Два неодеквата на сто квадратов

Пролог

24 декабря 2025 года

«Ну, вот и я докатилась до того, чтобы начать вести дневник. Но все же я считаю, что лучше начать делать это на бумажных страницах, а не на физиономии некоторых индивидов. Ведь еще вчера я была нормальной уравновешенной девушкой, а уже сегодня чувствую себя настоящим потрошителем, готовым пойти и расчленить этого, даже язык не поворачивается назвать его человеком… Да, дорогой мой дневник, вот такая у тебя кровожадная хозяйка. А все почему? Чувствую, что очень нужно мне выплеснуть все это из себя, иначе взорвусь…»

Глава 1

23 декабря 2020 года. Где-то над Атлантикой.

Кирилл Орлов прижал лоб к холодному иллюминатору. Внизу, под крылом «Боинга», простиралась бесконечная, колышущаяся мгла облаков, подсвеченная луной. Последние два года его жизни уплотнились в папку с документами в багажном отделении и в ноутбуке под сиденьем. Два года калифорнийского солнца, выжженных холмов, запаха эвкалипта и океанского бриза, врывающегося в открытые окна его лофта в Санта-Монике. Два года бегства.

Он не сбегал. Он уезжал. Развиваться. Перенимать опыт. Строить карьеру. Так он объяснял это отцу по звонку раз в неделю, матери — в еженедельных емейлах с фотографиями. Так он внушал себе, засыпая под непривычный гул большого города, а не под убаюкивающий шепот берез за окном загородного дома.

Но в тишине, вот такой, на высоте десяти тысяч метров, когда даже шум двигателей превращался в белый шум, правда вылезала наружу, холодная и неумолимая. Он бежал. От призраков. От воспоминаний, которые пахли не океаном, а дешевым парфюмом Алины и предательским блеском в глазах лучшего друга, Дмитрия. От ощущения, что все, чем он гордился — статус в университете, начинающийся бизнес, любовь красивой девушки — оказалось карточным домиком, который рухнул от одного неверного дуновения. Он сбежал, оставив отцу разгребать последствия того провального совместного проекта, в который они вложились втроем: он, отец и Дмитрий. Отец вытащил его, как всегда. Но цена была — молчаливое разочарование в глазах человека, который всегда верил, что его сын сильнее.

И вот теперь он летел обратно. Не потому, что исцелился. А потому, что у отца «здоровье пошатнулось». И потому, что фраза «кому я все это оставлю?» прозвучала не как вопрос, а как приговор. Он был единственным сыном. Долг, накрывший его с головой, был гуще и липче самого плотного смога над Лос-Анджелесом.

Самолет тряхнуло в воздушной яме. Кирилл закрыл глаза. За два года он отвык от русской зимы. От этого специфического, пробирающего до мурашек в душе холода, который ждал его за иллюминатором. В Шереметьево было минус пятнадцать. В Санта-Монике сейчас +22, и Найджел из соседнего дома наверняка жарит на гриле стейки, заливая их крафтовым пивом.

«Добро пожаловать домой, Кирилл», — мысленно произнес он с горькой усмешкой.

***

То, что его ждало в Шереметьево, превзошло все его самые пессимистичные ожидания. Мороз ударил в лицо, как пощечина, едва он переступил порог терминала. Воздух был густым, колючим, обжигал легкие. Он судорожно поднял воротник кашемирового пальто — последней импульсивной покупки в Rodeo Drive, которая сейчас казалась смешной и беспомощной. За ним тянулся единственный, но внушительный чемодан — вся его американская жизнь в сжатом виде.

Такси он поймал быстро. Машина пахла старым табаком, дешевым освежителем «Хвоя» и чем-то кислым. Водитель, мужик лет пятидесяти с лицом, словно высеченным из гранита, бросил на него оценивающий взгляд в зеркало.

— Куда?

— «Парк Легенд», на Садовом кольце, — ответил Кирилл, стараясь говорить без акцента, который он мог невольно подхватить.

— О, пафосненько, — фыркнул водитель и резко тронулся с места, подрезая какую-то «Тойоту».

Москва проносилась за окном. Она не изменилась. Или изменилась, но в худшую сторону. Больше рекламы, больше ярких, кричащих билбордов, больше пробок. Серые, заснеженные крыши, грязные сугробы на обочинах, спешащие, озабоченные люди. Гигантские елки на площадях, увешанные мишурой и шарами, выглядели неуместно-театрально, как бутафорские декорации к празднику, в который уже никто не верил.

Он чувствовал, как внутри него нарастает волна тоски. Не ностальгии — нет. А именно тоски. Тоски по простору, по другому ритму, по ощущению, что ты можешь быть кем угодно, а не только сыном своего отца, не только парнем, которого обманули, не только беглецом.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от отца: «Встретим?» Кирилл быстро ответил: «Не надо, сам доеду. Спасибо». Он не мог видеть отца сейчас. Не мог выдержать его взгляда, в котором будет читаться: «Ну что, сдался? Вернулся?».

Через полтора часа, которые показались вечностью, такси свернуло в знакомый, отделанный гранитом въезд в жилой комплекс «Парк Легенд». Отец купил ему эту квартиру на последнем курсе университета. «Инвестиция в будущее, сынок. И чтоб под боком был». Тогда Кирилл был на седьмом небе. Теперь вид этих окон, темных и безжизненных, вызывал лишь тяжесть в груди.

Подъезд был тих и безлюден. Дорогой ремонт, мрамор, зеркала, запах чистоты. Он вздохнул с некоторым облегчением. Здесь, в этой капсуле благополучия, можно было попытаться отгородиться от внешнего мира. Хотя бы на время.

Лифт бесшумно поднял его на восемнадцатый этаж. Двери открылись. И тут его спокойствие было грубо нарушено.

Из квартиры прямо напротив, с номером 182, вылетело нечто. Не человек — комок цвета и движения. Огромный розовый пуховик, шапка с помпоном, гигантский шарф, закрывающий все лицо, кроме глаз, широко раскрытых от испуга. Это существо, не глядя, пронеслось мимо, чуть не сбив его с ног, прошипело что-то нечленораздельное и юркнуло в лифт, створки которого мгновенно сомкнулись, унося этот вихрь вниз.

Кирилл замер, ошеломленный. «Что за…» Он покачал головой. «Весело, однако». Соседи. Он почти забыл, что это такое. В Америке у него были соседи, но их присутствие ограничивалось вежливыми кивками у почтовых ящиков.

Он открыл дверь в свою квартиру, 181. И обалдел.

Чистота. Не просто чистота. Стерильность операционной. Паркет блестел, как зеркало. В воздухе витал едва уловимый запах лимона и свежего белья. Все было расставлено по линеечке. Мать. Конечно. Она не просто «наводила марафет». Она совершила ритуал очищения. Он представил, как она, в своих белых перчатках, с особым рвением вытирала пыль с полок, которые и так не знали пыли. Ее любовь всегда была тотальной. И немного удушающей.

Глава 2

Дневник Анастасии. 25 декабря, 10:00.

Дорогой дневник! Мой глаз уже дергается на нервной почве. Только десять утра, а я уже готова прикопать этого неандертальца в ближайшей лесополосе. Он закатил вечеринку. Вечером в пятницу! Ну да, у всех праздник, а у меня — личный ад. Но все по порядку. Наша война обретает новые, изощренные формы.

После ночного «приветствия» я пролежала до рассвета, прислушиваясь к тишине за стеной. Она была зловещей. Как затишье перед бурей. Когда за окном занялся серый зимний рассвет, я наконец провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где зеленые глаза преследовали меня сквозь дымку кошмара.

Я проснулась от собственного вздрагивания. В квартире было тихо. Слишком тихо. Я встала, на цыпочках подошла к стене, приложила к ней ладонь. Холодный гипсокартон ничего не рассказал. Может, он ушел? Или выдохся? Не веря в такую удачу, я начала свой день.

Кофе не лез. Мысли путались. Я пыталась заниматься привычными утренними ритуалами: йогой, планированием дня, но каждый скрип пола заставлял меня вздрагивать. Я превращалась в нервную, заведенную зверушку в клетке собственной квартиры. Это было унизительно.

Потом, примерно в полдень, я услышала хлопок соседской двери. Рывком отдернув кухонную занавеску, я успела увидеть его. Он выходил из подъезда, закутанный в длинную черную дубленку, которая сидела на нем с небрежной, дорогой элегантностью. На голове — темная шапка-бини. Он что-то сказал швейцару, и тот, подобострастно улыбаясь, кивнул. «Деньгами, что ли, взял?» — ядовито подумала я. Он сел в припаркованный у парадного темный Mercedes G-класса, и через мгновение мощный автомобиль бесшумно тронулся с места, растворившись в потоке машин на заснеженной улице.

Облегчение, хлынувшее на меня, было сладким и предательским. Враг отступил. Но он не был побежден. Я чувствовала это каждой клеточкой. Эта передышка была не милостью, а тактической паузой.

Весь день я провела в странном состоянии подвешенности. Разбирала коробки с книгами, расставляла их на полках, но мысли постоянно улетали за стену. Кто он? Почему живет один? Почему такой… взрывной? И почему, черт возьми, я до сих пор помню каждую деталь его лица, каждую каплю воды на его груди? Я злилась на себя за эту навязчивую картинку. Злилась на него — за то, что ворвался в мою жизнь не просто как шумный сосед, а как персонаж, не вписывающийся ни в какие рамки.

К вечеру злость перебродила в нечто иное. В желание доказать. Не ему — себе. Что я не трусливая «истеричка», а взрослая женщина, способная решить конфликт цивилизованно. Идея пришла сама собой — тортик. Мирная инициатива. Я представляла, как мы спокойно беседуем за чашкой чая, я излагаю разумные аргументы о режиме тишины, он, немного смущенный, соглашается. Идиллическая картинка.

Дура. Наивная, розовощекая дура.

Кондитерская на первом этаже нашего же комплекса пахла ванилью и грехом. Я выбрала «Наполеон» — классику, не вызывающую подозрений. Девушка за прилавком упаковала его в изящную коробку с шелковой лентой. «Для важного человека?» — лукаво спросила она. «Для соседа», — буркнула я, чувствуя, как краснею.

И вот, с этим орудием дипломатии в руках, я стояла у его двери. Сердце колотилось так, будто я собиралась не на переговоры, а на подвиг. Я глубоко вдохнула, представила себе его злое, небритое лицо, и… нажала на звонок.

Тишина в ответ была громче любого звука.

Я нажала еще раз, короче. Ничего.

Третья попытка была уже от отчаяния. Я прижала палец к кнопке и не отпускала. Пронзительная, навязчивая, унизительная трель оглушала всю лестничную клетку. В этот момент я уже не хотела мира. Я хотела его выманить. Хотела увидеть, как он, сонный и злой, появится на пороге. Хотела доказать, что я не боюсь.

Дверь распахнулась настолько резко, что от воздушной волны качнулась моя челка.

И он появился.

Не сонный. Не в мятом халате. Он был мокрый. С только что вымытой головы стекала вода, и он стоял в одном белом банном полотенце, низко обернутом вокруг бедер. Его кожа, загорелая даже зимой, блестела под светом люстры в прихожей. Мускулатура плеч, груди, пресса была не качковской, а естественной, мощной, как у пловца или альпиниста. По левой стороне груди тянулась цепочка с небольшим серебристым кулоном в виде абстрактного знака. Вода стекала по этим рельефам, и мой мозг, воспитанный на приличных романах и строгом отце, на секунду отключился, захлестнутый чисто животным впечатлением. Он был… нереальным. Как иллюстрация из запретного журнала, сошедшая со страницы, чтобы терроризировать меня.

Мне потребовалось усилие, чтобы оторвать взгляд от его торса. Лицо. Оно было еще опаснее. Влажные, темные ресницы оттеняли зеленые глаза — сейчас они были не адски-пылающими, как ночью, а спокойными, изучающими, с легкой насмешкой в глубине. Он оценил меня медленным, всевидящим взглядом: мои взъерошенные от нервов волосы, широко раскрытые глаза, офисную блузку, которую я так и не успела сменить, юбку-карандаш, каблуки. Его взгляд был таким откровенным, таким мужским, что у меня по спине побежали мурашки — от ярости и от чего-то еще, стыдного и горячего.

— Ну, приветствую, — произнес он наконец. Голос был низким, бархатным, с легкой, едва уловимой хрипотцой. — Снова в гости? Уже без тяжелой артиллерии? — Он кивнул на коробку в моих руках. Уголки его губ дрогнули. — Или это троянский конь? Внутри греки с сковородками?

Я открыла рот, и из него вырвался лишь странный звук, похожий на поперхнувшегося голубя. Я сглотнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

— Я… я пришла поговорить. О вчерашнем. Цивилизованно.

— Цивилизованно? — Он приподнял одну бровь. Капля воды скатилась с нее. — После сковородного десанта? Смелый ход. Заходи, что ли. Только недолго, я не одет для долгих дискуссий. — Он отступил, жестом приглашая внутрь.

Я замерла. Войти? В логово зверя? Одной?

— Я… тут постою, — выдавила я.

— Трусовато, — констатировал он, и в его глазах вспыхнула искорка. — Боишься, что я в полотенце тебя соблазню? Не волнуйся, на вкусных тортиках я не помешан. Только на кремовых.

Глава 3

Дневник Анастасии. 26 декабря, 09:00.

Дорогой дневник! Если вчера я была готова его прикопать, то сегодня — асфальтировать и построить над ним автостоянку. Вчерашний вечер у Кате прошел в тумане. Я смеялась над ее шутками, пила вино, но слышала только эхо той дурацкой музыки и его наглый смех: «Сладких снов, соседка!». Как будто он знал, что я сбегаю. Что он выиграл.

Катя, конечно, в курсе моей «войны». Она предложила десяток планов мести: от подсыпания слабительного в дверь (негуманно) до знакомства с «крутым парнем», который «объяснит ему, как шуметь». Последнее прозвучало особенно жалко. Мне не нужен защитник. Мне нужно, чтобы этот ублюдок исчез или научился вести себя как цивилизованный человек. Хотя второе кажется все более фантастическим.

Я вернулась домой под утро. В подъезде пахло сигаретным дымом и дорогим парфюмом — явные следы его вечеринки. На моем коврике лежал смятый бумажный стаканчик. Я пнула его в сторону его двери с таким чувством, будто пинаю его самого. В квартире царила звенящая, подозрительная тишина. Я прислушивалась, стоя в прихожей, как партизан на вражеской территории. Ни музыки, ни шагов, ни того противного смеха. Может, он спит мертвым сном после гулянки? Или, может, уехал с одной из своих длинноногих подружек?

Последняя мысль вызвала необъяснимый приступ раздражения. Не ревности, конечно. Просто… несправедливости. Он устраивает ад, а потом спокойно уезжает развлекаться, а я тут, как дура, хожу по опустошенной квартире и прислушиваюсь к тишине, которую сама же так жаждала.

Я провела утро, пытаясь наверстать упущенное из-за переезда: разбирала последние коробки с книгами, расставляла фотографии в рамки. Но руки не слушались, мысли путались. Я то и дело подходила к стене, разделяющей наши спальни, и прикладывала к ней ладонь, будто пытаясь уловить вибрации, узнать, что там. Молчание было гнетущим. Это была тишина перед бурей, я чувствовала это костями.

И я не ошиблась.

12:05. Первый удар перфоратора прозвучал не как случайный звук. Он был точечным, прицельным. БУМ. Прямо за стеной, где висела моя новая картина с березовой рощей. БУМ. Пауза. БУМ. Это была не работа, это был ритуал. Издевательство.

Я застыла посреди гостиной с полкой в руках. Кровь ударила в виски. «Нет, — прошептала я. — Только не это. Не сегодня».

Я подошла к стене, прижалась к ней лбом. Слышно было не только сверление, но и его насвистывание. Ту же мелодию, что и в первую ночь. Он делал это нарочно. Стопроцентно нарочно. Это была ответная акция на мой уход к подруге. Месть за то, что я не осталась слушать его вечеринку до конца.

БУМ. БУМ. БУМ.

Каждый удар отдавался в моих зубах. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Мне хотелось кричать. Но кричать в пустую квартиру было еще унизительнее. Тогда я вспомнила о своем верном оружии. Чугунная сковорода лежала на кухонном столе, как будто ждала своего часа.

Я взяла ее. Вес успокаивал. Я прошла в спальню, к тому самому месту, откуда доносился звук. Подняла сковороду.

БУМ — со стороны соседа.

БАМ — мой ответный удар сковородой по стене. Звонкий, металлический, удовлетворяющий.

Сверление на секунду затихло. Я почти представила его удивленное лицо. Потом оно возобновилось, но уже с другой интонацией — более яростной, учащенной. Бум-бум-бум-БУМ!

Я отвечала ударом на удар. Мы вели дуэль. Немой диалог агрессии. Это было абсурдно, по-детски, но чертовски эффективно для сброса напряжения. С каждой моей «репликой» я чувствовала, как кипящая внутри лава гнева немного остывает, превращаясь в холодную, целеустремленную злость.

И вот, после очередной паузы с его стороны, раздался не звук дрели, а глухой, ритмичный стук. Тук-тук-тук-ТУК. Потом еще. И еще.

Я прислонила ухо к стене, не веря своим ушам. Это был… мяч. Футбольный или баскетбольный. Он бил им о стену. Ритмично, методично, с чувством. Буд-буд-буд-БАМ. Пауза. Буд-буд-буд-БАМ.

Это было уже за гранью. Это был высший пилотаж соседского троллинга. Я закатила глаза к потолку, и вдруг меня прорвало. Не злость, а истерический смех. Я смеялась, стоя у стены, сжимая в руках сковородку, а в уши били удары мяча. Это было так нелепо, так гротескно, что злиться дальше было бессмысленно. Мой враг был не просто хамом. Он был артистом. Художником по части доведения до белого каления.

Я перестала отвечать. Просто стояла и слушала эту дурацкую, навязчивую дробь. И слушая, ловила себя на странной мысли: сколько же в нем энергии? И куда он ее девает, кроме как на терроризирование меня? Где он работает? Есть ли у него друзья, кроме тех полупьяных приятелей? Что он думает, когда остается один в тишине, которую так яростно нарушает?

Удары мяча продолжались ровно час и сорок три минуты (я засекла). Потом наступила тишина. Окончательная, усталая. Я подумала, что он, наверное, вымотался. Лег на диван. Заснул. И в этот момент сквозь стену донесся новый звук.

Кашель.

Сначала это было простое покашливание. Потом — глубже. Потом — приступ, который не стихал. Звук был влажным, раздирающим, по-настоящему болезненным. В нем не было ни капли наигранности. Это был звук страдающего тела.

Вся моя ярость мгновенно схлынула, уступив место холодной, рациональной тревоге. Это был уже не враг. Это был человек, который, судя по всему, серьезно болен. И он один.

«Служит ему право», — промелькнуло в голове старое, злое. Пусть помучается. Пусть почувствует, каково это — когда твое личное пространство атакует что-то неподконтрольное и болезненное.

Но я не могла. Не потому что я святая. А потому что я знала — если с ним что-то случится, и я ничего не предприму, это останется со мной навсегда. Даже если он подонок. Даже если он заслужил. Кроме того, где-то на задворках сознания шевелилась противная, правдивая мысль: а что, если именно поэтому он такой злой? Что, если он просто несчастен?

Я долго стояла у стены, слушая, как кашель разрывает его изнутри. Потом, с чувством обреченности, пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами — синяки от недосыпа. «Ты собираешься идти к нему, — сказала я своему отражению. — К тому, кто тебя ненавидит. К тортику в лицо. Ты идиотка».

Глава 4

Дневник Анастасии. 27 декабря, 20:00.

Дорогой дневник!

Твоя хозяйка – дура набитая. Констатация факта. Забыть ключи в квартире, захлопнуть дверь и оказаться в подъезде в тридцатиградусный мороз в одном легком кашемировом свитере – это уже не уровень, это высший пилотаж идиотизма. Или отчаяния, которое отшибает все инстинкты самосохранения.

После вчерашнего… после той ночи на его диване, после его руки на моей талии, мой мозг превратился в подобие взболтанного яйца. Я как зомби просидела весь день в офисе, ловя на себе пронзительные, аналитические взгляды отца. «Ты на нервах, дочка? Глаза пустые. Может, съездишь в санаторий, отдохнешь?» Отдохнуть. От соседа-садиста, который… который оказался не таким уж садистом, когда болел. Который переложил меня, спящую, на диван, не как трофей, а с какой-то странной осторожностью. Чье дыхание было ровным и горячим у меня в затылке. Чье тепло я чувствую до сих пор, будто он оставил на моем боку невидимую, жгучую метку.

Я сбежала от мыслей к родителям. Загородный дом, запах елки и корицы, мамины пироги с вишней, папины расспросы о квартальном отчете. И неизбежная, как смена времен года, мамина тихая атака за чаем: «Настенька, тебе уже двадцать четыре. Красивая, умная, хозяйка. Когда же мы увидим рядом с тобой достойного молодого человека? Не для нас, для тебя!» Достойного. А каков он, достойный? Как ОН? Высокий, успешный (если верить сухим строчкам моего вчерашнего гуглинга: «Кирилл Орлов, сооснователь стартапа KortexAI, проданного калифорнийскому фонду»), с квартирой в центре. И с перфоратором в три часа ночи. И с репертуаром «Раммштайн», который он, как выяснилось, слушает не из позы, а потому что «это честная музыка, в ней есть стержень». Нет, он не «достойный» в мамином понимании. Он – стихийное бедствие. Он – землетрясение, поселившееся за стеной. И я, кажется, начинаю чувствовать афтершоки где-то глубоко в костях.

Отец довез меня до самого подъезда на своем черном «мерседесе», но подниматься не стал. «Дела, дочка. Завтра рано». Поцеловал в лоб, и в его взгляде читалась та самая тревога – не за отчет, а за меня. Он что-то чувствовал. И умчал в ночь, оставив меня один на один с моей пустой, темной квартирой. Вернее, с дверью в нее.

И вот я стою, роюсь в бездонной сумке-тоут, где мирно уживаются паспорт, пачка салфеток, полупустая помада, ключи от офиса и все что угодно, кроме одного. Ключей от дома. Они лежат там, на стеклянной тумбе в прихожей, где я швырнула их утром, убегая, как преступница с места преступления, от воспоминаний о его теплой спине под тонкой тканью, о ритме его сердца, который я, кажется, слышала сквозь сон.

Осознание ударило, ледяной волной смыв последние остатки тепла от маминого чая. Не просто досада. Паника. Я медленно, как в замедленной съемке, сползла по гладкой деревянной поверхности двери на холодный кафель подъезда. Поджала ноги, обхватила колени. Истерика, тупая и беспомощная, подступала комком к горлу. Слезы жгли глаза. Вот он, итог моей «самостоятельности». Заперта у себя же дома, в пижамных штанах, спрятанных под юбкой, без денег (кошелек-то внутри!), с телефоном, на котором 3% заряда. Гениально.

И тут лифт звякнул.

Из него вышел ОН. КАТАСТРОФА В ПЛОТИ. Кирилл. В том самом длинном черном пальто, воротник поднят. В руках – сумка из дорогого кожгалантерейного магазина и папка с бумагами. Он выглядел… деловым. Усталым. Таким другим. Увидев меня, сгорбленный комочек у двери, он замер. Брови чуть поползли вверх. Не торопился подходить, изучал. Потом медленно, будто приближаясь к дикому зверю, сделал несколько шагов.

— Проблемы, соседка? — спросил он. Голос был низким, без обычной ехидцы или злорадства. Просто констатация. В нем слышалась усталость, накопленная за долгий день.

Я не смогла выговорить ни слова, просто кивнула, уткнувшись лицом в колени.

— Ключи? — угадал он.

Я снова кивнула.

— А слесарь, служба?

— Не… не отвечают, — прошептала я. — Праздники. Все…

Он тяжело вздохнул, поставил свою сумку и папку на пол возле своей двери. Звук был твердым, решительным.

— Двинься.

Я послушно, как запрограммированный робот, отползла в сторону, прислонившись спиной к стене. Он достал телефон – дорогой, последней модели, – быстрым движением пальца разблокировал, нашел что-то в контактах. Позвонил. Говорил лаконично, по-деловому: «Да, Шереметьевская, 24, корпус «Б», подъезд 3. Квартира 181. Срочно. Замок цилиндровый, немецкий. Да, двойной тариф, только приезжайте быстрее». Положил трубку.

— Будут не раньше чем через сорок минут, если не застрянут в пробках. А ты тут, на кафеле, замерзнешь насмерть. Вставай.

— Куда мне вставать? — огрызнулась я, но это прозвучало жалко, без запала. У меня не было сил даже на злость. Было стыдно и безнадежно.

Он постоял, глядя на меня сверху вниз, его лицо было в тени от света бра на стене. Потом неожиданно, резким движением расстегнул свое пальто, сбросил его с плеч и накинул на меня. Тяжелая, теплая, пахнущая дорогой шерстью и… им ткань накрыла меня с головой. Я ахнула, инстинктивно закуталась в него. Оно было не просто теплым – оно было ГОРЯЧИМ от его тела, пропитанным его запахом – морозной свежестью, кожей, древесными нотами парфюма и чем-то неуловимо своим, мужским. От этого запаха у меня перехватило дыхание, а сердце совершило нелепый кульбит где-то в районе желудка.

— Спасибо, — выдавила я, голос дрогнул.

— Не за что. Ты же меня, можно сказать, с того света подняла своим бульоном и ромашкой, — он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Была какая-то усталая благодарность. Потом он прищурился, переводя взгляд с меня на мою дверь. — Слушай, а балконная дверь у тебя закрыта на щеколду?

Вопрос был настолько неожиданным, что я на секунду отвлеклась от своего горя.

— Не знаю… Вроде нет. Утром проветривала, могла и не закрыть… А что?

— А наши балконы. Они рядом. Соседние.

Мы оба молча посмотрели на его дверь, потом на мою, как будто рентгеновским зрением пытаясь увидеть планировку. Одна и та же безумная, бредовая мысль сверкнула, как молния, и в моей голове, и, судя по внезапно загоревшемуся взгляду, в его.

Глава 5

Дневник Анастасии. 28 декабря, 23:15.

Дорогой дневник, мое сердце — это сейчас помятая бумажка, которую кто-то то разглаживает дрожащими пальцами, то снова сжимает в кулак. Я не узнаю себя. Я, Анастасия Соколова, всегда державшая эмоции в железном сейфе профессиональной выдержки, разваливаюсь по швам из-за соседа. Из-за его сообщения.

«Пальто мое оставь пока у себя. Как аманат. Чтобы ты знала — я вернусь.»

Оно пришло в 7:32 утра. Я еще лежала в постели, ворочаясь после почти бессонной ночи, где сны смешивались с воспоминаниями: его горячий лоб под моей ладонью, тяжесть его руки на талии, звук его смеха на моей кухне. Телефон завибрировал на тумбочке. Я увидела имя — просто «Кирилл» — и сердце рванулось в горло.

Я читала и перечитывала эти две строчки, пока буквы не поплыли перед глазами. «Аманат». Залог. Он оставил мне не просто вещь. Он оставил часть себя, повод, причину вернуться в мое пространство. Не как захватчик, а как… гость. Желанный. Он словно протягивал веревку через пропасть нашей войны, и я уже держалась за нее всеми силами.

Весь день на работе я была не в себе. Отец, заметив мою рассеянность, даже отложил разбор одного сложного контракта. «Ты не в ресурсе, дочка. Может, взять выходной?» Выходной. Чтобы сидеть в квартире и прислушиваться к стене? Нет уж. Лучше уж цифры и параграфы, они не смотрят на тебя зелеными глазами и не оставляют «аманатов».

Но даже в цифрах я видела его. В процентной ставке — его саркастичную улыбку. В пункте о форс-мажоре — его безумный балконный прыжок. Я ловила себя на том, что улыбаюсь пустому экрану, а потом краснела, будто меня поймали на чем-то постыдном.

И вот я вернулась. Специально купила его любимое печенье (заметила пачку на его кухне) и дорогой кофе, какой пили в Штатах. Глупость. Желание продлить то мирное вечернее перемирие. Я уже строила в голове дурацкие планы: постучать, сказать «спасибо еще раз», предложить кофе… как соседка. Просто как соседка.

Я услышала голос, еще не доходя до своей двери. Женский. Через приоткрытую дверь его квартиры. Мое тело похолодело, будто меня окунули в ледяную прорубь. Все теплые, глупые надежды разбились в одно мгновение.

Я замерла, прижавшись спиной к стене в своем подъезде, став невидимой свидетельницей. Я видела ее. Длинные ноги, идеальные светлые волосы, уложенные волнами, безупречный макияж, не смазанный ни морозом, ни эмоциями. Она была картинкой из его другого мира, мира «Станфорда» и «Калифорнии», мира, про который он рассказывал с легкой усмешкой, но который был частью его. И она была здесь. В моем подъезде. Звала его «Кир, дорогой».

А он… он стоял в МОЕМ ПАЛЬТО. В том самом, которое сейчас висит у меня в прихожей и пахнет им. Он носил его, как трофей, как напоминание? Или просто потому, что оно было ближе? Я видела лишь его спину, но по тому, как напряглись его плечи под тканью, я поняла — он не рад. Но он не выгонял ее. Он слушал.

Внутри меня что-то надломилось с тихим, хрустящим звуком. Я почувствовала себя маленькой девочкой в нелепой домашней одежде, подсматривающей за жизнью красивых, взрослых людей из щели в двери. Я не должна была этого видеть. Я захлопнула дверцу мусоропровода с такой силой, что звук эхом прокатился по этажу. Он обернулся. Наши глаза встретились. В его взгляде — не вина, нет. Скорее, тревога. И предупреждение. «Не сейчас. Не лезь».

Я рванула к себе, как ошпаренная. Дверь захлопнула, повернула ключ и скользнула вниз по ней на пол, в ту же позу отчаяния, что и вчера. Но вчера он пришел. Сегодня — нет.

Теперь я сижу здесь и слушаю. Сквозь стену доносятся приглушенные голоса. Она говорит много, настойчиво. Он отвечает редкими, короткими фразами. Потом — длинная пауза. Что эта пауза значит? Объятие? Поцелуй? Молчаливое понимание? Мой мозг рисует картины одна ужаснее другой. А потом я слышу ее смех. Звонкий, победный. И его молчание в ответ.

Я ненавижу себя. Ненавижу за эту дикую, животную ревность, которая скручивает желудок в тугой узел. У нас НИЧЕГО не было! Один разговор! Один! И я уже веду себя как обманутая жена. Он свободный мужчина. У него была жизнь до меня, полная таких вот Синди. Умных, красивых, успешных. А я кто? Соседка со сковородкой и дневником. Он был вежлив со мной из благодарности за бульон. Или из скуки. Или… или потому что я была под рукой. А теперь появилась настоящая, из его мира.

И все же. Это пальто. Это «аманат». Это вечер, когда он смотрел на меня не как на врага, а как на… человека. Разве это все можно подделать?

Я слышу, как хлопнула входная дверь. Она ушла. Потом тишина. Глубокая, звенящая тишина с его стороны стены. Он не идет ко мне. Он не пишет. Он там, один, и переваривает визит из прошлого. А я здесь, одна, и перевариваю свое унижение.

Я дура. Мне нужно было с первого дня установить камеру и собирать доказательства для управляющей компании. А я вместо этого варила ему бульон и впустила в свое пространство. Впустила врага, который ранил меня куда больнее, чем любым перфоратором.

***

Квартира Кирилла. Тот же вечер.

Запах ее духов — «Black Opium» — заполнил квартиру, как ядовитый газ. Синди всегда умела делать вход. Она была стихией, ураганом в кашемире. И когда-то этот ураган его завораживал. Сейчас он видел лишь разрушение, которое она оставляла за собой.

— Милый, ну это же просто пещера какая-то, — ее голос, сладкий и острый, как лезвие, покрытое глазурью, резал тишину. — После нашего лофта с видом на океан… Ты что, впал в какую-то русскую хандру? Депрессию?

Кирилл не отвечал. Он стоял у панорамного окна, глядя на метель, бьющую в стекло. Его мысли были за стеной. Он знал, что Настя дома. Слышал, как она вернулась, уловил легкий скрип ее двери. Он даже, как идиот, машинально надел ее пальто, когда услышал звонок в дверь, будто этот кусок ткани был доспехами, связывающими его с ней. И теперь стоял в нем, чувствуя себя предателем.

Глава 6

29 декабря, 09:45. Холл «Соколов и Партнеры».

Анастасия чувствовала холодный блеск паркета под каблуками, словно она идет по льду. Стеклянные стены офиса отражали ее удвоенное, утроенное отражение — стройную, подтянутую, одетую в доспехи от-кутюр женщину, в глазах которой бушевала настоящая буря. Черный костюм от Hugo Boss сидел безупречно, подчеркивая линию талии и скрывая дрожь в коленях. Белая шелковая блузка казалась ей вдруг душно тесной у горла. Она зашла в дамскую комнату, захлопнула дверь кабинки и прислонилась лбом к прохладной перегородке.

«Он здесь. Где-то в десяти метрах. Дыши тем же воздухом. Сейчас он увидит меня не в рваном халате, а в роли той, кем я на самом деле являюсь. Или кем стараюсь быть. Кто я для него теперь? Соседка-истеричка? Сиделка? Или Анастасия Сергеевна Соколова, младший партнер, которая может сокрушить его бизнес-план одним росчерком пера?»

Она глубоко вдохнула, выдохнула, заставляя диафрагму работать, как учил ее дорогой психолог. «Контролируй дыхание — контролируешь эмоции». Легко сказать. Она вышла к зеркалам, поправила безупречный пучок, убедилась, что матово-красная помада (оружие уверенности) не вышла за контур губ. Ее пальцы нашли в кармане пиджака маленький гладкий камень — сердолик, талисман на удачные переговоры. Он был теплым от прикосновения.

«Не дай ему увидеть, как ты уязвима. Он мастер по слабым местам. Он вскрыл тебя, как консервную банку, одним видом в полотенце. Сегодня ты — стальной сейф. Со сложным замком».

Она вышла в коридор и направилась к переговорной номер три — «аквариуму», как его звали сотрудники. Комната с панорамным остеклением от пола до потолка, где клиентов словно выставляли на всеобщее обозрение, но и сам город лежал у их ног. Символ прозрачности и власти одновременно.

Ее помощница Лена, юная и восторженная, уже раскладывала на полированном столе из красного дерева папки, планшет, графин с водой.

— Все готово, Анастасия Сергеевна. Клиент в зале ожидания, пьет эспрессо. И… — Лена понизила голос, — он невероятно эффектный. Весь офис шепчется.

— Лена, — холодно отрезала Настя, — мы оцениваем бизнес-потенциал, а не внешние данные. Через две минуты, пожалуйста.

— Конечно! — девушка смутилась и выскользнула из комнаты.

Анастасия заняла место во главе стола. Не напротив предполагаемого места клиента, а сбоку — психологический прием, настраивающий на партнерство, а не противостояние. Она положила перед собой iPad Pro, открыла презентацию, проверила, что лазерная указка в кармане. Руки были ледяными. Она сплела пальцы, чтобы скрыть дрожь.

Шаги в коридоре. Низкий, бархатный голос, отвечающий Лене: «Спасибо, я найду». Этот голос прокатился по ее позвоночнику электрическим разрядом. Дверь открылась.

Он вошел.

И время замедлилось. Если раньше он представал перед ней в образах дикаря, больного, спасителя — то сейчас это был архетип власти. Темно-серый трехчастный костюм от Brioni, сидевший на нем так, будто вырос вместе с ним. Безупречная белая рубашка с тончайшими голубыми полосками, расстегнутая на две пуговицы, открывающая начало той самой татуировки на груди. Никаких часов кроме строгих Patek Philippe, никаких колец. Его волосы, обычно растрепанные, были уложены, но одна упрямая темная прядь все же спадала на лоб, смягчая образ и напоминая о том Кире, который перелезал через балкон. Он нес с собой ауру не просто успеха, а заслуженного превосходства. Это не было папино богатство, это было само-сделанное состояние, выстраданное в битвах, о которых она могла только догадываться.

Их взгляды встретились через всю комнату. Его зеленые глаза, холодные как арктический лед, провели по ней молниеносную, но невероятно детальную оценку: от каблуков до помады, задержавшись на губах, на скрещенных руках, на ее лице. В этом взгляде не было наглости или фамильярности. Была предельная концентрация хищника, оценивающего силу противника. И в глубине, в самой глубине зрачков — вспышка чего-то горячего, признательного, почти… гордого. «Вот ты какая», — словно говорил этот взгляд.

Анастасия ощутила, как под костюмом по коже пробежали мурашки. Она заставила уголки губ приподняться в вежливую, безличную улыбку делового человека.

— Кирилл Владимирович, добро пожаловать. Прошу, садитесь.

— Анастасия Сергеевна, — его голос был ровным, глубоким, лишенным привычной хрипотцы. Он сделал несколько шагов, и каждый звук его каблуков отдавался в ее висках. — Благодарю за прием. Впечатляющий офис.

Он сел не прямо напротив, а слегка по диагонали, повторяя ее невербальный жест о партнерстве. Умно. Очень умно.

— Кофе? Вода? — предложила она ритуально.

— Кофе, пожалуйста. Черный. Как и моя совесть в бизнесе, — он позволил себе легчайшую, почти невидимую улыбку.

Шутка. На грани. Проверка. Она не ответила на улыбку, лишь кивнула Лене, которая наливала кофе. Дверь закрылась. Они остались одни. Тишина в звукоизолированной комнате стала осязаемой, густой.

«Не смотри на его руки. Не вспоминай, как они лежали у тебя на талии. Работа. Только работа».

— Прежде чем мы перейдем к обсуждению проекта «Волк-IT», — начала она, голос звучал удивительно ровно и холодно, — позвольте выразить признательность за доверие к нашей фирме. Мы провели предварительный аудит представленных материалов. Ваша технология машинного обучения для предиктивной аналитики в логистике, безусловно, имеет disruptive-потенциал.

— «Disruptive», — повторил он, отхлебывая кофе. Его взгляд не отрывался от нее. — Люблю это слово. Оно подразумевает разрушение старого порядка. Риск. Вы к риску готовы, Анастасия Сергеевна?

Прямой выпад. Он переводил разговор из плоскости формальностей в плоскость личных качеств.

— Готовность к обоснованному риску — основа нашей стратегии, — парировала она. — Но риск должен быть просчитан. И здесь я вижу несколько критических точек. — Она повернула iPad, чтобы он видел экран. — Прежде всего, структура владения интеллектуальной собственностью. Патенты зарегистрированы на офшорную компанию на Кипре, что при выходе на европейский рынок создаст…

Глава 7

30 декабря, 19:25. Парковка у ресторана «У Петровича».

Кирилл выключил двигатель внедорожника и на мгновение остался в тишине, глядя на теплый свет, льющийся из окон заведения. Предвкушение битвы щекотало нервы, но сегодня к нему примешивалось нечто новое — острое, почти болезненное желание не просто выстоять, а победить. Не ради контракта. Ради взгляда карих глаз, который сейчас, наверное, полон тревоги где-то там, внутри. Он поправил манжету рубашки, на которой виднелся край татуировки. Пусть видят. Пусть знают, с кем имеют дело — не с вышколенным мажором, а с человеком, который прошел свой путь, иногда по лезвию ножа.

Внутренний монолог Кирилла: «Они будут смотреть на тебя как на проект. На рискованный актив. Оценивать рентабельность, ликвидность, возможные убытки. Они не увидят человека. Они увидят «сына того самого Волкова», «стартапера с Запада», «соседа, который буянит». Твоя задача — заставить их увидеть больше. Не дать им свести тебя к этим ярлыкам. Ради нее. Ради того чувства, что за стеной, которое теплее любого камина в этом пафосном ресторане».

Он вышел из машины, и морозный воздух обжег легкие. Идеальное ощущение — быть живым, быть здесь, на пороге сражения.

***

19:30. Зал ресторана.

Настя сидела, сжимая в коленях холодные ладони. Платье, выбранное с таким трудом (не слишком открытое, чтобы не спровоцировать отца, но и не монашеское — чтобы он увидел), внезапно казалось ей нелепой маскарадной одеждой. Она играла роль — роль послушной дочери, компетентного партнера, уравновешенной женщины. А внутри была просто девчонкой, которая боится, что ее первый за долгие годы лучик настоящего чувства затопчут сапогами «здравого смысла».

— Расслабься, Настенька, — сказала мать, будто читая ее мысли. Елена Викторовна сидела напротив, ее взгляд был мягким, но невероятно проницательным. — Ты вся извелась. Он же не монстр, этот твой сосед.

— Он не «мой», мама. И я не извелась. Просто… важная встреча.

— Конечно, важная, — отец, изучавший винную карту, отложил ее в сторону. — И для фирмы, и для… других вопросов. Интересно, выдержит ли парень давление. По документам он крепкий орешек. Но в жизни… часто другое.

— Пап, ты его сразу начнешь «давить»? — не удержалась Настя.

— Я буду оценивать, дочка. Как и он, надеюсь, оценивает нас. Это взаимный процесс.

В этот момент метрдотель подвел к их столику Кирилла. Настя замерла. Он был… другим. Не соседом в толстовке, не больным в кровати, не даже тем деловым акулой из переговорной. Он был уверенной, цельной силой. Его взгляд, встретившись с ее, на секунду смягчился, дав понять: «Я здесь. Все будет». А потом нацелился на ее отца.

Приветствия, обмен любезностями. Кирилл держался безупречно: уважительно, но без подобострастия. Он пожал руку отцу — крепко, по-мужски. Поцеловал руку матери — не заискивающе, а как дань уважения, с легкой, почти незаметной улыбкой. Елена Викторовна, казалось, была слегка очарована.

— Садитесь, Кирилл Владимирович, прошу, — сказал Сергей Петрович, жестом указывая на стул. — Надеюсь, пробки не сильно измучили?

— Привык, Сергей Петрович. В Москве пробки — это часть ландшафта, как холмы в Сан-Франциско.

— Сравниваете уже? Значит, начинаете чувствовать город.

Внутренний монолог Насти: «Они говорят о погоде. Но каждый взвешивает каждое слово. Папа проверяет, не зазнался ли он с Запада. Мама изучает манеры. А он… он как шахматист, который видит доску на несколько ходов вперед. Боже, пусть все пройдет хорошо. Пусть он не сорвется. Пусть они увидят в нем того, кого вижу я».

Разговор плавно тек от нейтральных тем к более личным. Отец мастерски направлял его.

— Так вы, выходит, беглец, Кирилл Владимирович? — спросил он в какой-то момент, отламывая кусочек хлеба. — Сбежали от наших сугробов в калифорнийское солнце, да теперь вот вернулись. Не часто такое бывает. Обычно ищут, как бы уехать.

Прямой удар ниже пояса. Настя почувствовала, как сжимается желудок. Кирилл не моргнул глазом.

— Не беглец, Сергей Петрович. Искатель. Уехал искать опыт, знания, себя. Нашел. А вернулся, потому что понял — применять все это нужно там, где твои корни. Где ты понимаешь не только язык, но и… как устроены люди. Почему они злятся, радуются, почему бьют сковородкой по стене в три ночи.

Он бросил быстрый взгляд на Настю, и в его глазах мелькнула искорка. Мать едва сдержала улыбку. Отец же нахмурился.

— Сковородой? Это что за история?

— Папа, это просто… шутка такая, — вмешалась Настя, чувствуя, как горит лицо.

— Не шутка, а житейская история, — невозмутимо продолжил Кирилл. — Я, вернувшись, был не в духе. Включил музыку. Моя соседка, человек с четкими представлениями о тишине, выразила свой протест весьма… материально. Мы познакомились.

— И подрались, выходит? — Елена Викторовна приподняла бровь, но в ее глазах читался неподдельный интерес.

— Сказать, что подрались — сильно. Скорее, объявили холодную войну. С тайными диверсиями, — он улыбнулся, и эта улыбка была такой открытой и самоироничной, что Настя невольно расслабилась. Он не скрывал. Он превращал их войну в забавный анекдот. И это было гениально.

— Диверсии? — отец отложил нож и вилку, явно заинтригованный.

— Ну, например, заказ ста пицц на мое имя в три утра. Или… совместное тушение небольшого пожара на кухне у ее подруги, куда мы оба случайно попали.

Настя закашлялась, хлебнув воды. Он говорил правду, но такую выборочную и подавал ее так легко, что это сбивало с толку. Отец смотрел то на него, то на дочь.

— Пожар? Настя, ты ничего не рассказывала!

— Не хотела волновать, пап. Пустяки.

— С пожаром не бывает пустяков, — серьезно сказал Кирилл, и его взгляд стал твердым. — Но мы справились. Вместе. Выяснилось, что в критической ситуации мы — неплохая команда.

Глава 8

31 декабря, 23:15. Квартира Насти.

Тишина в квартире была неестественной, звенящей. Гул телевизора из гостиной, где ведущие в блестках зачитывали шутки про уходящий год, казался приглушенным, будто доносился из другого измерения. Я стояла перед зеркалом в спальне, но видела не свое отражение в платье цвета темного серебра, а его лицо. То, каким оно было сегодня утром, когда мы случайно столкнулись у лифта.

Он выходил с сумкой для спорта, в черной толстовке, с капюшоном, натянутым на растрепанные волосы. Увидев меня, замедлил шаг.

— Привет, — сказал он, и в его голосе была утренняя хрипотца, от которой по коже пробежали мурашки.

— Привет, — я сжала папку с документами покрепче. — На тренировку?

— Да. Выпустить пар. После вчерашнего… — он не договорил, но его взгляд сказал все. Вчерашний ужин с отцом висел между нами тяжелым, но прочным мостом. Мы оба его перешли. Живыми.

— Удачи, — пробормотала я, спеша к лифту.

— Настя.

Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня так пристально, будто хотел что-то прочитать на моем липе.

— В полночь. На балконе. Я буду ждать.

И он ушел, не дожидаясь ответа. Уверенный. Как будто знал, что я приду. Как будто между нами уже существовал негласный договор, скрепленный не поцелуем на набережной, а чем-то гораздо более глубоким — пониманием.

И вот теперь, глядя в зеркало, я пыталась понять, что наделала. Платье было слишком нарядным для «случайной встречи на балконе». Духи — слишком соблазнительными. Вся я была слишком… готовой. Готовой к чему? К шампанскому под салюты? К разговору? Или к тому, чтобы наконец позволить этому безумию захватить меня с головой?

Дневник, я словно стою на краю пропасти. Внизу бушует море огней, музыки, обещаний. А он стоит по ту сторону, протягивает руку. И я знаю — стоит мне шагнуть, и обратной дороги не будет. Потому что это не просто прыжок. Это падение. В него. Со всеми его тайнами, его яростью, его прошлым, о котором я почти ничего не знаю. Но когда он смотрит на меня, все мои страхи затихают, уступая место настойчивому, пульсирующему любопытству и этому дурацкому, необъяснимому чувству, что я… дома. Рядом с ним. В эпицентре хаоса, который он несет.

Мамин голос из прошлого вечера эхом отдался в памяти: «Настенька, такие мужчины, как твой сосед… они как фейерверк. Ярко, красиво, захватывающе. Но быстро гаснут, а иногда и обжигают». А папин взгляд за ужином говорил то же самое, но другими словами: «Он не наш круг. Он из другого теста сделан. Выжженная земля, на которой трудно что-то построить».

А что говорю я себе? Я говорю, что устала от своего «круга». От предсказуемости. От мужчин в правильных костюмах с правильными резюме, которые боятся сказать лишнее слово. Он не боится. Он живой. Слишком живой. И, возможно, именно поэтому так опасен.

В 23:30 я окончательно сдалась. Накинула на плечи пушистый белый палантин — подарок бабушки, «чтобы в самые холодные ночи было тепло» — и взяла со стола единственный бокал, оставшийся от несостоявшегося тоста с родителями. Шампанское в нем уже почти выдохлось, но я допила его одним глотком, нуждаясь в этой жгучей, игристой смелости.

В гостиной телевизор показывал толпу на Красной площади. Люди кричали, смеялись, обнимались. Одиночество, которое я так тщательно выстраивала вокруг себя последние годы, вдруг стало давить. Оно было тихим, чистым, безопасным. И невыносимо пустым.

Бой…

Я вздрогнула. Куранты. Уже.

Бой…

Сердце заколотилось в такт. Я подошла к балконной двери. За стеклом плясали отблески далеких, первых салютов.

Бой…

Я глубоко вдохнула, повернула ручку и вышла в леденящий воздух.

***

23:55. Балкон Кирилла.

Он стоял, опираясь локтями на холодные перила, и смотрел не на салюты, а на темный контур ее балконной двери. В руке он сжимал телефон. За два часа до полуночи он получил странное сообщение от своего американского адвоката: «Кир, с Эмили что-то не так. Она не выходит на связь две недели. Опекунские службы пытаются дозвониться. Будь на связи».

Тревога, тупая и знакомая, защемила под ложечкой. Эмили. Его личная головная боль, его вечное чувство вины и бессилия. Он снова набрал ее номер. Снова — голосовая почта. Он послал адвокату короткое: «Разберись. Деньги не проблема». И выключил звук уведомлений. На одну ночь. Всего на одну ночь он хотел быть свободным. Здесь, в Москве, с женщиной, которая за несколько дней успела пробить брешь в его броне из цинизма и злости.

Он купил сегодня дорогое шампанское. Не то, что пьют для галочки, а то, что пьют по-настоящему важные тосты. И два хрустальных бокала — смешной, пафосный жест, но ему захотелось чего-то красивого. Для нее.

Когда ее дверь открылась, и она вышла, окутанная белым мехом, с бокалом в руке, его дыхание перехватило. Она была не просто красива. Она была… торжественной. Как жрица, выходящая на ритуал. И этим ритуалом был он. Эта мысль ударила его с неожиданной силой.

— Боишься замерзнуть? — крикнул он, чтобы скрыть внезапную робость.

Ее смех в ответ, звонкий и чуть нервный, был лучшей музыкой.

— Немного!

— Тогда держи!

Решение пришло мгновенно. Балконный десант. Его фирменный трюк. Не для бравады. А для того, чтобы сократить эту дурацкую дистанцию в полметра. Чтобы быть рядом. Сейчас.

Он перелез легко, на автомате, хотя сердце колотилось не от риска, а от предвкушения. И вот он уже на ее территории. В личном пространстве, которое пахло ею — клубникой, ромашковым чаем и чем-то неуловимо домашним.

— Новогодний десант, — он поднял бокал, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С поправкой на то, что я захватил не плацдарм, а самое красивое место в Москве.

Ее смех, ее сияющие глаза, смотрящие на него без тени былой вражды, — это был лучший подарок, который он получал за долгие годы. Они чокнулись. Хрусталь мелодично звякнул.