его рука в это время под столом ложится мне на бедро. Оглаживает его успокаивающе.

Огнелия растерянно смотрит на сына:

2.3

Взгляд мужа прикован ко мне. Его лицо – холодная маска спокойствия. Только лёгкий прищур глаз и играющие желваки дают понять, какая внутри него разгорается буря.

Не знаю, чем бы всё кончилось, если бы не протяжный вой тревожной сирены вдалеке. Это означает одно – где-то случился прорыв.

Не такая уж редкость. Все давно привыкли. Гости пользуются удобным поводом, чтобы заполнить неловкую паузу, повисшую после моего заявления, и сменить тему.

– Вот же дерьмо собачье, – рычит Торн.

– Сукины стригары, когда уже они все передохнут, – ругается Рейн.

– О, нет, опять? – стонет Ниела.

– С прошлого раза и месяца не прошло! – качает головой Лесандра.

– Мерзкие твари, – цедит сквозь зубы Огнелия и щёлкает зажигалкой, – как же они утомили.

Раздаётся скрип стульев. Гости поднимаются из-за стола.

Виктор смотрит на меня ещё пару лишних секунд, после чего отодвигает стул и встаёт. Поправляет мундир, застёгивает, одну за другой, все пуговицы. Движения точные, выверенные. Передо мной больше не муж, а военный канцлер.

— Поспешим, — кивает Виктор мужчинам. Холодный приказ без тени эмоций.

Рейн отряхивается. Лесандра хватает сумочку. Торн ведёт жену к выходу. Огнелия не двигается с места, лишь лениво выдыхает облачко серого дыма с запахом мелиссы.

Я поднимаюсь вслед за остальными, чтобы проводить гостей, которые уже идут в прихожую, когда Виктор вдруг оказывается рядом. Прихватывает меня за локоть, наклоняется к лицу и обдаёт висок горячим дыханием с ароматом крепкого кофе, который он пил за ужином.

— Ты останешься дома, Шери, — цедит сквозь зубы с угрожающей вибрацией, которой я никогда прежде не слышала. — Когда я вернусь, мы поговорим. До этого времени не вздумай и шагу ступить отсюда. Если ослушаешься, я разозлюсь, и ты очень об этом пожалеешь. Поверь, ты не хочешь знать, на что я способен, когда в гневе.

Голос тихий, но лучше бы он кричал, чем так, когда в каждом слове — холодная и с трудом сдерживаемая ярость. Как будто он уже знает, как именно сломает меня и заставит подчиниться.

Виктор не ждёт моего ответа. Отпускает мою руку и уходит, не оглядываясь.

Прощание с гостями происходит скомкано. Все на нервах и просто спешат поскорее уйти. Женщины торопятся в тревожное время поскорее оказаться дома, обнять детей и быть в безопасности, пока мужчины отправятся на передовую.

Когда дверь закрывается, мы с Огнелией остаёмся вдвоём. В отличие от гостей, свекровь никуда не торопится, уже переместилась на кресло и невозмутимо листает журнал, время от времени выдыхая в воздух облачка белого дыма. От запаха мелиссы у меня начинает болеть голова.

Не говоря ни слова, разворачиваюсь и иду в кабинет мужа.

Здесь душновато. В воздухе висит запах мужского одеколона, ментоловых сигар и секса. О последнем запрещаю себе думать и вспоминать.

Сажусь в кресло Виктора, щёлкаю ящиками, выдвигая их один за другим. То, что ищу, обнаруживается в нижнем ящике – специальные бланки из плотной коричневой бумаги установленного образца для заявлений в Магистериум.

Беру в руки чёрную перьевую ручку. Заполняю необходимые поля – заявитель, основание обращения, над причиной медлю, но в конце концов записываю стандартную – непримиримые разногласия.

Дата, росчерк подпись.

С заявлением в руках возвращаюсь в столовую. Пристраиваю бумагу на хлебницу, прибираю посуду. Звук воды в раковине успокаивает.

Огнелия возникает за спиной будто из ниоткуда.

— Что это? — спрашивает она презрительно, держа двумя пальцами исписанный мною бланк. Вчитывается и кривится, глядя на меня с искренней обидой. — Никак не угомонишься? Как тебе только в голову пришло позорить мужа при посторонних? Трепать ему нервы перед выборами? Ты — ничто, пыль под его ногами. Будь благодарна, что он взглянул на тебя и возвысил до равной! Что за моча тебе вдруг ударила в голову, Шерилин?

Посуда ещё не домыта, но я выключаю воду. Вытираю руки о вафельное полотенце. Поворачиваюсь к Огнелии.

— У вашего сына есть вторая семья, — отвечаю и внимательно слежу за реакцией свекрови. Она не удивлена. Ну, конечно! — Вы знали.

Огнелия фыркает и закатывает глаза.

Она вдруг протягивает руку — медленно, демонстративно — и снисходительно похлопывает меня по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала унижение каждой клеточкой кожи. Пальцы холодные, сухие, с идеальным маникюром — как будто она гладит неживую куклу.

— Ты жена дракона! — продолжает она, и в голосе смесь жалости и презрения. — Этого более, более чем достаточно для непризнанной! Цени, что имеешь, и будь благодарна за это! Ты давно смотрела в зеркало на себя? Этот кричащий цвет волос, – морщится, будто унюхала нечистоты. – Круглое простое лицо без единой острой линии, без грамма утончённости. Круглые глаза, полные коровьей наивности. Фигура… ну, не жирная, но как тесто, которое ты так любишь месить. Никакой грации, никакой скрытой силы. Никакой магии в крови. Ни единой интриги! Ты же совершенно банальная, Шерилин. Заурядная.

Она улыбается — тонко, победно, как будто только что поставила точку в споре.

2.4 Визуал

Огнелия Крост, свекровь.

3. В огне

Когда-то на месте Дракарсиса была лишь бескрайняя пустыня, которую сжигало солнце и истязали песчаные бури. Люди страдали. Тех немногих, кого не убивало обезвоживание и болезни, выпивали стригары. Люди взмолись о спасении. И тогда Драконьи боги спустились с небес, и каждый из них пожертвовал частицу своей божественности, заключённую в магическую печать. Эти печати были заложены в недра земли. Так возник Дракарсис.

«Хроники Дракарсиса», параграф второй.

Шерилин.

Бреду по пустынным улицам, не разбирая дороги. Стемнело. Холодный вечерний ветер пронизывает насквозь. Пробирается под платье, лижет мокрые от слёз щёки и плечи. Каблуки то и дело подворачиваются и застревают в брусчатке. Наверное, всё-таки стоило набросить пальто, а то и вовсе взять с собой хоть какие-то вещи, чтобы не возвращаться уже, никогда не возвращаться назад!

Но я просто не могла находиться там даже мгновение. Не могла дышать.

Впрочем, пусть, не всё ли равно уже. Холод это сущий пустяк. Наоборот, помогает чувствовать, что я ещё жива.

Одноэтажная застройка сменяется домами повыше. На улице никого, только время от времени проносятся мимо и над головой редкие мобили, да свет уличных фонарей освещает пустынные улицы. Сирена смолкает, но начинается дождь.

Холодные капли бьют по лицу и шее, смывая слёзы и горящие следы, оставленные Виктором. Платье намокает, липнет к телу.

Останавливаюсь перед знакомым крыльцом с двумя ступеньками и дверью, окрашенной бордовой краской с моргающим над ней фонарём. Тугая дверь поддаётся с протяжным скрипом и в лицо ударяет запах подъездной сырости.

Поднимаюсь на третий этаж, в единственное место, где меня всегда ждут и поддержат.

Стучу в серую железную дверь, тихо, потом сильнее. Слышу шаги. Замок щёлкает.

Энвиса открывает в домашнем ситцевом платье в мелкий синий цветочек, светлые волосы собраны в растрёпанный пучок на макушке. Увидев меня, мокрую, дрожащую, с красными глазами, она сначала замирает, а потом хватает меня за руку и втаскивает внутрь.

— Боги, Шери… что с тобой?

Дверь за мной захлопывается. В крохотной квартире, которую Энвиса снимает напротив кондитерской, тепло, пахнет капустным супом и ромашковым чаем.

Застываю в прихожей, плавно переходящей в гостиную-кухню-спальню. Из обстановки – только диван, застеленный выцветшим пледом, потёртый деревянный комод, стол с двумя стульями, да кухонный гарнитур с переносной плитой и навесным шкафчиком.

Скромненько, но уютно.

Тишину квартиры нарушает мерный стук капель, стекающих с меня и падающих на тонкий местами протёртый ковёр.

Энвиса всплескивает руками:

– Надо переодеть тебя в сухое, иначе простудишься, я сейчас!

Спустя несколько минут мы сидим на продавленном диване, на мне серое хлопковое платье с коротким рукавом, которое туговато в груди, зато сухое, на плечах мягкий плед.

Энвиса вручает мне чашку дымящегося ромашкового чая с мёдом, садится рядом вплотную, её бедро касается моего. Она гладит меня по спине — медленно, успокаивающе, смотрит с участием.

— Ну, рассказывай! – требует после того, как я делаю первый глоток.

И я рассказываю.

Про портрет. Про Глотту. Про дочерей. Про слова Виктора в кабинете. Про то, что он не хочет и никогда не хотел детей от меня. Про то, как обещал забрать сына у Глотты и заставить меня растить его как родного. Про свекровь. Про то, как муж угрожал напоследок, чтобы осталась дома, но я всё равно ушла.

Энвиса не перебивает, даёт мне выговориться. Только кивает время от времени. В нужных местах вздыхает и гладит меня по плечу.

Я беззвучно плачу. Слёзы капают в чай.

— Бедная моя… — шепчет Энвиса. — Прости пожалуйста, Шери!

Непонимающе смотрю на неё, и Энвиса поясняет:

– Это ведь я должна была везти заказ в тот дом! Не сломайся у меня мобиль, ты бы ничего бы и не узнала! Вот же досада!

Качаю головой:

– Думаешь, лучше бы было, узнай я про всё, когда Виктор явился бы с сыном? Ну, уж нет.

– Ох, всё одно мрак. Все мужики одинаковые! Козлы, а не драконы!

Энвиса качает головой. Вздыхает громко и глубоко.

— Но знаешь, Шери… – Энвиса кусает губы, словно на что-то решаясь. – Я ведь всегда тебе говорила, что он слишком хорош для тебя.

Всхлипываю и отпиваю чай. Энвиса сочувственно улыбается:

— Ну, сама подумай. Он военный канцлер. Дракон с печатью хаоса. Глава влиятельного рода. Сильный, красивый, властный. Вспомни, ещё когда мы учились, сколько девчонок по нём вздыхали! А ты, — она делает паузу, будто осторожно подбирает слова, — ты другая совсем. Люди вроде него обычно и вовсе не замечают таких, как мы с тобой! Странно вообще, что вы сошлись, очень странно! Но что это всё ненадолго, понятно же было сразу, ну? Он просто играл с тобой. Хотел иметь что-то своё. Кого-то безопасного, кто не станет требовать от него слишком многого, и кто будет слепо его любить, восхищаться им.

3.1

Глаза Энвисы расширяются от удивления, затем она подаётся вперёд, сжимает мою руку крепче, сплетая наши с ней пальцы, её голос звучит мягким шёпотом, с каким-то особым придыханием:

— Ох, Шери… С такими мужчинами, как он, не спорят. Он же дракон, Шери-и-и! Военный канцлер. Он сама власть. Раз сказал ребёнку – «нет», значит, нет! Он знает, что делает! Тебе стоит прислушаться и не перечить! Это же Виктор Крост!!

Она произносит его имя с таким восторгом, что мне становится не по себе. Словно Виктор — не просто мой муж-предатель и лжец, а Бог, сошедший с небес. Энвиса наклоняется ближе, её глаза блестят, и она продолжает, понижая голос, будто делится тайной:

— Я знаю одну повитуху в Трясине. Опытная и надёжная. Она добудет нужное зелье. Всё пройдёт тайно, безболезненно, быстро. Ребёночка не станет. Впрочем, – Энви откидывается на спинку дивана, взмахивает рукой и нарочито смеётся, обнажая слегка неровные остренькие зубки цвета ряженки, – какой там ребёнок на этом сроке, правда же? Просто комочек слизи не больше горошины. Ничего живого, ничего настоящего. Надо избавиться от него сейчас, пока он не стал проблемой. У этой истории не будет счастливого финала, Шери, Богами он не предусмотрен. Или ты погибнешь в родах, или родится не пойми что. Виктор прав, что не желает рисковать. Он знает, что делает.

Смотрю на подругу, будто не узнаю, но потом встряхиваю волосами. Мы вместе вот уже сколько лет, Энви всегда была рядом, прикрывала на занятиях в Академии, когда я опаздывала, давала списать, когда роман с Виктором накрыл с головой и было тупо не до учёбы. Она – надёжная, верная, вечная. А сейчас – просто переживает, беспокоится за меня.

Хоть кто-то беспокоится за меня.

Но всё внутри восстаёт от её слов. Мой малыш — не какой-то там комок слизи, и не горошина! Я смотрю в чашку с чаем соломенного оттенка и понимаю отчётливо и ясно.

Внутри меня ребёнок. Настоящий. Мой.

Я сроднилась с ним с того самого момента, как целитель подтвердил причину задержки месячных.

Малыш — часть меня, крошечная искра постоянства в хаосе, что разносит мою жизнь на крупицы. Я представляю, как он растёт внутри, как его сердечко бьётся в унисон с моим — слабое, но упорное. Я уже жду его, по утрам тайком глажу живот, шепчу ему о Дракарсисе, когда мы одни, о драконах, печатях, Богах, о том, как здесь всё устроено.

Обещаю, что буду рядом и помогу со всем разобраться. Этот ребёнок — мой якорь в буре предательства. Мысль о том, что я не одна, греет меня изнутри.

Если это исчезнет…

Если его не станет…

Это будет ужасно.

Пустота, бездонная, как мёртвая пустыня за стенами города. Я останусь одна — по-настоящему одна.

Нет!!

Никто. Не посмеет. Тронуть. Моего. Малыша.

Поднимаю глаза, и мой голос выходит твёрдым:

— Нет, Энви. Я не стану. Это мой ребёнок, и я его сохраню.

Энвиса моргает, её губы вздрагивают в нервной улыбке, слишком быстрой. Она отпускает мою руку и пожимает плечами, словно это мелочь.

— Конечно, Шери, как скажешь. Дело твоё. Я просто хочу тебе добра. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Но что ты будешь делать и на что жить, если Виктор не примет такое твоё решение?

Я киваю, находя её возражение разумным:

– У нас есть кондитерская, и она уже приносит доход. Мы правильно сделали, что добавили напитки. Всё налаживается, всё будет хорошо, мы справимся. – Допиваю тёплый чай, задумчиво смотрю в пустую чашку. – Можно остаться у тебя на ночь? Не хочу возвращаться домой.

Энвиса улыбается широко и радостно:

— Конечно, дорогая! Оставайся, сколько нужно. Мы поместимся на диване, — она забирает у меня кружку, её пальцы касаются моих, тёплые и успокаивающие, — а пока что налью нам ещё чая. Тебе не помешает.

Она встаёт и уходит к кухонной столешнице, где гремит посудой. Долго возится там. Открывает шкафчики, мешает ложкой. Я обхватываю колени руками и смотрю на ковёр перед диваном, где ковровая нитка выбилась из плетения рисунка, совсем как и моя жизнь – мелькает глупое сравнение. Мысли кружатся: Виктор, его слова про приплод, Глотта, их девочки. Как он мог?

Ребёночек внутри меня — единственный свет в темноте, в этом враждебном мире. Он мой, только мой.

Энвиса возвращается с новой чашкой, парящей ароматом ромашки и мёда. Садится рядом, но чуть дальше, чем раньше.

— Кстати, Шери, — начинает она, протягивая чай, — ты сказала кондитерская, но… а что с инспектором Шныром? Он же вконец задолбал! А недавно и вовсе грозился наведаться с ночным визитом! Дескать, соседи жалуются на шум от печей по ночам. Каков нахал, да? Он же не явится сегодня, например? Как думаешь, а?

Я беру чашку, делаю глоток. Вкус кажется странным — чуть горьковатым под слоем сладости.

— Шныр… — проговариваю, морщась. — Да, он грозился. Но кондитерская закрыта, какой там сейчас шум? Пусть проверяет, если хочет. У нас всё по нормам.

Энвиса кивает, её глаза скользят по мне оценивающе.

— Ну да, ну да. Главное, чтобы не прикопался опять, зараза пронырливая. Ты пей, пей.

3.2

Я просыпаюсь резко, словно от толчка, и первое, что ощущаю, это пульсирующая боль в висках. Мир вокруг расплывчатый, как в густом тумане, и я моргаю, пытаясь сфокусироваться. Я лежу почти на самом краешке расправленного дивана Энвисы, а возле стенки, ко мне спиной – сама хозяйка квартиры.

Её дыхание глубокое и ровное, пучок на макушке растрепался, и несколько светлых прядей рассыпалось по подушке.

Пытаюсь вспомнить вчерашний вечер, но сознание неповоротливое и вязкое.

Я пришла к Энвисе, и всё ей рассказала. Мы пили чай и болтали. О моей жизни, о том, как всё рухнуло. О Шныре, этом дотошном инспекторе, который вечно придирался к кондитерской. Энвиса ещё шутила, что он, наверное, сам подожжёт её, чтобы не мучиться с проверками. Она говорила это? Или нет? Вспышка: Шныр приехал? Я вижу в памяти его силуэт — худощавый, в форменном мундире со значком, он стучит в дверь кондитерской. Это было наяву? Или приснилось мне?

Ещё одна вспышка: я будто бы выходила на улицу. Холодный воздух обжигал щёки, стук каблуков по брусчатке эхом отдавался в пустоте. Это было поздним вечером? Или когда я только шла к Энвисе от дома? Не помню. Всё путается, как в похмелье после бурной ночи, но я же не пила! Ни капли алкоголя, только чай. Меня как-то резко сморило, и я задремала, потом проснулась. Или нет? Всё было как в полусне: слова Энвисы, «эй, соня, просыпайся», её смех, что-то о Викторе, о том, почему мне везёт всегда и во всём, а ей нет. И снова тьма.

Я сажусь на диване, обхватывая виски руками. Сколько времени прошло? За окном глубокая ночь, чернота густая, но что-то не так. Оранжевый свет мерцает за занавеской, странный, пляшущий, как отблеск костра. Откуда ему взяться в такой час? Ноздри улавливают запах — едкий, горький. Гарь. Дым.

Сердце сжимается от дурного предчувствия. Я встаю, ноги подкашиваются, но я заставляю себя подойти к окну. Отодвигаю занавеску и цепенею.

Кондитерская горит!

Огонь лижет стены, рвётся из дверного проёма. Дым клубится чёрными вихрями.

Мне кажется, что жар от огня проникает даже через стекло, и я чувствую, как слёзы жгут глаза.

— Энви! — кричу я, оборачиваясь. — Энвиса, проснись! Кондитерская горит!

Она не шелохнётся. Спит, как мёртвая, дыхание ровное, лицо спокойное. Я подбегаю ближе, трясу её за плечо — сильно, отчаянно.

— Энви, вставай! Пожар!

Ничего. Только лёгкий стон. Да что это с ней?

Но нет времени разбираться. Я рвусь к двери. На мне всё ещё платье Энвисы, тугое в груди. Кое-как засовываю ступни в холодные и мокрые туфли, выскакиваю из квартиры. Сбегаю вниз по ступеням, спотыкаясь в полумраке подъезда, сердце дико стучит.

На улице холод бьёт в лицо, но жар от пожара перекрывает его. Кондитерская полыхает — моё детище, мой островок понятной стабильности, независимости от мужа, доказательство того, что и я сама по себе чего-то стою в этом мире драконов и магии!

Сколько сил в неё вложено, сколько любви, нервов, переживаний!

Перед глазами проносятся наши с Энви бессонные ночи перед открытием, счастливые улыбки посетителей и смех их детей, их восторги, первая выручка.

А теперь огонь пожирает вывеску, где золотыми буквами написано "Сладкие грёзы".

В соседних домах зажигается свет. Окна вспыхивают одно за другим.

Где-то вдалеке уже слышен вой пожарных сирен. Я стою, замерев, чувствуя, как внутренне сгораю вместе с кондитерской.

Странность режет глаз – входная дверь открыта. Не заперта, как положено, не сожжена — просто открыта, словно кто-то вчера заходил внутрь и забыл запереть её?

Кто? Неужели, то был не сон и Шныр действительно являлся с проверкой?

Я делаю шаг вперёд, завороженно приближаясь к объятому пламенем дверному проёму, но в этот миг стёкла последнего уцелевшего окна лопаются с оглушительным звоном. Из окна вырывается сноп пламени, жар опаляет кожу, и я зажмуриваюсь, закрываясь руками. Осколки летят, один царапает руку, я отступаю, кашляя от дыма.

Из подъездов домов начинают стекаться люди — соседи, зеваки в ночных рубашках и халатах. Никто из них не спешит подойти ко мне. Они смотрят с опаской, перешёптываются, и я ловлю обрывки:

– Непризнанная…

– Какой скандал…

Оглядываюсь и понимаю – все они сейчас смотрят на меня, как на преступницу. Думают, будто пожар устроила я сама?

Звук сирен приближается, и из-за угла выворачивает ярко-красный пожарный мобиль. Драконы в светло-коричневых защитных костюмах оттесняют меня дальше от входа. Вода хлещет потоками, укрощая пламя. Вскоре от кондитерской остаются лишь обугленные стены. Пожарные входят внутрь, но меня не пускают.

Обхватываю себя руками за плечи, только сейчас понимаю, что замёрзла в тонком платье и дрожу.

В том, что это поджёг, даже не сомневаюсь. Но кому понадобилось устраивать его?

Вспоминаю последние слова мужа, которые он сказал мне перед уходом.

Ты останешься дома, Шери. Когда я вернусь, мы поговорим. До этого времени не вздумай и шагу ступить отсюда. Если ослушаешься, я разозлюсь, и ты очень об этом пожалеешь. Поверь, ты не хочешь знать, на что я способен, когда в гневе.

4.

Богиня Ксантея даровала золотую печать, в которую вместе со светом заключила доброту, покладистость, честность и плодовитость.

Бог Азур даровал лазурную печать, куда вместе с водой заключил мудрость, ум, целеустремлённость, любознательность и творческую искру.

Бог Наракс даровал печать хаоса, в которую вместе с грозой и молнией вложил свободу, энергию перемен, решительность и необходимую жестокость.

Бог Омнис даровал печать абсолюта, куда вместе с крупицами всего сущего добавил гармонию противоположностей, единство всего живого и бесконечный магический потенциал.

(«Хроники Дракарсиса», параграф третий).

Шерилин.

Не сопротивляюсь, когда дозорные волокут меня через улицу под прицелом десятков глаз. Всё моё внимание приковано к чёрному остову кондитерской, который проступает через хлопья кружащегося в воздухе пепла. На языке отчётливо ощущается привкус гари и горечи. Кажется, теперь он будет со мной всегда.

Внезапно воздух взрывает визг тормозов — резкий, пронзительный, словно крик раненого зверя.

Прямо перед нами, чудом не проехавшись по ногам, резко тормозит мобиль винного цвета — элегантный, с хромированными вставками.

– Твою ж мать! – рявкает Боргер, отшатываясь назад. Его подручные добавляют словечки покрепче.

А я мгновенно узнаю мобиль и хочется застонать.

Святая Ксантея, только не это!

Дверца бесшумно открывается вверх, и из салона выходит Огнелия. За то время, что мы не виделись, свекровь, кажется, успела съездить к себе домой и переодеться. Сейчас на ней чёрный брючный костюм с брюками палаццо в пол, идеально отутюженными острыми стрелками, и свежая белая рубашка.

Огнелия окидывает взглядом пепелище кондитерской, собравшихся зевак, меня в хватке дозорных. Её губы сжимаются в тонкую линию.

— Инспектор Боргер, — произносит она холодно, но с какой-то особой интонацией. — Себа-а-астиан, дорогой, а что, собственно, здесь происходит? Почему мою невестку хватают, будто какую-то девку из Трясины?

Боргер весь приосанивается, кивает Огнелии с уважением:

— Госпожа Крост, эта непризнанная подозревается в поджоге и убийстве дракона-инспектора, чьё тело до сих пор находится внутри её заведеньица, так сказать.

Огнелия приподнимает бровь, её взгляд скользит по мне, полный привычного разочарования, затем она всё своё внимание переключает на дозорного:

— Шерилин убийца? Звучит нелепо. Но я понимаю, господин дозорный, что ситуация серьёзная. Позвольте переговорить с вами наедине. Это недолго.

Боргер колеблется секунду, потом кивает своим подручным, чтобы продолжали держать меня. Рявкает толпе:

– Расходитесь! Здесь больше не на что смотреть! Не заставляйте повторять дважды!

Люди начинают нехотя растекаться по подъездам. Небо сереет, предвещая наступление утра.

Свекровь и дозорный переходят на противоположную сторону улицы, на достаточное расстояние от нас. Я не слышу их разговор, но мимика и жесты Огнелии красноречивей любых слов и ясно дают понять – она флиртует!

Подходит ближе, её пальцы поправляют отворот пиджака Боргера лёгким, но многозначительным касанием. Огнелия что-то говорит, сопровождая это игривой улыбкой. Боргер тихо смеётся, склоняет голову, явно проявляя интерес.

Уже очевидно – они знакомы, причём достаточно близко. Военная академия? Старые связи? Или нечто большее? И прямо сейчас Огнелия без зазрения совести использует свои чары, чтобы вытащить ненавистную невестку.

Святая Ксантея, этот сумасшедший день уже когда-нибудь закончится и перестанет меня удивлять?

Свекровь и Боргер возвращаются. Мужчина выглядит слегка раздосадованным, но решительным.

— Отпустить непризнанную, — даёт отмашку дозорным и награждает меня тяжёлым взглядом. — Пока что отпустить. Но мы ещё вернёмся к этому. Дело не закрыто.

Дозорные подчиняются, неохотно разжимают хватку. Огнелия бросает на меня ледяной взгляд:

— В мобиль, Шерилин, – цедит сквозь зубы. – Живо!

Всё ещё не веря, что легко отделалась, сажусь на пассажирское сиденье, ноги дрожат. Огнелия садится на водительское кресло, и мобиль резко срывается с места. Одной рукой Огнелия держит руль, а другой закуривает сигарету с мелиссой.

– Спасибо вам, – лепечу еле слышно, стискивая ткань платья на коленках. – Если бы не вы, не знаю, что бы со мной было…

Огнелия фыркает, выдыхает в приоткрытое окно тонкую струйку белого дыма, на меня даже не смотрит.

– Ясно что, – выплёвывает презрительно, даже не повернув головы, – сидела бы в вонючей каталажке со всякой швалью из трясины. И занималась любимым своим делом – позорила бы Виктора.

Я вздыхаю. Ну, конечно, чем ещё свекровь могла руководствоваться, спасая меня из лап дозорных? Уж точно не беспокойством за меня. Как бы то ни было, я ей благодарна, а потому решаю промолчать. Отворачиваюсь к окну, и сразу хмурюсь:

– Огнелия, а к-куда мы едем?

4.1

– Нет! – решительно мотаю головой. – Я не вернусь в дом человека, который хладнокровно лгал мне годами, изменял и жил на две семьи! Я никогда его не прощу! И кондитерскую не прощу ему тоже!

Огнелия резко сворачивает на обочину и тормозит так, что меня бросает вперёд, ремень безопасности впивается в грудь. Двигатель затихает. В салоне повисает тишина, нарушаемая только моим собственным прерывистым дыханием.

Огнелия не смотрит на меня. Её пальцы с длинными ухоженными ногтями всё ещё сжимают руль, сигарета тлеет между указательным и средним, дым вьётся к потолку тонкой белой струйкой. Профиль свекрови высечен из камня: высокие скулы, прямой нос, губы, сжатые в линию, которую я слишком хорошо знаю — это выражение появляется, когда она вот-вот скажет что-то, от чего мне захочется провалиться сквозь землю.

— Постой-ка, Шерилин, то есть ты и впрямь думаешь, что пожар это дело рук Виктора? — спрашивает свекровь тихо, почти ласково, тем тоном, которым обычно беседуют с душевнобольными.

Я поворачиваю голову. Мои глаза встречаются с её глазами — холодными, лазурными, но прямо сейчас помимо привычного презрения в них плещется что-то ещё.

Расчёт?

— Да. — Отвечаю твёрдо.

Отворачиваюсь и смотрю вперёд на чёрную приборную панель мобиля. Шмыгаю носом и смаргиваю завесу слёз.

— Перед уходом он сказал, что я очень пожалею, если уйду из дома. Он знал, как кондитерская важна для меня! — Я делаю паузу, глотаю ком в горле. — Лучше всех знал это! И забрал самое дорогое! Решил, что если оставит меня ни с чем, то я проглочу его предательство и стану дальше терпеть измены, но этому не бывать! Я добьюсь развода, чего бы мне это не стоило. Если потребуется, встану на колени перед самим Магистериумом! Пусть распрекрасная Глотта и дальше терпит его измены, а я не стану! Со мной так нельзя!!

Высказавшись, замолкаю, чувствуя, как в груди разливаются ядовитой кислотой обида, ревность, сожаление об утраченном счастье, которое на деле оказалось мыльным розовым пузырём.

Огнелия молчит несколько секунд. Потом затягивается, выдыхает дым в приоткрытое окно и спрашивает хриплым шёпотом:

— То есть ты не отступишься?

— Нет, — отвечаю я, и в этот момент внутри что-то окончательно ломается — и одновременно становится на место. — Я хочу развод. Официальный. С печатью Магистериума. И плевать мне на выборы. Плевать на его репутацию военного канцлера. Ему стоило подумать об этом раньше! Когда заводил себе любовницу, когда с ней делал детей, когда решил добить меня окончательно и сжёг мою кондитерскую! А теперь уже поздно. Между нами. Всё. Кончено.

Огнелия поворачивает голову медленно, смотрит на меня, чуть прищурившись.

— Хорошо, Шерилин, — произносит прохладным деловым тоном. — Будет тебе развод. Как по мне, этого брака вообще не должно было быть. Ты никогда не подходила моему сыну. Я всегда говорила Виктору, что у вас с ним нет будущего. Так и вышло.

Она заводит мотор. Мобиль плавно трогается, но вместо того, чтобы двигаться знакомым маршрутом, сворачивает на скоростное шоссе. Огнелия внимательно следит за дорогой:

— Пусть тебе плевать на репутацию Виктора, но мне-то нет, – она устало вздыхает. –Ты получишь свой развод, даю слово, но устраивать публичный цирк перед выборами Виктора я тебе не позволю.

Пожимаю плечами. Пусть так. Нет уже сил спорить. После тяжёлой ночки и этой эмоциональной вспышки на меня накатывает апатия, а внутри разрастается пустота.

– Куда мы едем теперь? – спрашиваю, глядя на мелькающее за окном ограждение автострады.

– Поживёшь в другом месте, пока всё не уляжется.

Мы едем молча, спустя некоторое время сворачиваем с автострады в один из самых отдалённых спальных районов Дракарсиса – Тихие липы. Район спокойный и ничем не примечательный, удалён от центра, а от Стены Тихие Липы отделяет Трясина – самый дешёвый и неблагополучная локация Дракарсиса, построенная на болотах, своеобразное гетто для преступников, разного рода неудачников и непризнанных.

В Тихих липах узкие улочки вымощены серым камнем, дома преимущественно из светлого песчаника высотой в четыре-пять этажей. Сдержанная солидность среднего достатка. Растущие здесь старые липы дают густую тень и разносят сладковатый медовый аромат. Проезжаем мимо булочной и крошечного сквера с фонтаном и лавочками. Останавливаемся возле пятиэтажного дома, похожего на все остальные вокруг.

Поднимаемся на третий этаж. Огнелия звенит ключами, с тихим щелчком открывает дверь.

– Входи, Шерилин, – бросает мне через плечо.

Вслед за свекровью переступаю порог и осматриваюсь.

Квартирка крошечная, но совсем новая, видно, что со свежим ремонтом. Белые крашеные стены, белые двери, белая мебель. Пахнет деревом и едва уловимо – краской.

Кухня-гостиная с барной стойкой, отдельная комната с полутораспальной кроватью, застеленной вязаным пледом молочного цвета, комод, тумбочка с визором, ванная с тесной душевой кабинкой и стопкой белых полотенец, пахнущих мылом. За окном через раскидистые липы просматривается улица.

Огнелия проходит через кухню и распахивает настежь окно, впуская свежий воздух. После щёлкает зажигалкой и разворачивается ко мне:

4.2

Элегантный винного цвета мобиль останавливается возле особняка Кростов, когда солнце стоит в небе высоко. Огнелия выходит из мобиля, поднимается по ступенькам крыльца, поправляя элегантную дамскую сумочку на плече. Магический экран на двери считывает её лицо, и замок щёлкает, открываясь.

Огнелия входит в дом. В прихожей ещё пахнет жареным мясом. Огнелия морщится от вида грязной посуды в раковине, которую Шерилин так и бросила. С ленивым возмущением закатывает глаза.

Виктор легко мог позволить себе полный комплект прислуги – личного повара, камердинера, садовника, пачку горничных, с его-то положением и деньгами! Если бы не его бестолочь-дура-жена, которая вбила себе в голову, что ей не по нраву, когда в доме есть посторонние. То, что слуги – вовсе не посторонние, а тела-функции наравне с мебелью и артефактами и их можно и вовсе не замечать, невестку не убедило.

Шерилин упёрлась, что хочет справляться с домашними делами сама. В её мире, видите ли, так принято. И ей так, видите ли, привычнее и спокойней. Огнелия тогда подумала, что это многое объясняет – какой мир, такая и попаданка. Никчёмная непризнанная из какого-то убогого иномирного захолустья. Сколько раз она пыталась объяснить сыну, что Шерилин ему не пара! Но Виктору было плевать.

Конечно, он уступил своей «Шери», сделал так, как она хотела. Он готов был исполнить любые её капризы. Будь то прислуга или дурацкая кондитерская. Счастье, что и с этой дурной затеей покончено.

Осталось внести последние штрихи.

Огнелия поднимается на второй этаж.

Уверенно входит в спальню. Комната просторная, с высоким потолком, в графитовых и тёмно-синих тонах. Огнелия подходит к гардеробу и резко открывает дверцы. Платья Шерилин висят ровными рядами.

Огнелия кривится, возмущённо цокает и качает головой. Непризнанная даже платья себе выбирала странные. Рюши, оборочки, кружева – безвкусица полная! А что за цвета? Блёклая листва, мокрый кирпич, тухлый лимон, мышиная серость.

Никакой элегантности, ни единого зародыша стиля. Одним словом, полнейшее фе.

Огнелия достаёт с верхней полки шкафа вместительную дорожную сумку в коричневую клетку. Щёлкает плечиками, вынимает из шкафа, одно за другим, платья Шерилин. Когда места в сумке перестаёт хватать, Огнелия достаёт чемодан.

Юбки, вязаные свитера, пальто, шляпки, даже бельё – Огнелия убирает всё. Пока в шкафу не остаются пустые полки.

Следом приходит черёд драгоценностей из шкатулки на туалетном столике. Кольца, серьги, ожерелья, тьма тьмущая дорогущих заколочек и браслетов. Руки Огнелии движутся с холодной точностью хирурга, отрезающего гангрену.

Огнелия осуждающе качает головой осознавая масштабы того, сколько денег Виктор спустил на свою непризнанную.

Вопиющей убыточности проект!

Который, вот-вот завершится, и на том спасибо!

Огнелия спускается на первый этаж и идёт в кабинет Виктора. Оказавшись внутри, с удовлетворением отмечает идеальный порядок. Проходит к боковой стене, на которой висит картина, изображающая эпичное сражение военных со стригарами.

Касается торца рамы, где расположен секретный магический механизм. Раздаётся послушный щелчок, и портрет отъезжает в сторону.

При виде содержимого сейфа губы Огнелии растягиваются в довольной улыбке. Как и всякая драконица, она рада видеть редкие драгоценные камни, добытые в пустыне за стеной, слитки золота, пухлые пачки наличных.

Всё это вычищается Огнелией подчистую. Падает в чёрную кожаную сумку. Пустая сокровищница выглядит сиротливо.

Грустненько.

Огнелия вздыхает и возвращает портрет на место, затем подходит к столу, её пальцы скользят по ящикам. Щёлк. Первый — обычные отчёты. Второй — деловая переписка. Третий – шумный торжественный вдох – то, что нужно.

Огнелия достаёт ровную стопку листов с грифом «секретно». Листает хрустящую бумагу с запахом чернил. Чертежи, формулы, отчёты об экспериментах… Новейшие разработки артефактов против стригаров.

Если эти документы попадут не в те руки, у Виктора будут крупные проблемы. Возможно, это даже будет стоить ему должности…

Но если это поможет ему стать свободным и обрести, наконец, достойную его пару, оно того стоит. Да, оно того стоит. Глаза Огнелии сверкают в полутьме кабинета, а уголки губ дёргаются вверх.

Она вновь складывает документы аккуратно ровной стопочкой и прячет в свою сумочку, после наклоняется, подхватывает тяжеленную сумку с содержимым сейфа и выпрямляется. Выходит из кабинета медленно, с прямой спиной и торжествующей улыбкой.

Вечером следующего дня Огнелия сидит в гостиной в особняке сына. Лениво листает журнал. Повар Лорен, непризнанный с седыми висками, немногословный и с безупречными рекомендациями, заканчивает приготовление ужин. Горничная в чёрном платье и белом фартуке накрывает на стол. Вторая горничная убирается на втором этаже.

Огнелия делает глоток рубинового вина из пузатого бокала и довольно улыбается – наконец-то в этом доме всё как надо, как должно быть! Идеально.

Входная дверь отлетает в сторону. Виктор проходит в гостиную прямо в уличной обуви. Мундир в пыли, лицо усталое из-за бессонных ночей, под веками глубокие тени, и только глаза горят лихорадочным огнём. Он смотрит на Огнелию. На накрытый стол. На прислугу.

5.

Каждый дракон и драконица Дракарсиса признаётся одним из Богов и получает его магическую печать – золотую, лазурную или печать хаоса.

Печать абсолюта никто не получал вот уже три сотни лет.

Те, кто не смогли пробудить дракона и не получили признание Богов, именуются непризнанными.

Непризнанные не владеют магией и не способны дать потомство с драконом и печатью.

Потомство непризнанных часто рождается слабым, а иногда – с телесными и ментальными пороками.

«Хроники Дракарсиса», параграф четвёртый.

Виктор.

Захожу домой, когда солнце уже село, а улицы Дракарсиса тонут в густом синем сумраке.

Трое суток без сна.

Пока закрывали прорыв Стены, пока выпускал кишки стригарам, пока руководил зачисткой очага за Стеной.

Трое бесконечных суток без Шерилин…

Наспех принял душ в рабочем кабинете здания Магистериума, чтобы не напугать своим внешним видом её.

Руки до сих пор пахнут гарью и едкой кровью нежити, мундир в пыли и копоти. Плечи ноют, в висках стучит, но всё это ничто. Ничто в сравнении с тем, что я не чувствую Шери. Ещё даже не переступив порог дома, понимаю – её там нет.

Усталость как рукой снимает.

Дверь открывается сама — магический считыватель узнаёт меня мгновенно. В прихожей пахнет едой, сигаретами с мелиссой и чем-то чужим, стерильным.

Ни капли её аромата. Ни сладкого мёда волос, ни ванили от кожи после её кондитерской, ни того едва уловимого тепла, которое появилось в последние недели, когда она проходила мимо, а я невольно задерживал дыхание, чувствуя, щекотку за рёбрами.

Я прохожу по коридору. Первая, кого замечаю – мать.

Расположилась с журнальчиком и винищем на белом диване, как ни в чём ни бывало. Как у себя дома.

В доме какие-то люди. Скольжу взглядом по какому-то мужику в фартуке. Шери бы никогда не пустила чужого на свою кухню.

Позволь мне самой создать наш с тобой уют, любимый? Дай мне хотя бы попытаться? А если тебе не понравится, или покажется, что я недостаточно хорошо справляюсь, сделаем, как у вас тут принято, как хочет твоя матушка.

Мне нравилось. Нравилось всё, к чему прикасалась Шери. И очень скоро я нашёл ещё один жирный плюс в том, что мы всегда были в доме вдвоём и нам никто не мешал. Я находил эти плюсы везде.

На кухне, когда она готовила. На обеденном столе после ужина. В душе с утра. В кабинете по вечерам. В прихожей перед уходом в гости. На этом самом диване, на котором прямо сейчас чопорно восседает мать…

Дёргаю ворот мундира, ослабляя его. Веду носом, жадно втягивая воздух. Нет, Шери здесь нет. Определённо. Сдвигаю брови и с усилием сглатываю.

Мать, наконец, выпускает из рук свой бокал. От её насквозь фальшивой улыбки сводит зубы:

– Дорогой, наконец-то! Надеюсь, всё прошло штатно?

А мне не до этих светских любезностей. Хочу одного – жену обнять.

– Где. Она?

Мама раздражённо закатывает глаза, после смотрит на притихшую прислугу:

— На сегодня всё, — бросает им повелительно. — Исчезните немедленно. Все.

Слуги суетятся, собирая вещи, кто-то из них спешит на второй этаж, стуча каблуками. Мама поднимается и плавно идёт ко мне:

— Пройдём в кабинет, дорогой. Там спокойнее.

Сжимаю челюсти, но приходится признать, что она права – выяснять семейные дрязги при посторонних не очень-то хочется.

Молча иду за матерью. Каждый шаг отдаётся вибрацией в гудящей от усталости голове. В кабинете закрываю за собой дверь. Оборачиваюсь.

Первое, что бросается в глаза – распахнутый и зияющий пустотой сейф. Ни камней. Ни золота. Ни наличных.

Лениво поднимаю бровь. Озадаченно тру пальцами обросший подбородок. Вопросительно смотрю на мать. Мама вздыхает театрально, прижимает руку к груди.

— Сокровищницу может открыть лишь один из Кростов. Сам посуди, Мария мертва, я уехала сразу после тебя, ты был за Стеной, остаётся только она! Это сделала непризнанная! Воспользовалась твоим отсутствием. Прихватила всё, что смогла унести, – матушка отступает в сторону и вскидывает руку. – Только взгляни – негодяйка выгребла сокровищницу подчистую!! Кто она после этого? Предательница и воровка, которая не стоит и минуты твоего беспокойства. Забудь её, сын. Это лучшее, что ты можешь сделать.

Дорогие читатели, книгу следующего автора нашего литмоба я читаю сама, и искренне рекомендую и вам!

Яркие чувства, эмоции, страсть и интриги на грани -- всё это в истории Анастасии Милославской.

Собственность Верховного Инквизитора (18+)

https://litnet.com/shrt/7yJh

5.1

Устало смотрю на пустой сейф, затем на мать. Убираю руки в карманы брюк:

— Шери бы так не поступила. Она бы скорее ушла отсюда в одном платье и босиком. Она гордилась тем, что кондитерская начала приносить первые деньги и мечтала сама себя обеспечивать. Ты знаешь это не хуже меня.

Проклятье. Не стоило вступать в очередной бессмысленный спор. Надо было сразу пресечь всю эту болтовню матери вокруг жены, как всегда и делал! Она просто застала врасплох сейчас, ещё и накопившаяся усталость. Вот и не смолчал.

Но мама уже недобро прищуривается:

— О, конечно, – произносит певуче и обманчиво сладко, – знаю, знаю. Твоя святая непризнанная. Такая чистая и гордая! Влюблённая в тебя по уши. Была. Пока ты не унизил её. Бедняжка не оценила твоё стремление к качественному потомству, не так ли? Вы ведь об этом говорили в твоём кабинете, так? Кстати, а как она узнала про Глотту и девочек?

Сжимаю челюсти, цежу сквозь зубы:

– Не удивлюсь, если полгорода уже в курсе, стараниями Глотты. Эта дура догадалась прямо в коридоре развесить наш семейный портрет. Спасибо, что не на фасаде дома! Художник, видите ли, нарисовал по фотокарточке! – невольно воссоздаю интонацию золотой, с которой та оправдывалась за нарушение пункта нашего с ней соглашения о конфиденциальности и неразглашении, качаю головой, делаю несколько раздражённых шагов по кабинету. – Конченая идиотка.

Мама задумчиво кивает, водя указательным пальцем вдоль безупречно очерченной линии нижней губы:

– Так или иначе, кто-то узнал и доложил Шерилин. Её сказка вдруг резко закончилась. Ещё и ты уехал на Стену, оставив её одну вариться в этой обиде. Вот бедолажка и сорвалась. Решила, что если ты считаешь её недостойной — то хотя бы заберёт всё, что сможет. Чтобы ты почувствовал, каково это — остаться ни с чем.

Качаю головой. Медленно, но уверенно. Стряхиваю с себя её слова:

— Нет. Шери не такая. Это не она.

Хмыкаю и смотрю в потолок:

– Но если тот, кто забрал ценности, столь сильно нуждается, так что ж. Он может оставить присвоенное себе, он… – перевожу немигающий взгляд на мать, добавляю с нажимом. – Или она.

С наслаждением отмечаю, как её глаза вспыхивают, а на лице выступают красные пятна. Вырвавшиеся на волю эмоции Огнелии Крост – редкое зрелище. Впрочем, мать быстро берёт себя в руки:

— Вот, как? Меня подозреваешь? Тогда пойдём наверх. Посмотрим, чем непризнанная поживилась там.

Мама разворачивается и выходит из кабинета. Я со вздохом провожу по лицу рукой, в тщетной попытке стереть усталость. Жаль, это так не работает. Следом за матерью выхожу из кабинета. Ноги двигаются сами, будто кто-то другой управляет моим телом. Ступени лестницы кажутся нескончаемыми.

Наконец, оказываюсь в спальне.

Мама пересекает комнату и распахивает дверцы гардероба одним резким движением.

Я хмурюсь, потому что внутри – пусто.

Ни единого платья Шери. Ни одного свитера. Ни той дурацкой розовой кофточки с вязаными цветочками, у которой вытянулись локти, но Шери всё равно таскала её с завидным упорством, потому что считала «счастливой».

— По-твоему, я и её убогие тряпки прикарманила? — вкрадчиво интересуется мать голосом, в котором торжество и яд. — Чтобы щеголять в дешёвых рюшах и убогой безвкусице? Да я даже на прислугу такое не надену, не то, что на себя!

Её слова звучат далёким расплывающимся фоном, пока я смотрю на пустые полки. На голые вешалки. На место, где раньше висел чёрный шёлковый халатик, который я снимал с Шери медленно, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи.

Страх поднимается внутри — чёрный, удушающий, липкий. Это не просто гнев. А чувство страшнее и хуже.

Шерилин забрала одежду. Оглядываюсь на её пустой туалетный столик – и украшения.

Значит, она и правда решила уйти насовсем.

Как только посмела?

Делаю шаг назад. В груди раздирает и жжёт.

— Ясно, — говорю сухо. Голос хриплый и чужой. — Мне надо идти.

Разворачиваюсь к двери.

— Что?! Куда?! Виктор! — голос матери срывается на отчаянный визг.

— Я должен найти её, – бросаю через плечо. – Она расстроена и подавлена. Я должен быть рядом, успокоить её, всё объяснить…

— И где, где ты собираешься её искать?! — мама идёт за мной, её каблуки стучат по паркету.

Выхожу из спальни, на ходу пожимаю плечами:

— Начну с кондитерской, после загляну к её подруге, как там её, – морщу лоб, припоминая, – Энвисе, кажется.

Мама вздыхает:

— Насчёт кондитерской… Не трать время, дорогой. Её больше нет.

Встаю, как вкопанный. Медленно поворачиваюсь:

— В каком смысле – нет?

Мама берёт меня под руку, и тянет вперёд. Спускаемся вниз по ступенькам в гостиную.

— В прямом, дорогой. Непризнанная спалила её дотла. Вместе с драконом-инспектором. Она сделала это, чтобы насолить тебе, опорочить твоё имя перед выборами. К счастью, я успела вмешаться, разрушить её планы и замять скандал…

5.2

Каждое прочитанное слово заставляет горло сжиматься.

Непримиримые разногласия? Шери, мать твою, какие же они непримиримые, когда мы вполне себе неплохо примирились тогда в кабинете?

Её почерк — аккуратный, чуть наклонный, узнаваемый, совсем как на записках, которые она писала на розовых квадратиках с липким слоем «Любимый, ужин в холодильнике, разогрей, если я задержусь, или дождись меня» – и сердечко рядом.

А теперь — это. Официальная бумага с чёрным гербом Магистериума, будто с печатью, знаменующей конец.

Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Ненавистная бумажка жжёт пальцы.

Делаю глубокий вдох, а затем уверенно и хладнокровно рву лист напополам, затем на четверть, ещё раз и ещё.

Равнодушно смотрю на то, как обрывки, кружась, падают на пол.

Развод? Хрена с два.

Смотрю на мать исподлобья:

— Где. Она?

Мама осуждающе качает головой:

— Думаешь, она этого хочет? Хочет, чтобы ты её нашёл? После всего, что вскрылось.

Я делаю шаг вперёд. Проступающая печать хаоса опаляет горло. Приходится сглотнуть, чтобы взять под контроль беснующегося зверя.

— Она моя. И я заставлю её вернуться. Хочет она того или нет.

Мама вздыхает:

— Послушай, Виктор, Шерилин в безопасности. Ей ничего не угрожает, поверь. Но вам обоим надо остыть. Сейчас не лучший момент для выяснения отношений. Пусть пройдёт время.

Я смеюсь — коротко, горько, без капли веселья:

— Давай-ка я сам разберусь, что и когда мне делать с моей женой.

— Пусть так, — мать кивает и опускает глаза, как-то резко покорно, что аж подозрительно. Разводит руками и прохаживается вдоль дивана. — Я лишь хотела сказать, что сейчас есть вещи поважнее, чем возвращение Шерилин.

— Что, например?

Мама снова щёлкает сумкой, достаёт из неё какую-то карточку, протягивает мне двумя пальцами. Выхватываю.

Это визитка.

Плотный картон, простой чёрный шрифт, герб Городского Дозора и смутно знакомое имя. Себастиан Боргер. Хм.

— Её свобода, – продолжает мама. – Мне удалось лишь отсрочить арест, но дело-то не закрыто. Шерилин в любой момент могут объявить в розыск и упечь за решётку. Вернуть её домой прямо сейчас – всё равно, что привести прямиком к дозорным.

Как ни хочется это признавать, но в словах матери есть резон.

– Ясно, – прячу визитку в карман мундира. – Твоя правда, безопасность превыше всего. Я разберусь.

***

Ранним утром мой служебный чёрный мобиль с тонированными стёклами останавливается напротив массивного здания Городского Дозора. Оно возвышается над малой площадью, словно крепость: серый камень, строгие колонны, узкие окна-бойницы. Над входом — огромный герб со щитом и крыльями.

Водитель обходит мобиль и открывает мне дверь. Я выхожу, поправляю мундир. Окидываю взглядом унылое здание, от которого так и фонит потерянными надеждами, скорбью и скукой.

Поднимаюсь по широким ступеням. Двое дозорных у входа замечают меня издалека, когда равняюсь с ними – вытягиваются по струнке, отдают честь:

— Господин военный канцлер! Чем можем служить?

Киваю им:

— У меня срочное дело к Главе Городского Дозора. Проводите меня. Немедленно.

Они растерянно переглядываются. Никто не любит внезапные визиты, и у них, без сомнения, имеются особые инструкции на случай подобных ситуаций – попросить обождать, пока о тебе доложат, а то и вовсе записаться на приём. На следующий день. Или через неделю.

Вот только все эти инструкции для кого угодно, но не для меня. К счастью, ребятки это понимают. Первый дозорный кивает:

— Следуйте за мной, господин военный канцлер!

***

На следующий день, уже ближе к вечеру, мобиль винного цвета останавливается возле особняка Кростов. Огнелия царственно выплывает из мобиля. Стоя на крыльце, оглаживает чёрный брючный костюм без единой складки, поправляет на плече ремешок дамской сумочки, удерживает подмышкой свежую газету.

Зачарованная родовой магией дверь беспрепятственно открывается, и Огнелия входит внутрь уверенно, как и привыкла. Как хозяйка.

Останавливается в пустой прихожей и сразу хмурится. В доме тихо. Ни слуг. Ни шума на кухне. Ни намёка на запах ужина!

Где всё это? То, что едва было налажено её непосильным трудом?

Настроение моментально портится. Огнелия ступает в коридор и направляется в сторону кабинета сына, из-под которого просачивается жёлтая полоска света. С каждым шагом внутри растёт дурное предчувствие.

5.3

Дверь не заперта, и хватает лёгкого толчка, чтобы она бесшумно отплыла внутрь, открывая обзор. Внутри так накурено, что хоть топор вешай.

Виктор сидит за столом в кабинете, откинувшись на спинку кресла. Свет единственной лампы падает на его лицо косо, выхватывая красные прожилки в глазах, тени под ними. Белая рубашка расстёгнута на груди, воротник смят, рукава закатаны до локтей.

На столе — початая бутылка виски, рядом — переполненная пепельница. Виктор меняет положение, и по полу с гулким стуком катится пустая бутылка. Огнелия поджимает губы, замечая на полу вторую, третью бутылку… Всевышний Наракс, да здесь целое кладбище стеклотары!

Огнелия пристально смотрит на сына, даже на расстоянии без труда считывая его самочувствие – несмотря на количество выпитого Виктор не пьян. Он в том паршивом состоянии, когда внутри выжженная пустыня, которую не берут даже литры крепкого алкоголя. Подобное ощущение Огнелии прекрасно знакомо, и оттого понимание мигом сменяется злостью.

Вместо дракона с печатью хаоса.

Вместо военного канцлера, известного своими хладнокровием, жестокостью и проницательностью.

Даже в свои двадцать семь лет – по мнению многих слишком юный возраст для столь высокой должности, совмещающей в себе военные и управленческие функции во всём, что касается внешней безопасности города-государства – перед ней сейчас жалкий сломанный человек.

Губы Огнелии сжимаются до узкой полоски. Впрочем, это унылое зрелище видит она одна. И оно лучше всего доказывает, что всё, что она делает – делает правильно и во благо.

Огнелия скрещивает руки и прислоняется плечом к дверному косяку:

— Где вся прислуга?

Виктор поднимает на неё взгляд — усталый, но удивительно трезвый, с глумливым вызовом:

— Я их прогнал. Не желаю видеть незнакомые рожи в моём доме.

Огнелия хмыкает, отталкивается от косяка и молча проходит к окну. Резким движением распахивает створку, впуская внутрь ночной воздух — холодный, с привкусом мокрой земли и надвигающегося дождя. Она возвращается, садится на край стола, ближе к сыну.

— Если это из-за того, что не получилось уладить всё в Городском Дозоре, — говорит она тихо, — то я помогу найти другие выходы.

Виктор горько усмехается и медленно качает головой:

— Нет. С этим порядок. Имя Шерилин стёрто из материалов, а само происшествие оформлено как несчастный случай. Дело закрыто.

— Тогда в чём проблема? – резко и без перехода спрашивает Огнелия.

Виктор горбится, трёт лицо ладонями, ерошит волосы, после откидывается на спинку кресла и смотрит в сторону, задумчиво отстукивая пальцами по столу:

— Я лично просматривал материалы. Взлома не было. Дверь открыта ключом, на нём отпечатки её пальцев. Как и на железном поддоне, которым инспектору раскроили черепушку, после чего он потерял сознание. Также её отпечатки на переключателях печи, которую врубили на полную, из-за чего и возникло возгорание. – Виктор переводит взгляд на мать. – Все улики против Шери, понимаешь? Все.

Огнелия вздыхает по-матерински сочувственно:

— Ох, милый… я же тебе говорила, что вас не ждёт ничего хорошего.

Виктор будто не слышит. Глаза его темнеют — зрачки расширяются, поглощая радужку. Кадык дёргается, а голос срывается в сип, когда он произносит:

— Шерилин ведь могла пострадать!!

— О том и речь! — Огнелия подаётся вперёд, её голос становится жёстче. — И это ещё цветочки! Ей, считай, повезло — она выжила! Но в следующий раз удача может отвернуться. Ты ей не по зубам, дорогой. Видишь, к чему ведёт ваш союз — к одним лишь несчастьям и смертям! Ты уже ошибся однажды. Из-за тебя погиб человек. Разве ты хочешь, чтобы Шерилин постигла та же участь? Нет. Тогда отпусти её, Виктор. Пусть уходит!!

Он молчит долго. Смотрит в сторону. Пальцы находят и сжимают пустой стакан так, что стекло трещит. Потом поднимает взгляд — в нём боль, одержимость и что-то дикое, пугающее даже Огнелию.

— Но я не могу. Как ты не понимаешь, мама – я люблю её!

По лицу Огнелии проходит тень, но уже в следующую секунду оно разглаживается в облегчении.

Огнелия вздыхает и кладёт на стол перед сыном газету:

— Допустим, ты любишь непризнанную. А она тебя — нет. Взгляни и убедись в этом.

Виктор берёт газету. Его пальцы вздрагивают. Заголовок кричит через всю полосу, жирным шрифтом, как удар наотмашь:

«Проект “Кровь Хаоса” — оружие против стригаров или угроза городу? Утечка секретных данных!»

Ниже — схемы, чертежи проекта, который он курировал лично. Оружие против стригаров, для разработки которого проводились строго засекреченные испытания на гражданах. Чаще всего – на разного рода маргиналах из Трясины, которые за бутылку спиртного готовы были что угодно себе вколоть. Не все из них выжили, но такова цена общего блага и жизней сотен тысяч, разве нет?

— Это ведь твой проект, верно? – словно бы невзначай интересуется Огнелия.

— Да. – Виктор поднимает голову и с вызовом смотрит на мать.

— Не смотри на меня так. Я сама видела, как Шерилин входила в твой кабинет. Шарилась в твоём столе – подписанный ею формуляр на развод лучшее тому доказательство, ведь так? Заодно прихватила секретные бумаги и отослала газетчикам! Кто ещё это мог сделать, ну? Не я же! Я-то тебя люблю! Что ещё ей нужно сделать, чтобы ты понял, что она желает порвать с тобой? Такими темпами ты вынудишь её выйти в окно. Разве ты этого хочешь? Отпусти её, сын. Так будет лучше для вас обоих!

6.

Драконы взрослеют позже своей человеческой ипостаси и пробуждаются в разное время.

Самый ранний из известных случаев пробуждения дракона – три года, самый поздний шестьдесят пять человеческих лет.

Вероятность пробуждения после совершеннолетия крайне мала и уменьшается с каждым годом.

Хроники Дракарсиса, параграф пятый.

Шерилин.

Утро в Тихих Липах начинается размеренно и неторопливо. Солнце ложится на улицы мягким золотисто-розовым светом, который пробивается сквозь густые кроны старых деревьев. Я выхожу из подъезда в лёгком плаще, наброшенном поверх свободных шерстяных брюк и любимого вязаного свитера.

Воздух свежий, влажный после ночного дождя, с лёгким запахом мокрой земли и сладковатой пыльцы. Под ногами шуршат первые опавшие листья — багровые, оранжевые, жёлтые. Кажется, осень решила напомнить о себе раньше времени.

Иду в булочную на углу — маленький магазинчик с вывеской «Хруст». Дверь звенит колокольчиком, когда я вхожу. Внутри тепло, пахнет тестом и лёгкой сладостью ванили. За прилавком пожилая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Она улыбается мне, как старой знакомой.

— Доброе утро, милая. Как всегда?

Я киваю. «Как всегда» — это хрустящий багет в шуршащем коричневом бумажном пакете.

Беру багет в руки, он ещё тёплый и словно бы передаёт уют любимой кондитерской, которой у меня уже нет. Оплачиваю мелочью и выхожу на улицу.

Сворачиваю в парк. Здесь тихо. Деревья стоят плотной стеной, шелестят листья. Пруд в центре парка — небольшой, круглый, с прозрачной водой, в которой отражается небо и кроны лип. По берегам кое-где растёт камыш, а по воде плавают белые лебеди и стая уток. В воздухе пахнет озерной водой, мокрой травой и немного рыбой. Солнце поднялось выше, и его лучи блестят на ряби пруда.

Сажусь на скамейку у самой воды. Багет хрустит под пальцами, когда я отламываю кусочек и отправляю его в рот. Корочка острая, чуть колючая, а внутри — мягкий, воздушный мякиш, сладковатый на вкус, с едва заметной кислинкой. Я жую медленно, чувствуя, как крошки тают на нёбе.

Завидев меня, подплывают утки — шумные, жадные, с зелёными головками и блестящими коричневыми крылышками. Бросаю им несколько кусочков хлеба. Утки крякают, толкаются. Лебеди держатся чуть поодаль — величественные, белоснежные, с длинными изогнутыми шеями. Один из них подплывает ближе, смотрит на меня чёрными бусинками глаз, словно спрашивает: «А ты почему одна?»

Вздыхаю и бросаю ему кусок побольше. Лебедь ловко хватает его клювом, и я улыбаюсь — впервые за эти дни по-настоящему. Но улыбка быстро угасает. В груди снова разливается тоска.

Виктор. Как же мне его не хватает. Думаю о нём постоянно. О его руках, сильных и горячих, которые укрывали от целого мира и обнимали по ночам. О его голосе — низком, чуть хриплом, когда он шептал «тыковка», щекоча мне висок. По тому, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Я скучаю по нему так сильно, что ноет тело и болит душа.

Я бы выбирала его снова, и снова, и снова. А он меня – нет. Он предал меня и выбрал золотую драконицу. Так что теперь горевать?

Я бросаю последний кусок багета в воду. Утки кидаются на него с шумом, лебедь величественно отплывает. Солнце уже высоко, тени от лип становятся короче. Я встаю, отряхиваю крошки с плаща и иду домой, нехотя переставляя ноги. В груди — пустота, которую не заполнить ни прогулкой, ни свежим воздухом, ни красивым пейзажем.

Вечером, когда за окном зажигаются фонари, включаю в квартирке свет.

В гостиной и спальне стоят неразобранные сумки с моими вещами — курьер привёз их на следующий же день после того, как Огнелия оставила меня здесь. Я так и не разобрала их. Как будто если не распаковать — то всё ещё можно вернуть.

Ну, да, как же. Глупая несбыточная иллюзия.

Прохожу на кухню. Включаю экран на стене — аналог нашего телевизора. Механически достаю овощи из холодильника – морковь, огурцы, помидоры, шпинат. В моём положении нужно питаться правильно.

Нож в руке привычный, лёгкий. Я режу овощи на деревянной доске, медленно, ритмично. Морковь хрустит под лезвием, сочный запах помидоров и свежий аромат огурца разносятся по кухне.

На экране вдруг меняется картинка, а мой слух инстинктивно напрягается. Новости. Репортёры толпятся у здания Магистериума, через них, окружённый кольцом охраны, пробирается Виктор. Мой Виктор. Он выглядит уставшим и нервным – складка между бровей, под глазами тени, плечи напряжены. Журналисты напирают, тянутся к нему микрофонами, перебивают друг друга:

— Господин канцлер, кровь Хаоса ваш проект, верно?

– Вы знали об испытаниях на гражданах?

— Считаете это гуманным?

– Правда ли, что утечка данных произошла из вашего кабинета?

— Как это отразится на вашем переизбрании?

– Наш источник сообщил, что Магистериум потребует вашей досрочной отставки, как вы это прокомментируете?

Вопросы сыплются и сыплются, как февральский град.

Виктор молчит. Лицо каменное, челюсти сжаты, он вдруг поворачивает голову и смотрит в камеру, а мне кажется, что – прямо на меня. Сердце сжимается.

6.1

7 месяцев спустя.

Энвиса пробирается по Трясине, время от времени озирается с опаской.

Здесь туманно и пасмурно даже днём. Под ногами чавкает чёрная, пропитанная водой земля — лужи здесь не высыхают даже в сухую погоду. Дома стоят неровными рядами, стены в тёмных потёках, немытые окна будто затянуты мутной плёнкой, кое-где снаружи на натянутых верёвках колышется на ветру серое от вечной влажности бельё.

Воздух тяжёлый, густой, пропитан запахом болотной тины, гнилого дерева и кислой вони — то ли пропавших овощей, то ли человеческих бед. Где-то в переулке хрипло лает собака, слышится пьяный мужской смех, с крыш мерно капает вода. Энвиса вздрагивает от каждого шороха.

Сумка оттягивает плечо, но она не перекладывает её, потому что другая рука сжимает в кармане плаща перцовый баллончик. Трясина не прощает беспечности. Здесь даже днём могут ограбить или чего похуже.

Энвиса облегчённо вздыхает, когда видит нужный дом. Ну, наконец-то!

Трёхэтажный, выкрашенный облупившейся грязно-зелёной краской, с железными решётками на окнах. Коричневая тяжёлая дверь подъезда поддаётся с жалобным скрипом.

Внутри пахнет плесенью и дешёвым табаком. Лестница узкая, к перилам боязно прикасаться. Энвиса поднимается на третий этаж и стучит в одну из десяти одинаковых деревянных дверей.

Дверь открывается не сразу.

На пороге стоит Шерилин.

Живот огромный, выпирает вперёд, натягивая розовую вязаную кофточку. Лицо Шерилин бледное, почти прозрачное, под глазами глубокие фиолетово-серые круги. Когда-то блестящие рыжие волосы, которым Энвиса втайне всегда завидовала, теперь висят тусклыми прядями. Шерилин будто постарела на десяток лет. И худая до невозможности, если не считать огромного живота, который выглядит как надутый пузырь, готовый вот-вот лопнуть.

Видел бы её сейчас Виктор Крост, интересно, что бы сказал? Уж точно бы не задерживал на ней взгляд, как раньше. Не смотрел бы так, будто готов наброситься и съесть. Энвиса бы всё отдала, чтобы он также взглянул на неё. Хотя бы на миг…

Почему, ну, почему такой шикарный мужчина достался не ей?

— Энви… — голос Шерилин тихий, чуть хриплый, будто спросонья. — Ты пришла.

– Здравствуй, дорогая! – Энвиса переступает порог, тепло обнимает подругу, целует в прохладную щёку. – Ну, разумеется, я пришла, как же иначе?

Энвиса разувается и проходит. Квартирка крошечная, со спаленкой без окна, унылой ванной и кухонкой. Всё вместе всего метров двадцать пять, не больше.

В прихожей узкий шкаф с отваливающейся дверцей, на полу — самый дешёвый истёртый линолеум. Обстановка кухни совсем скромная: маленький гудящий холодильник высотой по грудь, облупившийся кухонный гарнитур со шторками вместо дверок и переносной плитой с двумя конфорками, шатающийся круглый стол с трещиной посередине, да три покосившиеся табуретки. На подоконнике — чёрный горшочек с мятой.

Здесь пахнет усталостью и безнадёгой. М, как же знакомо!

Энвиса проходит на кухню, ставит пакет на стол и начинает выкладывать продукты: свежий хлеб, сыр, ветчина, яблоки, молоко, куриные яйца, ещё разное по мелочи.

– Ох, сколько всего, Энви! – ахает Шерилин и слабо улыбается. – Зачем же ты, не стоило…

— Очень даже стоило! – Энвиса методично и по-хозяйски складывает продукты в холодильник. – Ты же почти не выходишь из дома, кто позаботится о тебе, если не я? Кроме меня у тебя никого нет.

Закончив с раскладкой, выпрямляется, окидывает подругу долгим взглядом и всплескивает руками:

– Боги, Шери… Ты выглядишь… ужасно! Просто ужасно. Ты похудела, лицо серое, круги под глазами, как у привидения. И этот живот, – она морщится, – он такой большой. Это нормально? – и, не дожидаясь ответа. – Когда ты в последний раз ела?

Шерилин слабо улыбается — улыбка выходит болезненной, вымученной.

— Нууу… трудно сказать, – шепчет тихо, опуская глаза в пол. – Еда во мне не задерживается.

— О, нет! Так я и знала! Шери, ты почти ничего не ешь. Посмотри на себя — кожа да кости, только живот торчит. Это не дело. Тебе нужно нормально питаться ради ребёнка!

Шерилин стоит в дверях кухни, прижимая руку к пояснице. Она действительно похудела везде, кроме живота — руки тонкие, как ветки, щёки впалые.

— Я пытаюсь. Но как только поем — сразу тошнит. Акушерка, которую ты посоветовала, сказала, что это нормально на таком сроке.

Энвиса с готовностью кивает:

– Если так, то ладно. Аша опытная, ей можно верить. Раз не хочешь есть, то, может, я заварю чай? – Энвиса уже тянется к ящику.

– О, знаешь, давай я сама! – Шерилин ковыляет, как раскормленная утка, касается плеча подруги мягко, но уверенно. – Ты же всё-таки гостья, присядь.

Шерилин ставит чайник и заваривает любимый мятный чай с дольками лимона. По кухне разливается свежий аромат.

Шерилин ставит на шатающийся стол две коричневые чашки. Горячий мятный чай с цитрусовой кислинкой приятно бодрит. Шерилин пьёт медленно, обхватив чашку обеими руками, словно греется.

– Ты меня, конечно, прости, Шери, но я переживаю, и кто тебе скажет правду, если не я? Так вот, выглядишь ты откровенно паршиво, – продолжает Энвиса и кивает на живот Шери. – А ребёнок? С ним-то порядок? Учитывая, что ты непризнанная. Как он вообще?

6.2

Шерилин.

Ребёнок…

– Живой, – пожимаю плечами, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Акушерка ведь не целитель, иные знания ей недоступны.

– Ну да, ну да, – соглашается Энвиса, но в её глазах мелькает беспокойство. – Для непризнанной роды огромный риск, а ребёнок может получиться ущербным, слабым, калекой… Но ты всё-таки из другого мира, Шери. Так что не переживай, у тебя всё будет в порядке. Я в этом совершенно уверена. Главное, не нервничай, это вредно.

– Я и не думала, но спасибо, – тихо отвечаю я.

Я знаю, что с моим малышом всё хорошо. Просто знаю. Он активный и бодрый, а как он толкается, когда я рассасываю во рту сахарный леденец! Похоже, вырастет сладкоежкой.

А Энви… её тоже можно понять. Она за меня переживает.

На самом деле я очень ей благодарна.

Когда я осталась совсем одна в квартирке в Тихих липах, то много думала о том странном вечере.

Что Энвиса могла быть причастна, что это она подмешала что-то в тот чай, убила инспектора, устроила пожар и свалила всё на меня. Предала меня, как и все остальные.

А потом мы случайно встретились. Я тогда только-только съехала с квартиры Огнелии после письма свекрови о том, что развод вступил в силу, и отныне я могу наслаждаться свободой, о которой мечтала, что Дракарсис ждёт меня, а квартиру следует освободить до конца месяца, со следующего она уже сдана новым жильцам.

Я освободила квартиру и поселилась в Трясине. Шли месяцы. Однажды я сидела в очереди в приёмной у одной недорогой акушерки, которая была для местных и гинекологом, и хирургом, и даже терапевтом.

Я сидела совершенно потерянная, одинокая, бледная и испуганная, а Энви вошла, увидела меня, села рядом и взяла меня за руку. Тогда я впервые за долгое время ощутила людское тепло и вновь почувствовала себя нужной хотя бы кому-то. Не знаю, как для других, а для меня это оказалось важным.

Как потом выяснилось, это была та самая акушерка, у которой подруга покупала какие-то травы для женского здоровья.

Можно сказать, нас свёл вновь счастливый случай. С того дня Энви всегда была рядом. Ходила со мной на все осмотры – «вдвоём на улице безопасней», привозила огромные сумки продуктов – «тебе надо есть за двоих, а тяжёлое поднимать нельзя, но мы справимся», и заранее раздобыла коляску – «отхватила у соседки, она отдавала за недорого, ей без надобности, а нам пригодится».

Это её «мы», «нам» грели душу. И всякий раз, когда я ощущала её поддержку, то глотала внутри горькое чувство вины за то, что когда-то посмела думать о подруге дурное.

Делаю глоток мятного чая. Некоторое время мы молчим.

— Это твоё жильё… — Энвиса оглядывается и морщится, будто ей физически неприятно находиться здесь. — Такое убогое. Плесень в углах, сырость, даже воздух тяжёлый. Ну и вообще локация, сама понимаешь… Когда ты уже найдёшь себе что-то получше?

Я ставлю чашку и вздыхаю.

— Прости… — улыбаюсь, робко и виновато. — Но это единственный район, где меня никто не найдёт. Здесь не спрашивают документы для аренды, и это всё, на что у меня хватает денег.

Тех самых, что были в последнем письме Огнелии. Смешная сумма для Кростов, но достаточная для Шерилин Чейн, если как следует экономить. Я всё рассчитала и должна дотянуть до того времени, пока ребёночек окрепнет. Здесь есть женщины, которые берут соседских детей на дневной присмотр, своеобразные аналоги наших домашних детских садиков. А сама я в это время смогу работать. И потом, со временем, мы обязательно выберемся из Трясины, я в лепёшку расшибусь, но всё для этого сделаю! Моего малыша ждёт прекрасное будущее!

Подумав, добавляю и другие плюсы района:

– Репортёры обходят Трясину стороной. И сюда не заглядывают дозорные… а я ведь так и не знаю, что с тем делом об убийстве инспектора. Вдруг, меня до сих пор ищут?

– Да уж, ты меня тогда знатно напугала, – кивает Энвиса и отхлёбывает чай. – Сначала ни с того ни с сего отключилась, а потом я проснулась от того, что хлопнула входная дверь, ты пришла с улицы и снова легла.

– Это был очень странный вечер, – я задумчиво обвожу подушечкой указательного пальца каёмку кружки. – Со мной никогда прежде не случалось приступов лунатизма. Думаешь, это и правда я? Убила того инспектора?

6.3

Шерилин.

Энвиса смотрит на меня поверх чашки, неторопливо моргает, уголки её губ дёргаются, растягиваясь в улыбке:

– Сколько раз я тебе говорила — нет, я так не думаю! Ты перенервничала, устала, уснула, это всё объяснимо. Хотя ты и правда ходила куда-то ночью. Помнишь ты о случившемся, или нет – всё равно. Об этом знаю только я, и так оно и будет! – она подаётся вперёд и накрывает мои пальцы своей ладонью. – Мы ведь подруги. К тому же я до сих пор виню себя за то, что не спустилась тогда. Я просто… испугалась. Ненавижу дозорных, у меня от них мурашки по коже. Надеюсь, когда-нибудь ты меня простишь.

Я переворачиваю ладонь и мягко сжимаю её руку. В горле встаёт ком.

– Ох, Энви, я вовсе не обижаюсь, – отвечаю шёпотом. – Дозорных никто не любит. Ты столько для меня сделала и продолжаешь делать. Ты единственная, кто не бросил меня.

– Спасибо, что понимаешь, – тихо отвечает Энвиса, и в её глазах мелькает облегчение.

Допиваю остывающий чай. Энвиса наклоняется к стоящей на полу сумке:

– Чуть не забыла, я же ещё мятные пастилки тебе покупала… где же они…

Она ставит сумку на колени, роется в ней, пыхтит, раздражённо выворачивает на стол всё содержимое сумки – бряцающие ключи с пушистым брелком в виде рыжего лисьего хвоста, пачку салфеток, шуршащий пакет сухарей, розовый крем для рук, флакон духов, красный футляр помады, несколько мятых клетчатых носовых платков, в центр всего этого шлёпает свёрнутую газету, после чего ныряет в свою сумку практически с головой.

Мой взгляд рефлекторно мажет по первой полосе, на которой открыта газета, и сердце гулко ухает вниз.

– Вот же они! – Энвиса радостно потрясает синей баночкой.

Энви смотрит на меня, на газету, её улыбка мигом тухнет, а глаза расширяются в сожалении и ужасе:

– Ох, прости, дорогая! Прости-прости, клянусь, я не видела! Купила, не глядя, если бы я только знала… Не читай, не надо, тебе нельзя нервничать!

Она хватает газету, спешно комкает её дрожащими руками и пихает в сумку, словно если спрятать картинку, то можно сделать вид, что ничего не было.

Но поздно. Я ведь уже увидела.

Виктор. В обнимку с какой-то красивой блондинкой. Хрупкой, с пухлыми губами, совсем юной.

И это не Глотта.

Девушка на фото в длинном красном платье, а Виктор в чёрном смокинге. Вероятно, это какое-то вечернее мероприятие. Она смеётся и жмурится от удовольствия, а он целует её в висок. Его рука спокойно лежит на её талии. Они не скрываются.

Заголовок кричит через всю полосу: «Военный канцлер и наследница алмазной империи – самая красивая пара Дракарсиса! Помолвка века!».

Боль пронзает мгновенно. Входит в область солнечного сплетения отравляющим жгучим шипом.

Ревность заливает всё изнутри, словно едкая кислота. Ничего не могу с этим поделать, оно сильнее меня.

Будь сейчас рядом с ним Глотта, можно было бы малодушно убеждать себя, что он с ней из-за долга и ради детей, что она, как он сам сказал тогда – инкубатор, что чувствами тут и не пахнет.

Но с этой девушкой всё иначе.

Виктор улыбается ей. Целует её. Смотрит на неё с какой-то особенной нежностью. Так, что даже через бумагу я вижу – у них всё по-настоящему.

Он выбрал её сам. Как когда-то меня. И тому может быть лишь одно объяснение – любовь.

Удар получается неожиданным и жестоким. Да, будь рядом с ним сейчас Глотта, я бы не удивилась, но это… К такому я не готовилась.

Низ живота прихватывает резкой, тянущей болью. Я хватаюсь за край стола. А потом между ног вдруг становится горячо и липко.

Опускаю голову и бледнею:

– Ох, Энви… у меня кровь!

Энвиса вскакивает так резко, что стул с грохотом опрокидывается. Её остекленелый взгляд останавливается на моём животе:

— Что? Что, что делать?! Шери?

Встаю и смотрю, как тёмные капли падают на пол.

Кап, кап, кап. Крови всё больше…

Ноги дрожат. Это не нормально, так не должно быть, точно не должно!

Страх за ребёнка захлёстывает меня горячей, удушающей волной. Я прижимаю руку к животу, чувствуя, как он напряжён, будто камень.

Энвиса мечется по кухне, хватает то полотенце, то кастрюлю, то чайник, после бросается ко мне и обнимает:

— Тебе надо прилечь и не двигаться, Шери, давай, идём, я провожу! А после сбегаю за акушеркой!

Путь до постели воспринимается как во сне.

– Вот так, ложись…

Живот снова и снова болезненно сокращается. Затылок тонет в мягкой подушке. Успеваю поймать руку Энви. Всматриваюсь в лицо подруги:

– Это ведь ничего, правда? Всякое бывает, но с ребёночком всё будет хорошо? Он не будет дефектным, ведь нет? Скажи!

Энвиса растерянно хлопает глазами, склоняется надо мной и гладит мокрый в испарине лоб:

– У тебя родится здоровый и сильный малыш, Шери, вот увидишь! Жди, я мигом обернусь, только не спи и не закрывай глаза!

7.

Спустя 6 месяцев.

Шерилин.

Я сижу в стареньком продавленном кресле у окна, и за стеклом беснуется ливень. Капли бьют по подоконнику тяжело и размеренно, словно кто-то стучит кулаком в дверь. Снаружи над крышами Трясины громко грохочет гром, и от каждого его раската дрожат стекла в окне. В комнате сумрачно, только тусклый свет настольной лампы падает на мои руки и на сыночка в бело-синем, в полоску, хлопковом комбинезончике, которого я прижимаю к груди.

Кайдену шесть месяцев.

Он лежит у меня на руках спокойно, почти неподвижно, и смотрит на меня своими карими глазками-бусинками. Тёмный пушок волос уже начинает слегка виться на макушке, и всякий раз, глядя на сына, я не могу не замечать, как сильно он похож на отца.

Тот же разрез глаз, та же линия бровей, та же сосредоточенная серьёзность, с которой он смотрит на окружающих. Словно уже сейчас понимает, в каком мире ему предстоит жить.

Я тихо пою ему колыбельную, которую слышала ещё в своей земной жизни.

Голос у меня слабый, чуть хрипловатый от усталости, но Кайдену нравится.

Впрочем, ему нравится всё и всегда. Он никогда не улыбается. И не плачет. Просто смотрит — серьёзно, задумчиво, будто пытается запомнить каждое слово. Спокойный ребёнок. Слишком спокойный.

Вот уже шесть месяцев, как я стала мамой, а так и не узнала, что такое нескончаемый ночной плач, младенческие колики и детские истерики.

Порой мне кажется даже, что в теле моего крошки – осознанный взрослый человечек, который считает подобные проявления эмоций выше своего достоинства. И, зная, как его маме нелегко, старается с первых дней жизни не доставлять ей хлопот.

Я протягиваю указательный пальчик, Кайден с готовность хватает его своей крохотной ладошкой. Понимает меня всегда с полуслова. Спокойный, добрый, умный, одним словом – идеальный ребёнок во всём, за исключением одного.

Он не двигает ножками. Совсем. Даже когда я перекладываю его, они остаются расслабленными, как у тряпичной куклы. Я почти не помню свои роды, но акушерка, что их принимала, заверила меня, что мышечная слабость встречается у младенцев, и что с возрастом Кайдем её перерастёт. Время шло. Сынок даже начал переворачиваться на животик раньше срока и при помощи одних только рук. А ножки так и остались неподвижными.

Неделю назад я решила, что ждать дольше нельзя, и отвела его к целителю в платную клинику, ближайшую из тех, где не спрашивали документы, а приём не стоил как крыло самолёта. Молодой целитель долго смотрел сына, водил руками над его маленьким телом, а после пожал плечами:

– Магические потоки нарушены. Самостоятельно ходить он не сможет. Вы ведь непризнанная, считайте, вам ещё повезло. Не самый худший исход из тех, что я видел. К тому же есть варианты…

В ушах зашумело, колени стали мягкими, и я обессиленно опустилась на кушетку.

Виктор был прав. Прав, прав, прав!!

Всё вышло, как он сказал – я принесла дефектный приплод.

Только спустя несколько секунд я поняла, что целитель продолжает говорить, а я не слушаю.

– Простите? – заставила себя собраться с мыслями и сфокусироваться на молодом враче. – Не могли бы вы повторить?

– Я говорю, в таком случае, как ваш, необходим каждодневный лечебный массаж. А когда исполнится полтора года, можно будет приобрести магический экзоскелет — особое устройство тонкой работы, которое выполняется индивидуально и под заказ, носится под одеждой и практически незаметно для окружающих. Экзоскелет позволит вашему сыну двигаться как обычному ребёнку. Конечно, профессиональный спорт и военная карьера для него закрыты навсегда, но он сможет ходить, бегать, играть, одним словом, жить нормальной жизнью. Услуги лечебного массажа и изготовления экзоскелета доступны в нашей клинике. Рассказать о них подробнее?

Конечно, рассказать.

Когда я услышала цену, то порадовалась тому, что сижу.

Один миллион дракаров.

Миллион.

Неподъёмная сумма для меня и Кайдена. И смешная для его отца.

Для нас это целая жизнь. Для Виктора — мелочь, которую он даже не заметит в своём кошельке.

В тот день, неделю назад, я ушла из клиники с тяжёлым сердцем, листом рекомендаций и счётом на миллион с лишним дракаров – необходимой суммой для реабилитации Кайдена.

Всю ночь не спала, а наутро решила сделать то, что обещала себе не делать никогда. Попросить помощи у Виктора.

Я наступила на горло собственной гордости, забыла обиды. Решила, что всё это не стоит главного – здоровья моего мальчика.

Я написала Виктору. Рассказала, что у нас с ним есть сын. Что он болен. И что нужны деньги на его лечение.

Я не могла оставить сына, поэтому попросила Энвису передать письмо. Как раз сегодня она должна встретиться с ним, а после зайти ко мне.

Я места себе не нахожу с самого утра. Сердце колотится тяжело и неровно, ладони то и дело становятся влажными. Что он скажет? Что почувствует? Станет ли презирать меня ещё сильнее? Захочет ли помочь или насмешливо отвернётся?

Я приму любую его реакцию – гнев, ненависть, отвращение, презрение, жалость. Мы с Кайденом не собираемся пачкать блистательную репутацию военного канцлера своим существованием. Я не прошу Виктора принимать «дефектного», как он сам сказал, ребёнка или как-то ещё участвовать в нашей жизни.

7.1

Энвиса проходит на кухню и опускается в кресло. Сиденье отзывается жалобным скрипом. Я вешаю мокрый плащ на настенный гвоздик, достаю из ящика сухое полотенце и бережно укутываю им подругу.

Плечи Энви кажутся поникшими, словно под грузом тяжёлых мыслей и новостей. Энви проводит руками по коленям, разглаживая нежный персиковый шёлк своего платья с эмблемой модного дома «Винченцо» на подоле. Против воли любуюсь её изящными руками со свежим маникюром. Средний палец Энвисы украшает колечко с крупным бриллиантом, прозрачным как слеза. Драгоценность мягко мерцает в полутьме кухни. Тонкое запястье Энви оплетает браслет золотых часов.

Энвиса будто дорогая фарфоровая статуэтка. Она смотрится чужеродно и странно на моей бедной кухне. Полгода назад Энвиса получила неожиданное наследство от какой-то дальней родственницы, и с тех пор её жизнь поменялась. Я быстро ставлю чайник, и пока вода закипает, переступаю с ноги на ногу и обнимаю себя руками за плечи:

– Энви? – смотрю на подругу с надеждой.

Энвиса промокает влажные волосы полотенцем. Её руки мелко дрожат, а голос тихий, но в нём тяжёлая осторожность, будто она боится, что каждое слово может ранить меня сильнее.

Энвиса говорит, и перед моими глазами встаёт всё так ясно, будто я сама нахожусь в приёмной военного канцлера.

Вижу безликий холл с графитовым ковровым покрытием, заглушающим шаги. Как Энвиса сидит на жёстком кожаном диване уже третий час. Её руки нервно сжимают моё письмо. Секретарь Виктора – высокая брюнетка модельной внешности на шпильках, в тугом строгом платье-футляре, приглашает других просителей, включая тех, кто пришёл позже Энвисы, а на слабые попытки подруги возмутиться, отвечает с рыбьим лицом:

– Им назначено. Ожидайте.

И Энвиса ждёт. А что ещё ей остаётся? Она сидит на самом краешке дивана и чувствует себя маленькой, беззащитной и чужой в этом мире холодной власти и высоких кабинетов.

Наконец, её приглашают.

Военный канцлер сидит за массивным деревянным столом в форменном тёмно-синем мундире. За его спиной герб Дракарсиса, по бокам висят флаги города-государства и Магистериума. В воздухе пахнет чернилами, дорогой кожей и сигарами. Виктор отрывает взгляд от бумаг, равнодушно мажет им по Энвисе:

— У вас ровно две минуты, и ни секундой больше.

Энвиса семенит к столу на нетвёрдых ногах, дрожащей рукой протягивает письмо. Виктор вздёргивает брови. Смотрит на письмо, на Энвису, снова на письмо. Берёт его двумя пальцами — брезгливо, будто не хочет испачкаться. Разворачивает хрустящую бумагу, пробегает содержимое глазами. Лицо его остаётся каменным. Потом он поднимает взгляд и произносит ледяным ровным голосом:

— Значит, твоя подруга всё-таки родила калеку.

Энвиса принимается горячо объяснять про лечебный массаж, про экзоскелет, про то, что Кайден сможет ходить, просто ему нужна помощь. Я так и вижу, как Энвиса убедительно жестикулирует руками.

Виктор слушает, но его лицо остаётся равнодушным. Потом он откидывается в кресле и говорит:

— Ясно. Одного не пойму — причём тут я? Я ведь предупреждал твою подругу насчёт последствий. Она не послушалась. Значит, сама виновата. Я не желаю ни знать, ни слышать ни о ней, ни об ущербном помёте, который она понесла.

Энвиса складывает руки в умоляющем жесте и просит дать денег на лечение. Виктор презрительно кривится.

— Денег? Я не занимаюсь благотворительностью.

Энвиса заламывает руки и пробует новые доводы, но Виктор останавливает её пренебрежительным жестом:

— Передай подруге, что если ей нужны деньги, то придётся потрудиться и их заработать. Одна древняя женская профессия вполне по зубам даже непризнанной. Пусть не благодарит меня за этот последний совет.

Энвиса всхлипывает:

– И после этого он указал мне на дверь, представляешь? Ущербный помёт! Как можно быть таким бессердечным к собственному ребёнку? Он больше не любит тебя, Шери, совсем не любит. Иначе бы не сказал так!

Энвиса замолкает. В кухне становится так тихо, что слышно, как капли дождя бьют по подоконнику.

Энвиса смотрит на меня снизу вверх настороженно. Всхлипывает и заламывает руки:

– Что думаешь обо всём этом, Шери? Что теперь будешь делать?

7.2

Я стою, чувствуя, как щёки заливает жаркий румянец. Щёки горят, будто меня по ним отхлестали унизительными пощёчинами. Чувство стыда смешивается с отчаянием и болью.

Проходит секунда, две, три.

А потом я резко отворачиваюсь и иду к окну. Прижимаю ладони к лицу, успокаивая пылающую кожу. Стекло холодное и мокрое от дождя. За ним — сплошная стена ливня. Капли бьют по стеклу яростно, словно хотят пробиться внутрь. Гром раскатывается низко и тяжело, и от каждого удара дрожат старые рамы. Запах дождя проникает сквозь щели в окне — сырой, земляной, с привкусом болотной трясины.

Я смотрю в ненастный сумрак и чувствую, как всё окончательно трещит и рушится. Боль в животе и груди такая острая, что хочется согнуться пополам.

Я ожидала от бывшего разной реакции, но к реальности оказалась не готова. Виктор никогда не был прижимистым или жадным, он никогда не зациклен был на деньгах. У меня всегда было всё, что нужно, и даже больше. Когда-то… Когда я ещё была его «тыковкой».

А теперь он целует другую. Улыбается ей. А меня готов уложить под других мужчин.

Не ожидала, что это окажется так больно.

Слёзы жгут глаза, в носу щиплет.

Энвиса подходит сзади и обнимает меня за плечи. Её руки мокрые и холодные, но объятие тёплое. Она гладит меня по спине, медленно, успокаивающе.

— Шери… милая… не думай о нём. Нет, и нет. Мы справимся сами. Вместе. Я не оставлю тебя. Никогда не оставлю, вот увидишь.

Я киваю, но не оборачиваюсь. Смотрю на дождь и чувствую, как по щекам всё-таки струятся горячие слёзы.

Энвиса продолжает тихо, почти шёпотом:

— Бедная, бедная моя Шери. У тебя всё так плохо, и никакого просвета. Знала бы ты, как я сожалею и как мне неловко за всё то хорошее, что происходит в моей жизни. Порой я думаю, за что жизнь так к тебе несправедлива? Это тебе должно было достаться наследство от троюродной тёти, тебе, Шери! А не мне. Я чувствую себя виноватой за то, что счастлива, когда ты в такой ужасной заднице. Но для того и нужны подруги — чтобы помогать друг другу в горе и в радости, в болезни, и в здравии. Даже нет, не так, особенно – когда одна на дне, а другая на коне!

Она замолкает на секунду, потом спрашивает осторожно:

— Ты не злишься на меня за то, что я теперь богата и счастлива?

Я качаю головой:

— Нет, Энви. Ты заслуживаешь счастья. Я рада за тебя. Правда, рада.

Энвиса обнимает меня крепче, пристраивая свой остренький подбородок мне на плечо:

— Я попытаюсь найти нужную сумму для Кайдена.

Я закрываю глаза. Дождь за окном бьёт всё сильнее. Качаю головой:

— Нет, — возражаю тихо, но твёрдо. — Ты не должна. Виктор прав. Это было моё решение. И расхлёбывать должен не кто-то, а я. Я сама найду деньги.

Энвиса замирает.

— Шери… когда ты сказала, что Виктор прав, ты ведь не имела в виду его слова насчёт…

Она не договаривает, но я понимаю намёк.

Встряхиваю волосами:

— Конечно, нет! Пусть Виктор в задницу засунет своё ценное мнение насчёт моих способностей. Я в лепёшку расшибусь, но у моего ребёнка будет и экзоскелет, и нормальное детство.

Впиваюсь пальцами в подоконник, чувствуя, как под ногтями крошится старая белая краска. Щёки всё ещё полыхают, но глаза сухие. Прямо сейчас внутри меня что-то безвозвратно сломалось и окончательно умерло. А взамен родилось новое.

То, что поможет мне выстоять и не сломаться.

Виктор был последней надеждой. Теперь ясно, как день, что помощи больше ждать неоткуда. У Кайдена есть только я.

Я могу погрузиться в депрессию и позволить словам бывшего сбыться.

А могу бороться. И буду.

Я справлюсь. И, если потребуется, всему Дракарсису докажу, что нет ничего невозможного! Даже для непризнанной в мире драконов.

8.

Шерилин, 5 лет спустя.

Двери магпоезда распахиваются, выталкивая меня на шумный перрон. Поправляю кожаную сумку на плече и иду в сторону выхода из вокзала. Каблуки стучат по твёрдой брусчатке. Приходится чуть замедлиться, чтобы вклиниться в плотный людской поток белых воротничков. Сверху и снизу проносятся и сигналят магмобили.

Осенний воздух прохладный и чистый, легко пробирается под жакет и блузку, но я всё равно счастливо улыбаюсь новому дню и солнышку, последнее хоть и не греет, но радует ярким светом.

На ходу отпиваю тёплый кофе из вормиса, местного аналога нашей термокружки, и по языку разливается сладость корицы и карамели.

На мне тёмно-серый приталенный жакет и юбка-карандаш сильно ниже колен. Волосы рассыпались по плечам, но это только потому, что я ещё не успела собрать их в пучок на затылке.

На пару секунд благоговейно замираю перед огромным небоскрёбом из стекла и бетона с лаконичной надписью «Арканум Индастриз».

Двери из безупречно чистого стекла бесшумно разъезжаются в стороны, принимая меня в облако тёплого воздуха, пахнущего дорогой кожей, благородным сандалом и прохладным мрамором. Осеннее утро и шум улицы остаются позади, и я попадаю совсем в другой мир – мир порядка, возможностей и серьёзных людей.

Стеклянные лифты скользят вверх по прозрачным шахтам, а на стенах мягко переливаются голографические панели с логотипом корпорации — перевёрнутой пирамидой цвета индиго.

Прикладываю бейдж к магическому считывателю и прохожу через турникет.

– Мисс Чейн.

– Доброе утро, мисс Чейн.

Отвечаю на вежливые приветствия дожидающихся лифта драконов и вместе с ними вхожу внутрь. Двери лифта начинают медленно закрываться, когда я вижу несущийся прямо на нас розовый вихрь, который машет руками и оглушительно верещит:

– Шериии!

Рефлекторно жму кнопку блокировки дверей, и в без того тесное пространство лифта вваливается запыхавшаяся Мэридит – пухленькая блондинка в розовом костюмчике.

Она сгибается пополам и пытается отдышаться, хотя по звукам это больше похоже на хнычущее бульканье.

– Эй, ты как, в порядке? – наклоняюсь к девушке, пытаясь заглянуть в лицо Мэридит и мягко касаюсь её спины.

Вокруг нас раздаются смешки.

Да что с вами не так?

Бросаю гневные взгляды на драконов вокруг, и только после этого понимаю, что вызвало их веселье – в волосах Мэридит тут и там беспорядочно застряли розовые бигудюшки. Ну, как застряли – вгрызлись намертво в бедные волосы, запутались так, что и не достать самой, особенно те, что на затылке.

– Шерилин, этот гад опять напортачил, точно тебе говорю! – жалуется Мэридит.

– Тш-ш-ш! – глажу её по спине, добавляю предупреждающе. – Тормози, Мэри!

Мэридит старший специалист отдела практических испытаний разработок, а «гад» – начальник отдела снабжения Питер Глад, который не раз уже попадался на закупке контрафактных ингредиентов, но всякий раз чудом выходил сухим из воды, делая крайними своих подчинённых или другие отделы.

Мигом вспоминаю проект «Кёрликс» – деликатные и бережные самонакручивающиеся магические бигуди, которые за пару секунд должны формировать идеальные локоны. В теории. А на практике…

– Я же без половины волос осталась! – жалуется Мэри. – А этот гад скажет, что я сама виновата, раз криворукая бестолочь и провалила проект, и меня премии лиша-а-а-т, ты же его знаешь!

Ох, лучше б не знала… И Мэридит права – проект был многообещающим и имел самый высокий балл по всем показателям. Если бы товары из опытной партии в точности соответствовали экспериментальному образцу… Но сейчас явно не время и не место, чтобы в открытую обсуждать начальника крупнейшего подразделения корпорации.

«Арканум Индастриз», где я работаю, это сердце Дракарсиса по части бытовых артефактов. Здесь создают вещи, которые делают жизнь проще и красивее.

На память приходят несколько последних успешных разработок нашей корпорации.

Темперум – плоский экран, транслирующий пустыню, заснеженные горы, тропический лес, дождливый город, и позволяющий выбрать нужный режим, при котором в помещении будет меняться не только картинка на экране, но и температура, запахи, звуки, сама атмосфера.

Аромис – блестящие кристаллы, которые при попадании в воду придают ей определённый запах и вкус, но без калорий.

Вормис с тёплым кофе, который я прямо сейчас держу в руках, тоже разработали мы.

А вот судьба кёрликсов теперь под вопросом. Или нет?

– Эй, эй, – сажусь вниз на корточки, шепчу Мэридит на ухо, – тебе не больно сейчас? Терпимо?

Мэридит выпрямляется, оттаскивает меня вглубь лифта, за спины всех присутствующих, кое-как приглаживает волосы, подаётся ко мне вплотную и спрашивает шёпотом:

– Я как пугало, да?

Девочки такие девочки. У нас может быть выдрано с клочьями полголовы, но единственное, что нас волнует – как это со стороны смотрится.

– Вовсе нет! – отвечаю уверенно. – Подержи-ка.

8.1

Иду по мраморному тёмно-серому полу просторного холла, и каждый шаг отдаётся звонким стуком каблуков. Я останавливаюсь перед двойными дверьми, над которыми висит строгая чёрная табличка с серебряными буквами: «Генеральный директор».

Двери бесшумно разъезжаются в стороны, пропуская меня внутрь.

Приёмная генерального — это моё царство, мой маленький, но безупречно организованный мир в серо-чёрных тонах. Комната без окон, но свет здесь никогда не кажется искусственным – мягкие потолочные панели дают ровное голубоватое сияние.

На моём столе — магический экран, визор для мгновенной связи и аккуратные стопки документов. Почти вся корпорация уже перешла на электронный документооборот между отделами, но мистер Нормис – дракон почтенного возраста и старой закалки – требует, чтобы ему на подпись всё приносили в бумажном виде. Дескать, так у него легче усваивается информация и меньше устают глаза.

Возле стены — широкий диван для посетителей, обитый кожей графитового оттенка, рядом с ним высокая кадка с живым фикусом, чьи глянцевые листья блестят на свету. За глухой перегородкой в левой части приёмной спрятана мини-кухня: кофе-машина, полка с пакетиками чая разных сортов, несколько упаковок с лёгкими перекусами — печенье, кексики, питательные батончики. В центре дальней стены приёмной — чёрная дверь в кабинет генерального.

Сейчас она заперта, потому что рабочий день начальства начинается ровно на час позже, чем у простых смертных.

Я ставлю вормис с кофе на край стола. Сажусь в своё кресло и активирую магический экран. Голографическая панель вспыхивает мягким голубоватым светом.

Пока экран активируется, я быстро разбираю корреспонденцию на имя мистера Нормиса: несколько писем от поставщиков, приглашение на закрытое совещание в Магистериум, рекламный буклет, ещё один, и ещё... Мусор сразу же отправляется в корзину, а важные письма – на хромированный прямоугольный поднос. Я отнесу их мистеру Нормису вместе с первой чашечкой кофе.

Проверяю в планшете расписание на день — встречи, звонки, которые нужно будет сделать, совещания. Выхожу из приёмной и иду через холл в переговорную комнату, чтобы заранее её подготовить. Регулирую кондиционер, расставляю воду в стеклянных бутылках, активирую магический экран на стене, после чего возвращаюсь на место и просматриваю поступившие на подпись документы. Это договор поставки партии темперумов в новый апартаментный комплекс в элитном районе. Хмурюсь, заметив несостыковки.

Активирую планшет, пролистываю тарифные и скидочные планы, после чего делаю несколько пометок прямо в тексте.

Входные двери бесшумно разъезжаются, и в приёмную входит мистер Нормис – генеральный директор и мой непосредственный начальник. Плотненький, с округлым животом, натянувшим тёмно-синий пиджак, и круглыми очками в золотистой оправе. Мистер Нормис добрейшей души дракон, мудрый, но немного ленивый и частенько пребывает в лёгкой панике, как будто весь мир вот-вот рухнет, если он не успеет подписать очередную бумагу.

— Шерилин! — восклицает он, увидев меня. — Слава богам, вы уже здесь! Сегодня же совещание, а я так и не видел отчёт за третий квартал!

Я улыбаюсь и встаю:

— Доброе утро, мистер Нормис. Отчёт уже у вас на столе, в синей папке, справа. Я вчера вечером его проверила.

Он облегчённо кивает и скрывается в своём кабинете. Через несколько минут у меня на столе моргает визор:

— Шерилин!! Зайдите!

Кабинет генерального — просторный, с огромным панорамным окном, из которого открывается вид на стеклянные небоскрёбы Дракарсиса. Мистер Нормис сидит за столом, перед ним веером разложены бумаги. Он тычет в них пальцем и смотрит на меня поверх стёкол очков:

— Там финансисты вконец рехнулись что ли? Почему расходы на вормисы выросли на двенадцать процентов, в то время как доходы только на семь! Семь, Шерилин!! Это что за безобразие?

— Я сначала тоже удивилась, — соглашаюсь и склоняюсь над столом, перебирая бумаги, чтобы найти нужный лист. — А потом просмотрела весь отчёт целиком. Взгляните здесь, в приложении. Некоторые доходы учтены отдельной строкой, потому что составитель отчёт разделил потоки. Одна часть прошла по старому тарифу, а вторая уже по новым. Если сложить их, то реальный прирост доходов составляет двадцать процентов. Если желаете, я могу прямо сейчас отредактировать данные и показать разницу наглядно.

Мистер Нормис озадаченно чешет затылок, а после отмахивается:

— Не нужно, Шерилин, это ведь не ваш отчёт, с финансистами я разберусь, главное, что мне теперь самому всё понятно.

Я улыбаюсь:

— Всегда рада помочь, мистер Нормис.

Возвращаюсь на своё место. В груди тепло. Пять лет назад, когда Кайдена наконец можно было оставлять с няней на несколько часов, я начала отчаянно искать работу.

Десятки отказов, холодные взгляды. Слово «непризнанная» хотя и не звучало вслух, но чувствовалось, будто оно выжжено у меня на лбу позорным клеймом. А потом мне улыбнулась удача — в «Арканум Индастриз» была вакансия в отдел общего делопроизводства.

Сначала я работала на первом этаже в большом общем отделе среди десятка других девушек. Мы принимали всю корреспонденцию, сортировали её и разносили по отделам, также занимались отправкой исходящих писем. Иногда кого-то из нас забирали наверх — в юридический, финансовый, отдел испытаний или какой-то другой. Должность секретаря при отделе считалась престижной. Все мечтали вырваться. Однажды освободилось место секретаря в юридическом отделе, и миссис Винж, суровая лазурная драконица, выбрала меня.

8.2

Мы с Мэридит растерянно переглядываемся и входим внутрь. Холл первого этажа гудит, словно растревоженный улей. Здесь не только сотрудники корпорации. Вдоль стен застыли военные в форме защитного цвета — неподвижные, словно истуканы.

Мэридит хватает меня за запястье, когда над нашими головами по громкой связи передают:

— Внимание! Всем сотрудникам «Арканум Индастриз» срочно проследовать в главный Зал для собраний. Повторяю, всем сотрудникам срочно проследовать в главный Зал для собраний.

В недоумении не только мы с Мэридит. Все вокруг переглядываются, шепчутся. Никто не понимает, что происходит. Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Мы с Мэридит вклиниваемся в людской поток, который движется по широким коридорам.

Зал для собраний уже битком. Кажется, здесь собралась вся корпорация. Ряды мягких кресел полностью заняты, люди толпятся в проходах и у стен. Зал просторный, с высокими потолками и рядами сидений перед небольшим возвышением с кафедрой, у основания которого застыли хмурые военные. В воздухе гудят голоса, висит запах чужих духов, кофе и лёгкой испарины. Душновато.

Мы с Мэридит не находим свободных мест и встаём позади всех, в толпе остальных, кому тоже не хватило кресел.

По залу вдруг прокатывается волна шепотков.

Мистер Нормис тяжело поднимается на небольшую сцену. Встаёт за кафедру. Его круглое лицо блестит от пота, пухлые щёки трясутся. Он явно не в своей тарелке – руки дрожат, а голос срывается на каждом втором слове.

— Уважаемые коллеги… — начинает он, откашливаясь. — В эти непростые времена, когда безопасность нашего города превыше всего, мы все должны помнить о своём гражданском долге.

Он делает короткую паузу, вытирает мокрый лоб платком и продолжает уже чуть тише, но всё ещё напряжённо:

– Все вы знаете, что печати слабеют, а прорывы случаются чаще. Отныне перед «Арканум Индастриз» встают новые задачи, и о них вам расскажу не я.

С этими словами мистер Нормис вскидывает руку куда-то в сторону, а я беззвучно ахаю.

Мир вокруг кружится в дикой карусели. Сердце колошматит под рёбрами, кровь шумит в ушах. Ноги становятся ватными, колени дрожат, и я впиваюсь пальцами в плечо Мэридит, чтобы не рухнуть.

Я ведь догадывалась, когда заметила машину. И всё равно оказалась не готова увидеть…

Виктор.

Это он.

Поднимается на сцену. Шаги уверенные и чёткие. Синий мундир сидит идеально, подчёркивая широкие плечи и военную выправку. Совсем не изменился за эти пять лет.

В глазах горит всё тот же хищный огонь, который я так хорошо помню. Он сухо благодарит мистера Нормиса и встаёт на его место за кафедрой. Зал наполняется гулом.

– Причём тут военный канцлер? – шипит мне на ухо Мэридит. – Что это значит?

– Не знаю, но явно ничего хорошего, – качаю головой, неотрывно глядя на Кроста.

Одного взгляда Виктора на присутствующих хватает, чтобы зал умолк. Становится тихо. Только тогда Виктор начинает говорить. Его голос звучит отчётливо, но негромко, как у человека, который привык – когда он говорит, все слушают.

— Приветствую, и сразу перейду к сути. Безопасность жителей Дракарсиса всегда составляла приоритет для меня и Магистериума, это основа процветания и благополучия города. Но военные заводы перегружены, их мощности уже не могут покрыть новые задачи, встающие перед городом, а именно – массовое производство защитных гражданских артефактов. По этой причине было принято решение перенести их производство на мощности «Арканум Индастриз».

Сказать, что все в шоке – ничего не сказать. Мы с Мэридит переглядываемся. Виктор продолжает:

– Обеспечить этот переход, наладить рабочие процессы и проконтролировать их выполнение поручено мне. С этого момента корпорация переходит под временное управление моего ведомства. Уже действующие рабочие процессы будут пересмотрены и оптимизированы. Всем сотрудникам следует быть готовыми к реструктуризации их отделов и корректировке должностных обязанностей с учётом новых реалий и приоритетов. Я буду рад поработать вместе с вами во имя Богов и ради общего блага Дракарсиса.

Он скользит взглядом по всем присутствующим, ни на ком не задерживаясь. До тех пор, пока не поворачивает голову в мою сторону.

Ровно за мгновение до того, как наши взгляды должны были бы встретиться я резко отворачиваюсь, прячу лицо за прядями волос и на плече у Мэридит. Сердце колотится сильно-сильно, будто бегу который по счёту уже километр.

– Эй, ты чего? – шепчет Мэридит. – Тебе нехорошо?

– Душно тут.

– Потерпи, думаю, скоро закончится, – она ободряюще сжимает мой локоть.

Несколько секунд спустя осторожно поворачиваю голову.

Виктор говорит что-то ещё — о сроках, о необходимости полной лояльности, но больше не смотрит в мою сторону. Из этого я делаю вывод, что он не заметил меня и не узнал. Пока не узнал.

– Я всё-таки пойду, – шепчу Мэридит на ухо и незаметно выскальзываю из зала, пока все ещё слушают военного канцлера.

Поднимаюсь в пустом лифте на свой этаж. Кабина мягко гудит, двери разъезжаются на моём этаже.