Другая семья военного канцлера дракона

1.

Шерилин.

Держу в руках большую картонную коробку с пышным красным бантом.

Только бы не уронить!

Внутри – нежный белый бисквит, пропитанный кремом из взбитых сливок и украшенный свежими ягодами.

С непривычки руки тянет, а каблуки то и дело застревают между камней брусчатки. Обычно я не доставляю заказы, но сегодня случилась накладка, поэтому в роли курьера – сама хозяйка кондитерской, то есть я.

Не жалуюсь, потому что заказ особенный – детский день рождения.

Подхожу к аккуратному двухэтажному домику из белого камня с кованым крыльцом, увитым плетистыми розами в милом респектабельном пригороде.

– Мама, смотри, какой торт! – едва переступаю порог, меня чуть не сносят две малышки в розовых платьях. – А папа приедет? А когда? Когда?

– Тише, бусинки! – из кухни показывается холёная длинноволосая блондинка в обтягивающем розовом платье. Мигом распознаю в ней золотую драконицу. – Конечно, ваш папа приедет, а теперь брысь и дайте тёте пройти! Ставьте сюда, и поскорее, у меня в духовке пирог!

А я застываю на месте и смотрю на огромный семейный портрет в прихожей. Картина маслом, на которой эта женщина, с дочками, и мой муж. Суровый военный канцлер дракон счастливо улыбается и держит на коленях малышек.

Чужая семейная идиллия. Безжалостная и беспощадная в своей правдивости.

А мне Виктор всегда говорил, что не любит детей…

Пол медленно уходит из-под ног.

— Эй, всё в порядке? — голос женщины звучит где-то очень далеко.

Я не отвечаю. Я смотрю на портрет, и в голове крутится только одно: «Как?»

Пальцы слабеют. Коробка с тортом выскальзывает из рук и падает на пол с глухим, влажным звуком. Упаковка рвётся. Белый крем расползается, пачкает пол, ягоды весело катятся в стороны.

— Ох… — блондинка всплескивает руками. — Вы что натворили? Как же наш праздник?

В звенящей тишине я опускаюсь на колени, дрожащими пальцами пытаюсь накрыть коробкой испорченный торт. Девочки сначала затихают, потом принимаются хныкать.

Дети. Дети ни при чём. Я испортила праздник…

Поднимаю на малышек затянутые солёной пеленой глаза:

— Не плачьте! Мы… мы привезём другой торт, лучше этого, — шепчу еле слышно. — В течение часа. Обещаю. С эксклюзивной начинкой «Голубое небо». Такого ещё ни у кого не было! Идёт?

– Угу, – девочки кивают. Уже не плачут.

– Поживее! – капризно поджимает губы блондинка. – А то устроили тут! И приберите за собой! Не кондитерская, а не пойми, что…

В ушах шумит. Кое-как собираю разъехавшиеся бисквиты, липкий крем, прячу всё это под развалившуюся коробку. Встаю, отступаю к двери, не отрывая взгляда от портрета.

— А папа скоро приедет? — вновь спрашивает девочка, та, что постарше. — Он обещал подарить мне куклу Сабрину!

— Раз обещал, значит, подарит, — отвечает блондинка. — Ваш папа всегда держит слово, он ведь военный канцлер.

Я разворачиваюсь и почти выбегаю из дома.

Сгружаю коробку с ошмётками торта в багажник мобиля. Кое-как вытираю салфетками руки от крема.

Сажусь за руль. Слёз нет. Я в странном ступоре.

1.1

Через сорок минут новый торт готов. Синий бисквит, который я пекла с надеждой и нежностью.

Безжалостно снимаю верхний слой крема.

Украшаю его заново нежным розовым крем-чизом, посыпаю маленькими золотыми звёздочками — специально для девочки, которой сегодня четыре.

Дзинькает, открываясь, дверь.

– Приве-е-ет! – Энвиса, моя подруга и, по совместительству, единственная помощница в кондитерской, переступает порог с двумя бумажными пакетами в руках. Увидев меня, замирает и хмурится. – Эй, всё в порядке?

Я мотаю головой:

– Нет. – Отвечаю тихо. – Не спрашивай, пожалуйста, просто сделай для меня кое-что. Отвези торт?

Домой возвращаюсь, когда уже начинает темнеть. На фоне того милого домика с детским смехом и розами, наш с Виктором собственный дом теперь кажется особенно пустынным и нежилым.

Как назло, сегодня мы ждём гостей. Будут сослуживцы мужа с супругами и свекровь, которая с радостью приметит все несовершенства приёма.

По глупой инерции упрямая гордость не позволяет доставить ей это удовольствие.

Переодеваюсь в вечернее изумрудное платье. Стоя перед зеркалом, наскоро обновляю причёску и макияж. Чуть щиплю бледные щёки.

Приглаживаю расчёской длинные рыжие волосы. Виктор всегда восхищался ими, говорил, что это оттенок, которым художники пишут осень – густой, медово‑оранжевый, с лёгкими вкраплениями красно‑коричневого. Как смесь охры и киновари — насыщенный, но не кричащий, благородный в своей простоте. Как у тыковки.

Интересно, с ней он такой же поэтичный? Сжимаю расчёску до побелевших костяшек.

Готовлю ужин. Обжариваю заранее замаринованные в травах стейки, ставлю в духовку картофель с розмарином. Острым ножом нарезаю огурцы, помидоры, авокадо, нежные ломтики слабосолёного лосося, всё это присыпаю ворохом рукколы и сбрызгиваю оливковым маслом.

Накладываю в тарталетки нежный крабовый салат. Ровными рядами ставлю на поднос разноцветные канапе. Скручиваю рулетики со шпинатом и белым сыром.

Сервирую стол.

Только после того, как всё готово, сажусь, складываю руки на коленях и жду.

Смотрю на бордовое молодое вино в графине. Очень кстати сейчас было бы затуманить мысли, но в моём положении – нельзя.

Вздох.

Снаружи раздаются голоса. Щёлкает, открываясь, дверь.

Первой входит Огнелия, матушка мужа.

Переступает порог так, будто это её дом, а не наш. Высокая, худая, с ровным срезом гладких пепельных волос ниже плеч, в чёрном бархатном платье до пола. Драконица с печатью хаоса.

Её взгляд мигом выцепляет меня. Скользит по мне — медленно, оценивающе, как по некачественному товару на рынке.

— Шерилин, дорогая, — голос её сладкий, но с лёгким кисловатым подтекстом. — Какой аромат. Ты опять весь день на кухне провела? Бедняжка. Так раскраснелась. Или это румяна некачественные?

Я улыбаюсь — ровно и вежливо.

— Добрый вечер, Огнелия. Проходите, пожалуйста.

За матушкой мужа входят двое сослуживцев Виктора — капитан Рейн с женой Лесандрой, драконицей с лазурной печатью, всегда в жемчугах и с идеальной причёской каштановых волос, и майор Торн с супругой Ниелой, золотой драконицей, та молчит почти всегда, но смотрит на всех загадочно.

Последним показывается Виктор, мой муж. Дракон с печатью хаоса

Задерживается на миг в дверях, смотрит лишь на меня. А я на него. Мир вокруг размазывается, как на замыленном снимке.

Уверенная улыбка наделённого властью дракона, военная выправка, короткая стрижка тёмных волос, синий мундир, расстёгнутый на верхнюю пуговицу.

Муж приближается.

— Шери, — произносит тихо, целуя меня в висок. — Ты прекрасна.

Рассеянно киваю, а сама думаю – он уже был в том домике с розами, или поедет туда после ужина? Я ведь просто не вынесу думать об этом на протяжении ужина и делать вид, будто всё хорошо!

Потому что всё плохо! Плохо! Плохо!

Делаю шаг, вставая у мужа поперёк дороги, смотрю на него снизу вверх, прошу тихо, но настойчиво:

– Надо поговорить.

Виктор хмурится:

– Сейчас?

– Да.

Вероятно, что-то в моём взгляде даёт ему понять, что дело серьёзное.

– Вот как? Ладно. Идём.

1.2

Он берёт меня за локоть и ведёт через прихожую в свой кабинет. Гости провожают нас заинтересованными взглядами. Разговоры стихают. Огнелия поднимает бровь. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая от внешнего мира.

Атмосфера внутри кабинета тяжёлая. Давит, как перед бурей. Тёмные стены, обшитые панелями из морёного дуба. Чёрное кожаное кресло. Массивный деревянный стол. Герб Дракарсиса на стене – хищный дракон в бронзовом круге.

Воздух густой, пропитанный запахом старой кожи, чернил и лёгкой примесью ментолового дыма — от сигар, которые Виктор курит иногда по ночам, размышляя над отчётами.

На столе — стопки документов, визор с мигающими сообщениями, и графин с виски.

Я отстраняюсь от руки мужа, сажусь на самый краешек гостевого стула. Виктор обходит стол и опускается в рабочее кресло. Смотрит на меня выжидающе.

— Ну? — произносит он спокойно, но в голосе слышится напряжение. — Что такое? Тяжёлый день?

В горле тугой ком и пекло, совсем как бескрайние пустыни за стенами Дракарсиса.

Секунда, две, три.

Поднимаю на мужа глаза и признаюсь:

– Я всё знаю.

Виктор приподнимает бровь надменно-лениво. Непонимающе.

И меня прорывает. Вываливаю ему всё.

Весь свой сегодняшний день. Милый домик в пригороде. Золотую драконицу. Двух малышек. Портрет со счастливой семейкой, как из рекламы йогурта.

Я ожидаю услышать что угодно.

Что это всё – ложь.

Чья-то дурацкая шутка. Глупый обман.

Но Виктор не отрицает.

– Да, я с ней сплю, и у нас двое детей, – спокойно заявляет военный канцлер дракон и мой муж, сидя за массивным столом в кабинете. – Но она лишь сосуд для потомства, а ты моя жена, Шери. Пусть и с изъяном, зато любимая.

С изъяном.

Я попала в потрясающий и пугающий мир Дракарсиса несколько лет назад из мира земного. После ночной смены в кофейне бежала на лекции в институт. Зелёная спортивная машина вылетела на тротуар из ниоткуда. Я зажмурилась, а глаза открыла уже в новом мире.

Как попаданку с иномирными знаниями, меня сразу определили в элитную военную академию, где я, увы, не преуспела и не обрела ни драконицы, ни печати Богов.

Таких, как я, здесь именуют непризнанными. Считается, что непризнанные не способны выносить и родить сильное дитя. Дети, рождённые непризнанной матерью, в будущем не получают печать Богов и не обретают дракона.

Меня это мало печалило, ведь, пусть и не получив силы, я обрела куда большее – истинную любовь. Виктор был самым блестящим старшекурсником. Ухаживал настойчиво. Я не сдавалась. Он был решителен и сделал предложение. Я сдалась.

Это была настоящая любовь, как в романах.

Пусть без печати Богов и пусть не драконица, ему всё равно нужна была только я!

Так мне казалось. До сегодняшнего дня.

Смотрю на мужа, которого не узнаю. Пять лет идеального брака. Я всегда мечтала о детях. Он – нет. А выходит, просто он не хотел их именно от меня…

Горькое осознание прошибает ядовитой догадкой, которую хочется немедленно прояснить.

– А если бы я забеременела? – лепечу упавшим голосом и касаюсь пока ещё плоского живота.

Дракон переводит грозовой взгляд с моего лица на живот и обратно. Произносит, не дрогнув:

– Исключено. Ты ведь понимаешь, тыковка, что мне не нужен дефектный приплод?

Дорогие читатели, приветствую нас с вами в новой истории!

Капаем в чаечек валерьяночки или пустырника, и готовимся к эмоциональным качелькам и виражам!

Спасибо, что вы снова со мной!

Чтобы не потерять, добавьте книгу в библиотеку. И спасибо за ваши звёздочки и комментарии, они делают автора счастливее, а продочки – объёмней и чаще.

Обнимаю, ваша Елена Солт.

На следующей страничке вас ждут визуалы.

Визуалы

Шерилин Крост (в девичестве Чейн)

Виктор Крост

2.

Шерилин.

Жестокие слова бьют наотмашь.

— Дефектный... — повторяю я шёпотом, и слово эхом отзывается в голове. Оно солёное на языке, как слёзы, которые я сглатываю. — Ты... ты назвал бы нашего ребёнка дефектным? Потому что я непризнанная? Слабая? Без печати?

Вскакиваю со стула от шокирующего возмущения, сжимаю руки в кулаки.

Виктор поднимает глаза к потолку, вздыхает — глубоко, устало, как будто я его утомила своими глупыми вопросами. Он поднимается медленно, обходит стол, подходит ко мне. Его присутствие заполняет пространство — высокий, властный, с этой военной выправкой, которая всегда заставляла меня чувствовать себя маленькой, защищённой.

Он останавливается вплотную ко мне, уверенно и не спрашивая вторгается в моё личное пространство, потому что – может.

Берёт меня за подбородок, поднимает моё лицо к своему. Пальцы тёплые, но хватка жёсткая — даже и пытаться не стоит выпутаться и отстраниться.

— Шерилин, — произносит он тихо, почти нежно, но в голосе слышатся грозовые оттенки. — Я люблю тебя. Только тебя. Ты — вся моя жизнь. Мой воздух. Каждое утро я просыпаюсь, поворачиваю голову и любуюсь тобой, пока ты спишь. Каждую ночь я занимаюсь с тобой любовью, и забываю обо всём том дерьме, которое творится за стеной и в мире. Каждый раз, когда я засыпаю, сжимая тебя в объятиях, вдыхая твой запах и лаская тебя, я радуюсь, потому что это лучшее, что со мной случалось. Ты даже не представляешь себе, насколько я тобой одержим, Шери. Как любой дракон – своим сокровищем. – Он наклоняется и зло цедит мне в самые губы. – Так какого хрена тебе этого мало?

Большой палец Виктора скользит по моей щеке — нежно, почти ласково.

Действительно, какого хрена! С ума сойти, он что, всерьёз рассчитывает задурить мне голову сладкими речами?

— Вот как? — усмехаюсь хрипло, встряхивая головой. — С непризнанной ты занимаешься любовью, а плодовитую золотую драконицу просто трахаешь? Так, получается? Удобно устроился, ничего не скажешь!!

Виктор опасно сужает глаза. Толкает меня вперёд, напирает, не оставляя пространства, вынуждает отступить и усесться прямо на его рабочий стол. Вклинивается у меня между ног, одним грубым рывком задирает платье, хватает меня за бёдра и грубо дёргает на себя. Вжимается каменным пахом мне между ног.

Наклоняется ближе, обдавая запахом терпкого одеколона, ментоловых сигар и его собственным:

– Звучит так, будто завидуешь. Хочешь, чтобы трахнул тебя?

– Нет! – упираюсь в его плечи в нелепой попытке оттолкнуть.

С таким же успехом я могла бы пытаться сдвинуть гранитную скалу.

Проклятый запах обволакивает дразнящим дурманящим облаком, превращает мысли в кисель, а тело заставляет млеть и откликаться.

Обычное дело, когда твоя драконица чувствует свою пару. Но у меня-то драконицы нет!

А значит, и нет никакого оправдания этой нездоровой зависимости от Виктора, которая началась ещё в академии, когда Крост стал моим первым и единственным мужчиной.

Виктор напирает сильнее, его бедра вдавливаются в мои, заставляя почувствовать твёрдую, пульсирующую длину сквозь ткань брюк. Он уже возбуждён, и это возбуждение передаётся и мне, как электрический разряд, несмотря на слёзы и ярость.

— Ты моя, Шери, — рычит он мне в ухо, голос хриплый и низкий. — Пора напомнить тебе это.

Его рука скользит под подол платья, грубо, без церемоний дёргает ткань до бёдер. Пальцы находят край трусиков, отодвигают их в сторону — резко, почти рвут. Я вздрагиваю, пытаюсь сжать ноги, но он сильнее втискивается между ними, не позволяя. Два пальца входят в меня без предупреждения — мокрые от моего собственного предательского желания. Виктор рычит мне в шею, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него.

— Смотри, какая ты мокрая, — шепчет он хрипло, двигая пальцами внутрь и наружу, медленно, мучительно. – Всегда такая готовая для меня. Даже когда злишься.

Я кусаю губу до крови, чтобы не застонать в ответ. Шея уже вся в красных пятнах от его зубов и губ — засосы пульсируют и горят.

Он вынимает пальцы — резко, и я тихо всхлипываю от внезапной пустоты. Следующая секунда — звук расстёгиваемой молнии.

— Скажи, что любишь меня, — требует он, голос срывается на рык. — Скажи, или я возьму тебя силой. Прямо здесь. На этом столе. Чтобы все слышали, как ты кричишь моё имя.

– Люблю тебя, – повторяю эхом, презирая себя за каждую букву.

Он входит одним толчком — резко, до конца. Я вскрикиваю — боль и удовольствие смешиваются, растягивают меня изнутри. Он большой, заполняет полностью, упирается в самую глубину. Замер на миг, давая привыкнуть, а потом начинает двигаться — жёстко, глубоко, без пощады. Каждый толчок выбивает воздух из лёгких, каждый выход заставляет меня цепляться за его плечи, чтобы не упасть.

— Чувствуешь, Шери? — хрипит он, ускоряясь. — Всё это — моё. Твоё тело, твои стоны, твои слёзы. Всё принадлежит мне.

Мои ноги обвивают его торс — я даже не замечаю, когда это произошло. Он вбивается сильнее, быстрее — стол скрипит под нами, бумаги падают на пол. Его рука пробирается под лиф, находит грудь, сжимает сосок через ткань — больно и сладко. Я задыхаюсь, голова запрокидывается, шея открыта для новых засосов. Он кусает — чувствительно, оставляя следы зубов, потом скользит языком, зализывая ссадины.