Два сердца одна трасса

Глава 1 обычная необычная жизнь

Шесть утра.
Тишина в комнате была плотной, почти осязаемой, как ещё одно одеяло. Диана проснулась за секунду до того, как вибрация телефона под подушкой превратилась в настойчивый, раздражающий гудок. Она заглушила его одним движением пальца, не открывая глаз, наслаждаясь последними мгновениями небытия, где она была просто собой. Никем.
За стеной началась симфония идеального утра: щелчок кофемашины, ровный, как метроном, мягкий перешепот родителей, звон ложек о фарфор. Ни одной фальшивой ноты. Никогда.
Диана открыла глаза. Потолок, безупречно белый, без единой трещинки, как будто кричал о порядке, которому всё в этом доме должно было подчиняться. Она потянулась, и длинные, русые волосы, прохладные и шелковистые, обволокли её плечи, коснувшись кожи спины где-то ниже лопаток. Мама называла их «даром Божьим» и «фамильной ценностью». Диана считала их обузой и самым главным секретом. Такой роскоши не могла позволить себе серая, незаметная Соколова из 11-Б. Поэтому каждый день они отправлялись под спуд – в тугой, невыразительный пучок у затылка, который не привлекал ничьего внимания.
Она встала и подошла к окну. Во дворе, под слоем осеннего инея, стояли два символа её жизни. Аккуратная, вымытая до блеска «Волга» отца. И, в дальнем углу гаража, под тяжёлым брезентом, – контур, от которого даже сейчас, сквозь сон и тоску, ёкало сердце. Её вторая кожа. Её настоящий голос.
– Диан, завтрак! – голос отца, Анатолия, был как утренний кофе – бодрящий, уверенный, не терпящий возражений.
– Иду, пап! – её собственный голос прозвучал в комнате слишком звонко. Она поправила майку, накинула халат. Маска была надета.

За столом царил мир, выверенный до мелочей. Мама, Татьяна, в атласном домашнем халате, выглядела так, будто только что сошла со страницы каталога «Идеальная хозяйка». Ни тени усталости на лице, лишь лёгкий румянец и приветливая улыбка.
– На вторник записала тебя к Елене Викторовне, – сказала мама, кладя перед отцом тарелку с идеальной глазуньей. – Просто профилактика. У нашей девочки должна быть голливудская улыбка.
Отец отложил газету, его взгляд – тёплый, но оценивающий, привычный взгляд следователя, даже за семейным столом – упал на Диану.
– Уроки какие сегодня? Программирование будет?
– Будет, пап, – Диана аккуратно отломила кусочек сырника. – Заканчиваю проект по оптимизации кода. Преподаватель говорит, можно подать на конкурс.
На лице отца расцвела улыбка. «Наш IT-гений». Они видели её будущее чётко, как чертёж: престижный вуз, солидная компания, стеклянный офис, высокая и стабильная зарплата. Тихая, умная, успешная. Они не видели её с замасленной тряпкой в руках, прислушивающейся к малейшему сбою в работе четырёхцилиндрового сердца, которое слушалось только её. Они не слышали того рёва, что отзывался в её душе катарсисом.
– Молодец, – одобрил отец, и в его голосе звучала неподдельная гордость. – Главное – фокус, Диана. В твоём возрасте самое важное – не распыляться. Выбрать цель и идти к ней, не оглядываясь.
Диана кивнула, глотая вместе с чаем комок чего-то горького. Не распыляться. Особенно на тех, кто сам как стихийное бедствие. На тех, чьё одно присутствие в радиусе десяти метров заставляло всё внутри сжиматься в тугой, болезненный узел.

---

Дорога в школу была ритуалом отрешения. Наушники в ушах, но музыка не играла. Она просто глушила внешний мир, пока её ноги несли её по знакомым улицам. Школа – крепость скуки и условностей. Она вошла в здание, и знакомый запах – пыли, старого паркета и чего-то дезинфицирующего – обволакивал, как паутина. Маска «Дианы Соколовой, тихой отличницы из хорошей семьи» приросла к лицу окончательно.
Она поднялась на третий этаж, толкнула дверь в кабинет физики – и остановилась на пороге.
Он уже был там.
Тимур Волков. «Волк».
Он сидел за их партой, в самом центре последнего ряда, будто на троне. Откинувшись на спинку стула, он что-то писал в телефон, его поза была воплощением презрительного расслабления. Даже сидя, он казался больше, опаснее всех в комнате. Широкие плечи под чёрным худи, короткие, будто щетинкой, тёмно-русые волосы, чёткая линия сильной челюсти с той самой упрямой ямочкой на подбородке. Но главное – глаза. Холодные, чисто-зелёные, как лёд в глубоком омуте. Сейчас они были прикованы к экрану, но Диана знала, какими они становятся, когда он смотрит на людей. Прокалывающими насквозь. Измеряющими дистанцию. Выносящими приговор.
Все в классе его боялись. Или делали вид. Держались от него подальше. Парта рядом с ним была проклятым местом, пока в начале года не решили поменять рассадку, и жребий пал на неё. С тех пор каждый урок был испытанием на прочность.
Диана, заставив ноги двигаться, прошла между рядами и скользнула на своё место, стараясь не задеть его. От него исходило лёгкое, почти электрическое напряжение, как от натянутой тетивы. Она разложила тетради, учебник, пенал, выстроив всё в идеальную линию, стараясь дышать ровно и бесшумно.
Урок начался. Учительница что-то говорила о квантовых состояниях, но слова разбивались о стену её собственного напряжения. Всё её существо было сфокусировано на человеке слева. Она знала все его микродвижения: как он потирает большой палец об указательный, когда скучает, как чуть прищуривает левый глаз, читая что-то с доски, как его нога под столом слегка покачивается в определённом ритме, когда он о чём-то глубоко задумывается. Она изучила его, как врага. Или как самую завораживающую загадку.
И случилось то, что должно было случиться.
Учительница попросила сдать тетради с домашней работой. Механически, почти на автопилоте, Диана собрала свои аккуратные листки и, не глядя, потянулась рукой к его тетради, лежавшей на краю стола. Он всегда забывал.
Её пальцы едва коснулись шершавой обложки.
– Руки убери.
Голос был негромким. Спокойным. Без повышения тона. Но в нём была такая плотная, ледяная сталь, что воздух вокруг, казалось, звенел.
Диана дёрнула руку, как от огня. Сердце колотилось где-то в горле. Она медленно повернула голову.
Он смотрел прямо на нее. Его зеленые глаза не выражали ярости. Только раздражение. Глубокое, неприкрытое, утомлённое раздражение, какое испытывают к назойливому насекомому.
– Я… я просто хотела передать всем вместе, – выдохнула она, и тут же возненавидела этот жалкий, дрожащий шёпот, пробивавшийся сквозь сжатое горло.
– Вижу, что хотела, – его тонкие губы искривились в едва уловимой, но убийственной усмешке. Он взял свою тетрадь, швырнул её через два ряда прямо на парту Влада Сидорова, даже не удостоив того взглядом. – Не надо мне помогать, Соколова. Сиди тихо в своей раковине и не высовывайся. Понятно?
В классе на мгновение повисла гробовая тишина, затем кто-то сдержанно хихикнул. Жар позора залил её лицо, уши, шею. Унижение, острое и едкое, подкатило к глазам горячими волнами. Она опустила взгляд на свои руки, сжатые в кулаки на коленях так, что ногти впились в ладони. Сиди тихо в своей раковине.
Она так и делала. Всю жизнь. Но даже этого ему было слишком много. Сама её близость, её дыхание, её попытка быть хоть сколько-то полезной – всё это было покушением на его священное одиночество, на его статус неприкасаемого.
Оставшуюся часть урока она просидела, уставившись в одну точку на доске, не слыша ни слова. Её мысли метались, как пойманная птица, ударяясь о стены стыда и нарастающей, тлеющей злости.

Глава 2 холодный расчет

Пять утра. Тимур проснулся от собственного внутреннего будильника — того, что бил в висках тревогой ещё до рассвета. В доме была гробовая тишина, нарушаемая только мерным храпом отца из спальни. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как привычная тяжесть оседает на груди, как свинцовый панцирь.

Его мысли, острые и язвительные, тут же нашли мишень. Школа. Проклятая школа и тот дурацкий класс, куда его загнали, как лошадь в стойло. И она. Соколова. Та, что сидела рядом, дышала слишком тихо и смотрела слишком внимательно.

Малышка, — мысленно фыркнул он, вставая и наливая себе стакан ледяной воды прямо из-под крана. Щенок. И щенок ещё тот — забитый, тихий, наверное, фигурой никакой под этими балахонами. Только и может, что взгляд испуганный ловить да пытаться «помочь» с тетрадками.

Он поймал своё отражение в тёмном окне. Зелёные глаза смотрели на него без единой искры тепла. Холодные. Чистые. Как лёд. Он и должен был быть льдом. Иначе сожрут. Здесь, в этом доме. И там, на трассе.

Завтрак проходил в напряжённом молчании. Отец, Денис, молча читал на планшете сводки по «Азимуту». Мать, Елена, двигалась по кухне бесшумно, как тень, ставя перед ним тарелку с омлетом. Её взгляд, полный невысказанной тревоги, скользнул по лицу Тимура, но он демонстративно уставился в окно. Он видел, как она сжимает пальцы, прежде чем положить руку ему на плечо.

— Тимур, ты…
— Всё нормально, мам, — отрезал он, не глядя. Его голос прозвучал резко, как щелчок затвора. Он ненавидел этот разговор. Ненавидел её немое участие, её страх перед отцом. Лучше уж откровенная злоба, чем эта предательская жалость.

В дверях появился Миша, его старший брат, безупречный в дорогом трикотажном джемпере. На его лице была дежурная, ничего не значащая улыбка.
— Привет, боец, — кивнул он Тимуру. — Опять на своём табуне рычать будешь?
Отец оторвался от планшета.
— Хотя бы не в бизнес-центре, как некоторые, время убивает, — проворчал он, но в его взгляде, обращённом к Мише, была та самая снисходительная гордость, которой Тимур никогда не удостаивался. Любимчик. Надёжный. Хотя Тимур знал то, чего не знал отец. Знакомые в гаражах шептались о долгах Миши, о его связях с людьми, от которых потом не отмоешься. Но говорить было бесполезно. Отец не стал бы слушать «неудачника».

— У меня дела, — сквозь зубы бросил Тимур, отодвигая стул. Он не доел омлет. Ком стоял в горле.
— В школу, ты хотел сказать? — не поднимая головы, уточнил отец. — Не забудь, в субботу встреча с репетитором по экономике. Пора уже думать о будущем, а не о том, как гонять по помойкам.
Тимур ничего не ответил. Он просто вышел, хлопнув дверью. Каждый раз — одна и та же пытка. Мусор. Гонщик с помойки. Недостойный наследник. Слова жгли, как раскалённые иглы. Единственное место, где они теряли силу, была трасса. Или должна была терять.

---

В школе он был «Волком». И вёл себя соответственно. Он вошёл в класс, чувствуя, как пространство вокруг него расступается. Взгляды одноклассников — быстрые, робкие — скользили по нему и отскакивали. Идеально. Он сел за свою парту, нарочито громко откинув стул, и тут же уткнулся в телефон, создавая непроницаемый кокон.

И тут появилась она. Соколова. Прошла на свои места мелкими, неслышными шажками, будто боясь разбудить воздух. Села, аккуратно, как кукла. Разложила свои идеальные тетрадки. Он почувствовал знакомое раздражение. Ну вот. Началось.

Он уловил её взгляд, украдкой скользнувший в его сторону, и намеренно резко повернулся, поймав её на месте преступления. Она вздрогнула и покраснела, уткнувшись в учебник. Слабак. Малышка. Ему вдруг дико захотелось её дразнить. Не просто игнорировать, а именно дразнить. Чтобы она наконец перестала делать этот вид, будто он пустое место, и в то же время впиваться в него глазами.

И он это сделал. Когда она потянулась к его тетради — с этими своими дурацкими попытками «помочь» — ледяной тон и фраза про «раковину» сорвались с его губ почти сами собой. Удовлетворение, острое и ядовитое, кольнуло его, когда он увидел, как алеют её щёки, как сжимаются её пальцы. Пусть знает своё место.

Но потом, на перемене, он увидел её возвращение. И что-то изменилось. Она шла не с опущенной головой, а с прямой спиной. И у неё была… коса. Не та мягкая девичья косичка, а какая-то тугая, плотная, почти военная. Она шла этой косой, как клинком, рассекая пространство. Его взгляд задержался на ней на долю секунды дольше, чем нужно. Что, малышка, решила покрепче затянуться? Смешно.

Он отвернулся, но образ этой косы, лежащей по прямой линии вдоль её спины, почему-то засел в голове. Бесил.

---

После уроков он поехал не домой. Он поехал в гараж — свой настоящий дом. Запах бензина, масла и металла был единственным, что могло его успокоить. Здесь его чёрная «Сузуки», «Гроза», стояла, сверкая хромом, воплощение мощи и контроля. Здесь всё подчинялось ему.

Там уже были свои — Васька по кличке «Громила» и Серёга «Штиль». Они возились около мотоцикла Васьки, но разговоры велись о другом.
— …так и не поняли, откуда вынырнула. Бах! И уже впереди. Я, блин, аж руль чуть не выпустил, — с восхищением и злостью в голосе говорил Серёга.
— Кто? — Тимур прислонился к своей «Грозе», скрестив руки.
— Да Фурия, блин! Новая. На рыжем «Кавасаки». В прошлую субботу на заездах у путепровода. Всех сделала. И Барона, и Джокера. Чисто.

Тимур почувствовал, как в висках застучало. Фурия. Это имя уже неделю не сходило с языка у всех в их кругу. Призрак на красном мотоцикле. Быстрая, дерзкая, неуловимая. Никто не знал, кто это. Парень, девка? Говорили, девка. Но такого не могло быть. Не могло.
— Победила? — его собственный голос прозвучал глухо.
— Не то слово, Волк. Унизила. Она на последнем повороте, понимаешь, на самом краю… Я думал, она сейчас в отбойник. Ан нет. Выровняла и рванула, как чёрт. Барон потом два дня пил, честное слово.

Внутри Тимура что-то ёкнуло. Не восхищение. Ярость. Чистая, концентрированная ярость. Появился кто-то, кто смел быть быстрее? Смел бросить вызов не просто другим, а самому порядку вещей? А его, Волка, в тот день не было — отец устроил очередной «семейный совет» с упрёками. Его место, его победу у него украли.
— Найдём, — тихо, но так, что Васька и Серёга сразу замолчали, сказал Тимур. Его зелёные глаза были похожи на прицел. — На следующем заезде она появится. Найдём и сделаем. Никаких «Фурий» на моей трассе.

Глава 3 Метка фурии

Диана проснулась от того, что в щель между шторами ударил луч осеннего солнца и попал прямо в глаза. Она зажмурилась, отворачиваясь, но вместо привычной утренней тяжести в груди обнаружила странное, лёгкое возбуждение. Оно пульсировало где-то под рёбрами, слабое, но настойчивое, как отголосок вчерашнего адреналина.

Вчера. Ночная трасса у старого бетонного завода. Скорость, заставляющая слёзы вылетать из глаз и сразу высыхать на ветру. Ярость, которую она не могла выплеснуть в школе, находила выход здесь, в точном расчёте поворота, в рычании двигателя, подчинявшегося только ей. И тот самый, головокружительный обгон на последнем вираже, когда её «Стрела», казалось, на миг оторвалась от земли, а её собственное сердце замерло не от страха, а от безумного, всепоглощающего торжества. Она сделала это. Оставила позади всех местных «королей». Стала легендой за одну ночь. Стала Фурией.

Она лежала, глядя в потолок, и улыбка сама по себе растягивала её губы. Вчера, сидя за партой рядом с ним и терпя его колючий взгляд, она и представить не могла, что всего через несколько часов он — великий и ужасный Волк — будет бессильно смотреть ей вслед, в облаке её выхлопа. Эта мысль грела сильнее любого одеяла.

Наконец, она поднялась и потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы плеч и предплечий — следствие долгой борьбы с рулём. Подошла к зеркалу в полный рост, откинув назад тяжелую массу растрепавшихся за ночь русых волос.

Лицо было обычным: всё те же четкие черты, бледная кожа, чуть заметные синяки под глазами от хронического недосыпа на два фронта. Но что-то изменилось. Изменилось в глубине. В её каштаново-зелёных глазах, всегда таких внимательных и скрытных, сегодня плескалось что-то новое. Не просто вызов — уверенность. Тихая, непоколебимая уверность хищницы, которая знает свою силу и больше не намерена её скрывать. Она смотрела на своё отражение и видела не Диану Соколову, забившуюся в раковину, а ту, кто эту раковину разбивает изнутри.

За завтраком она была чуть более молчалива, чем обычно, погружённая в свои мысли.
— Диан, ты как? — мама положила ладонь ей на лоб с привычной материнской тревогой. — Не заболела?
— Нет, мам, всё хорошо, — Диана улыбнулась, и улыбка на этот раз получилась почти естественной. — Просто думаю над проектом. Сложная задачка.
Отец одобрительно кивнул, отложив газету.
— Вот и отлично. Настоящее дело всегда требует полной концентрации. Главное — не отвлекаться на ерунду.
«На ерунду вроде ледяных взглядов и мотоциклов», — мысленно закончила она. — «Да, пап. Никакой ерунды».

Поднявшись к себе, чтобы собрать рюкзак, она надела привычную школьную «униформу»: простые, немаркие чёрные джинсы из плотного хлопка и объёмную тёмно-серую толстовку с капюшоном, в которой легко было раствориться, стать частью стены. Но когда она натягивала джинсы, её пальцы нащупали на правом колене необычную шероховатость.

Остановившись, она внимательно посмотрела. На коленке, чуть сбоку, там, где ткань во время езды плотно прижималась к бензобаку её «Кавасаки», образовалась потертость. Небольшая, но чёткая. Ткань здесь стала заметно тоньше, ворс стёрся, образовав матовое пятно почти идеальной стреловидной формы. Оно повторяло изгиб обтекателя её мотоцикла. Это была метка. След её второй жизни, её настоящего «я», проступивший сквозь маскировку первой.

Первым порывом было переодеться. Спрятать улику. Но она замерла, глядя на это пятно. Страх сменился чем-то другим. Дерзостью. Вызовом. Пусть это её маленькая тайна, её амулет. Никто, конечно, не догадается, откуда эта потертость. Никто в школе не свяжет тихоню Соколову с трением о бензобак мотоцикла. Это был её личный, скрытый знак победы. Она провела пальцами по шершавой ткани, и по спине пробежали мурашки. Вот кто я. Вот след моей настоящей жизни. И вам, всем вам, до него никогда не добраться.

С этой мыслью, с этим тихим, горящим внутри угольком, она и отправилась в школу.

---

Класс встретил её привычным гомоном. Она прошла на своё место, стараясь двигаться как обычно — неслышно, не привлекая внимания. Тимур Волков уже сидел, уткнувшись в телефон, его мощная фигура, как всегда, доминировала над пространством вокруг. Он даже не посмотрел в её сторону, когда она села.

Урок начался. Диана старалась слушать, но её внимание то и дело ускользало, возвращаясь к ощущению той самой потертости на колене. Она чувствовала её сквозь ткань, как тайную печать. Это заставляло её сидеть чуть иначе, чуть увереннее. Она уже не вжималась в стул, а опиралась на спинку.

И вот, посреди объяснения учительницы, он пошевелился. Отложил телефон. Ему, видимо, стало скучно. Его взгляд, тот самый ледяной, зелёный, блуждающий по классу в поисках хоть какого-то развлечения, скользнул по партам, по лицам… и зацепился за неё.

Нет, не за лицо. Он смотрел ниже. Прямо на её джинсы. На область колена.

Диана почувствовала, как под этим взглядом кожа на ноге будто загорелась. Она инстинктивно хотела подвинуть ногу, спрятать её под парту, но вовремя остановила себя. Не двигаться. Не показывать, что заметила.

Тимур смотрел несколько секунд. Его брови, густые и тёмные, чуть сдвинулись. В его холодных глазах, всегда таких уверенных и читающих, появилось недоумение. Чистое, техническое недоумение, как если бы он увидел несоответствие в чертеже.

Он видел потертость. Видел её необычную, стреловидную форму. И он не понимал.

Откуда у этой малышки, которая ходит, боясь свою тень задеть, такая потёртость? — пронеслось в его голове. Его аналитический ум, привыкший раскладывать всё по полочкам, дал сбой. Потертости на джинсах у девушек были от сидения на асфальте, от катания на велосипеде, от… чего угодно бытового. Но эта форма… Она была слишком чёткой, слишком «технической». Она напоминала след от трения о какую-то изогнутую металлическую поверхность. О борт машины. Или…

Мысль оборвалась, не успев оформиться. Он отвёл взгляд, снова уставившись в окно, но на лбу у него легла едва заметная складочка. Эта мелкая, ничтожная деталь в образе бесцветной Соколовой вдруг выпадала из общей картины. Как гвоздь, торчащий из ровной доски. Он не знал, почему это его задело. Наверное, просто потому, что нарушало его представление о порядке вещей. Малышка должна быть предсказуемой. А тут — аномалия.