Другая земля

Другая земля

Другая земля.

С тех событий прошло уже почти тридцать лет. У меня седая голова, больные суставы и внуки, которые уткнулись в свои смартфоны. Но я до сих пор, закрывая глаза, вижу тот день так ясно, будто он был вчера.

Вот скажите, вы верите в сказку? Не спешите усмехаться и крутить пальцем у виска. Я тоже не верил. Я был советским офицером, членом КПСС, материалистом до мозга костей. Для меня небо было формулой подъемной силы, а земля, навигационными ориентирами. Но скажите мне, вы когда-нибудь видели сказку своими глазами? Не в кино, не в книжке с картинками, а вживую, через стекло кабины военно-транспортного самолета?

А вот я видел. И эта память, моё благословение и моё проклятие.

Я вспоминаю тот день, и память услужливо подсовывает не только картинку, но и запахи. Запах керосина, разогретого бетона, дешевых немецких сигарет и той особой, ни с чем не сравнимой затхлости, что живет в обшивке старых военно-транспортных бортов. Было 15 мая 1994 года. Гросс-Дёльн, Германия. Аэродром, который мы покидали, казался вымершим гигантом, с которого сдирали мясо, оставляя лишь голые кости бетонки.

Наш Ил-76 МД, бортовой «780-й», стоял на стоянке, тяжело просев на шасси. Мы были перегружены. Это знали все, но в слух не произносили. Официально, вывозим имущество полка и личный состав. Неофициально, в грузовой кабине, зажатые между контейнерами с ЗИПами и парашютными укладками, стояли чьи-то «Мерседесы» и «Опели», купленные за бесценок, коробки с видеомагнитофонами, сервизы и, кажется, даже пианино замполита. Мы вывозили всё, что могли унести, словно мародеры, покидающие богатый дом перед пожаром.

Экипаж, шестеро усталых мужиков, которым осточертела неопределенность. Я, Александр «Саныч» Волков, командир корабля. Справа от меня, помощник командира (второй пилот) Витя Пчёлкин, молодой, злой на жизнь, вечно с красными от недосыпа глазами. В «аквариуме», стеклянной кабине внизу, возился с картами штурман Петров, наш «мозг», способный проложить курс даже по пачке «Беломора». За спиной, у пульта с бесконечными циферблатами, царствовал бортинженер Сергеев, человек-флегма. Бортрадист Токарев и борттехник Сидоров, отвечающий за погрузку и десантное оборудование, уже заканчивали проверку герметизации люков.

— Саныч, центровка предельная, но в допуске.

Голос Сидорова в интеркоме звучал с характерным треском.

— Если тот полкан ещё хоть ящик тушенки притащит, мы от полосы не оторвемся. Будем до самого Берлина бетон шлифовать.

— Принял, Петрович. Гнать всех в шею. Люки задраить, — скомандовал я, щелкая тумблерами проверки систем.

В кабине стоял привычный гул преобразователей. Стрелки приборов дрогнули и ожили.

— Экипаж, карта контрольных проверок перед запуском.

Мой голос звучал спокойно, хотя на душе скребли кошки. Возвращение в Ростов-на-Дону не сулило ничего, кроме нищеты, разборок и вида на разруху. Здесь мы были чужими, там станем «нахлебниками».

— Запуск первого, — доложил Сергеев.

Свист турбины перерос в мощный, низкочастотный вой, от которого мелко завибрировал пол под ногами. Ил-76 просыпался. Огромная, надежная машина, рабочая лошадка умирающей империи. В грузовой кабине, на откидных сиденьях вдоль бортов, притихли пассажиры, офицер с женой и детьми. Они сидели на узлах, укутанные в куртки, глядя на тусклый свет плафонов. Для них этот гул был звуком надежды, для нас, просто работой.

Набрав высоту, мы оказались в открытом небе. Погода была отличной, видимость хорошая. Я, как командир корабля, внимательно следил за показаниями приборов и работой двигателей. Всё шло штатно, как и предполагалось изначально. Мы болтали друг с другом на различные темы.

— Проклятый «меченый»… — процедил сквозь зубы Пчёлкин, с ненавистью глядя на проплывающие внизу немецкие аккуратные домики. — Иуда. Продал страну за красивые улыбки Тэтчер и похлопывание по плечу от Рейгана. Подвесить бы его за одно место на кремлевской стене, чтобы вороны клевали…

В кабине повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гулом турбин. Тема была больной, как открытая рана. Мы, элита Военно-Воздушных сил, чувствовали себя не победителями, возвращающимися домой, а побитыми псами, которых хозяин выгнал из будки на мороз.

— Ты думаешь, Ельцин лучше? — горько усмехнулся Токарев. — Один начал, другой продолжил. А в итоге — общее горе. Страну, которую боялся весь мир, сейчас по кускам растаскивают. И мы, элита, везе́м в трюмах не знамя победы, а чьи-то «Мерседесы» и сервизы. Позорище.

— Отставить политзанятия, — буркнул я, хотя у самого внутри всё кипело.

Перед моим мысленным взором встал наш гарнизон. Три года жизни. Место стабильности, который мы сейчас бросали. Мы уходили не просто из Германии. Мы уходили из Истории. Нас вышвыривали спешно, унизительно. Офицеры грузили скарб в контейнеры, жены плакали, понимая, что едут в никуда. Там, на Родине, нас никто не ждал. Там царили бандитизм, рэкет, пустые прилавки и ваучеры, которыми можно было только подтереться.

Союз нерушимый… Какой там, к черту, нерушимый. Расыпался карточный домик.

— А ведь какая страна была, Саныч, — вдруг тихо, с надрывом сказал штурман Петров, откладывая линейку. — Мы полмира держали. Нас боялись и уважали. А теперь? «Вывод войск». Это не вывод, это бегство. Мы сдаем позиции без боя. Наши отцы Берлин брали, кровью умывались, а эти двое… Один пятнистый демагог начал перестройку, которая переросла в перестрелку, а второй, «царь Борис», подписал приговор в Беловежской пуще. Три мужика собрались, сообразили на троих и расчерк росчерком пера убили Империю. Предатели. Оба предатели. Гореть им в аду вечно.

— В Ростове говорят, зарплату задерживают по три месяца, — подлил масла в огонь бортинженер. — Пайки не выдают. Керосина нет. Станем сидеть на бетоне, самолеты ржаветь будут, а мы, спиваться.

— Зато демократия, — сплюнул Пчёлкин. — Свобода, блдь. Свобода сдохнуть под забором.

Я сжал штурвал так, что побелели костяшки. Злость душила. Злость на политиков, на генералов-лизоблюдов, на собственное бессилие. Мы были воинами, у нас в руках была грозная боевая машина, но мы ничего не могли изменить. Мы просто выполняли приказ. Везли барахло и сломанные судьбы на восток, оставляя за спиной Европу, которая смотрела нам вслед с презрительным облегчением.