Другому Отдана...

Глава 1

Глава 2

Глава 5. Игра по правилам

Следующие два дня тянулись словно патока. Филипп играл свою роль безупречно: он был остроумен за ужином, внимателен к леди Уитмор, терпелив к скучным рассказам соседей. Он даже сумел незаметно изучить расположение комнат в восточном крыле, где находился кабинет лорда Эшби.

Но каждую ночь он лежал с открытыми глазами и видел перед собой дверь, которая закрылась за ней.

Он видел её мельком: в парке, когда она читала в тени дуба; в холле, когда она проходила с корзиной цветов. Она всегда опускала глаза, приседала в почтительном реверансе и исчезала. Немая, как рыба. Далекая, как звезда.

Это хорошо, — врал он себе. — Так и должно быть. Она невеста герцога. А я вор. Наши дороги не должны пересекаться.

Но внутри что-то рвалось наружу. Ему нужно было услышать её голос. Не тот, оброненный в гостиной в первый день, а обращённый к нему.

Случай представился на третий день.

---

Глава 6. Её голос

Утро выдалось серым, но душным. Филипп бесцельно брёл по дорожке парка, прокручивая в голове план на вечер (сегодня он попытается попасть в кабинет), как вдруг увидел её.

Она сидела у пруда, босая, упиревшись об ствол дерево. Лодка была привязана к мосткам. Она просто сидела и смотрела на воду, а порой на книгу.

Глава 3

Глава 8. Гость

Вечер выдался на редкость неудачным.

Лорд Эшби, вопреки обыкновению, не уехал к соседям, а остался в поместье и до полуночи просидел в своём кабинете, куря сигару и перебирая бумаги. Филипп из своей комнаты видел полоску света под дверью и понимал: сегодня не выйдет.

Он метался по комнате, как зверь в клетке. Мысли о ней не отпускали. Разговор у пруда стоял перед глазами, её голос звучал в ушах набатом. Он должен был её увидеть. Просто увидеть. Убедиться, что ему не приснилось, что она действительно смотрела на него так, будто он был чем-то большим, чем вор и самозванец.

Когда часы пробили половину второго, Филипп не выдержал. Он вышел в коридор, надеясь, что ночная прохлада и бесцельная прогулка по галереям приведут его в чувство.

Он шёл тихо, крадучись, как учили когда-то давно, в другой жизни. Поместье спало. Только где-то внизу скрипела половица под ногой засыпающего лакея.

На втором этаже, в восточном крыле, где располагались гостевые комнаты, Филипп услышал шаги. Кто-то поднимался по чёрной лестнице. Он узнал тяжёлую поступь миссис Хадсон, экономки — женщины въедливой и подозрительной, которая уже дважды косилась на него за ужином.

Только не это.

Если она застанет его здесь, вдали от его спальни, в час ночи, вопросов не оберётся. Леди Уитмор тут же доложат. А леди Уитмор и так смотрит на него слишком внимательно.

Филипп метнулся к первой попавшейся двери. Ручка поддалась легко. Он скользнул внутрь, беззвучно прикрыл створку и прижался спиной к стене, прислушиваясь.

Шаги экономки прогрохотали мимо, затихая вдали.

Филипп выдохнул и только тогда начал понимать, где находится.

Комната была залита лунным светом. Он лился из высокого окна, не занавешенного шторами, и рисовал на полу серебряные дорожки. В углу стоял туалетный столик с разбросанными гребешками и флаконами. На спинке стула висело белое платье.

То самое платье.

Сердце Филиппа рухнуло в пропасть.

Он ошибся комнатой.

---

Прежде чем он успел развернуться и исчезнуть, прежде чем страх разоблачения сменился ужасом от вторжения, он увидел её.

Кровать стояла в нише, и лунный свет падал прямо на неё, высвечивая каждую линию, каждый изгиб с безжалостной ясностью.

Амелия спала.

Но дело было не в том, что она спала. Дело было в том, как она спала.

Жара последних дней сделала своё дело. Одеяло сбилось на пол. Простыня запуталась в ногах, не прикрывая ничего. И на ней была только сорочка.

Филипп застыл, вдавленный в стену невидимой силой.

Сорочка была тонкой. Тоньше паутины, тоньше утреннего тумана. Лунный свет, этот предательский серебряный свет, не скрывал, а подчёркивал. Он обтекал её тело, просачивался сквозь тончайший батист, делая ткань почти прозрачной.

Он видел всё.

Линию плеча, плавно переходящую в изгиб шеи. Тень под ключицей. Тяжёлую, сладкую тяжесть её груди, вздымающейся во сне, — тёмные круги сосков проступали сквозь ткань, и у Филиппа пересохло во рту. Талия, которую можно было обхватить пальцами. Округлость бедра, уходящая в тень простыни. Длинные, чуть раздвинутые во сне ноги, гладкие, как мрамор.

Она была прекрасна. Не той отстранённой, ангельской красотой, которую он видел при свете дня. А красотой живой, тёплой, настоящей. Красотой женщины, которая не знает, что на неё смотрят.

Филипп забыл, как дышать.

Каждая секунда длилась вечность. Он должен был уйти. Он обязан был уйти. Ещё мгновение — и он переступит черту, за которой нет возврата.

Но он не мог.

Он смотрел, как вздымается её грудь, как чуть подрагивают ресницы во сне, как губы приоткрыты, будто она шепчет чьё-то имя во сне. Его имя? Боже, он сходит с ума.

Внизу живота вспыхнул жар, обжигающий, требовательный. Филипп зажмурился, приказывая себе успокоиться, но перед глазами всё равно стояло это видение: лунный свет, батист и её тело, открытое ему, словно подарок, которого он не заслуживал.

---

Она пошевелилась.

Филипп вжался в стену, молясь всем богам, которых не чтил, чтобы она не открыла глаза. Но было поздно.

Амелия медленно повернула голову на подушке, и её ресницы дрогнули. Она открыла глаза.

И увидела его.

Секунду она смотрела на него, ещё не проснувшись, не понимая, кто стоит в её комнате, залитый лунным светом. Потом её взгляд прояснился, сфокусировался на его лице — и вместо крика, который должен был разбудить всё поместье, случилось то, чего Филипп не ожидал.

Она замерла.

И в этой замершей тишине она тоже увидела себя его глазами. Опустила взгляд вниз, на свою сорочку, на то, как лунный свет делает её почти голой перед ним. Румянец — медленный, мучительный, прекрасный — пополз от шеи вверх, заливая щёки, касаясь висков.

Она не закричала.

Она медленно, очень медленно, натянула край простыни на грудь, прикрывая то, что он уже успел увидеть. И подняла на него глаза.

В них не было гнева. Был стыд, была мольба — и что-то ещё. Что-то, от чего у Филиппа оборвалось сердце. Тот же самый свет, что он видел у пруда. Только теперь в нём прибавилось отчаяния.

Она не проронила ни звука.

Филипп шагнул к двери, нащупывая ручку за спиной. Он должен был уйти. Сейчас. Сию секунду.

— Простите, — выдохнул он одними губами, беззвучно, молясь, чтобы она прочитала это в его глазах. — Я не... я ошибся...

Она молчала, только сильнее прижимала простыню к груди, и этот жест защищал её меньше всего на свете. Потому что они оба знали: то, что случилось в эту секунду, уже не защитить простынёй.

Филипп вышел.

Дверь закрылась почти беззвучно. Он стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и чувствовал, как колотится сердце где-то в горле.

Он видел её. Всю.

И она видела, что он видел.

Обратного пути не было.