Дыхание времени

Пробуждение в Кровавой Жатве

Холод. Липкий, пронизывающий до костей, которых, кажется, уже нет. И темнота. Не просто отсутствие света, а густая, удушающая субстанция, вдавленная в лицо чем-то твердым и шершавым. Дима попытался вдохнуть – вместо воздуха в легкие хлынула жижа: грязь, запекшаяся кровь и невыносимая вонь разложения. Он дернулся, забился в панике. Руки увязли во влажной, холодной массе. Пальцы наткнулись на что-то жесткое – ребра? Челюсть? Одежду? Сознание, затуманенное жутким сном и леденящей пустотой внутри, пронзила вспышка памяти: яркий свет фар, визг тормозов, удар, летящее навстречу лобовое стекло... А потом – ничто. Адская тишина и холод. Сейчас холод был другим. Не внешним, а внутренним. Пустота в груди требовала заполнения. Чем-то *теплым*. Чем-то *живым*. С нечеловеческим усилием Дима стал выкарабкиваться наверх. Его движения были резкими, неловкими, но обладали странной, лишенной усталости силой. Он раздвигал тела, скользил по обледеневшей глине, впивался пальцами в мерзлую землю по краям ямы. Тела под ним хрустели и оседали. Мундиры. Ватники. Сапоги. Лица, искаженные предсмертной мукой или уже спокойные в вечном сне. Русские. Немцы. Все перемешано в этом братском аду. Когда его голова, наконец, вынырнула из рва, его встретил предрассветный сумрак и пронизывающий ветер, дующий по заснеженному полю. Кругом – следы недавнего боя: исковерканная техника, воронки, обгоревшие скелеты деревьев. И тишина. Гнетущая, мертвая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра.
Дима выполз на край рва и рухнул на спину, задыхаясь. Но дыхание не приносило облегчения. Легкие горели, но не от нехватки воздуха, а от *жажды*. Жажды, которую он никогда раньше не испытывал. Пустота внутри сжалась в тугой, болезненный узел голода. Но не к хлебу. Не к воде. Его взгляд упал на его собственную руку. Она была бледной, почти белой, как мрамор, испачканной грязью и темными подтеками. Ногти казались длиннее, острее. Он прикоснулся к лицу – кожа натянута, скулы острые, губы сухие и потрескавшиеся. А во рту... он провел языком по верхней десне. Два клыка, острых как бритвы, явно длиннее остальных зубов, впились в язык, вызвав каплю... чего? Не крови. Что-то темное, почти черное.
Вампир.
Слово пронеслось в сознании с ледяной ясностью. Не сказка. Не кино. Реальность. Он умер там, в аварии. Умер и был сброшен сюда, в эту братскую могилу 1941 года. И очнулся... *этим*. Отчаяние, холодное и бездонное, накатило на него. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Он был монстром. Проклятием. Живым мертвецом посреди мертвых. Но пустота внутри была сильнее отчаяния. Она грызла, требовала, сводила с ума. И тут до его обострившегося слуха донесся звук. Шаги. Нервные, торопливые. Шарканье по снегу. И запах. *Запах!* Теплый, соленый, невероятно притягательный. Кровь. Живая человеческая кровь. Дима инстинктивно прижался к земле, сливаясь с тенями у края рва. Из предрассветного тумана вынырнула фигура. Немецкий солдат. Юнец, судя по лицу, искаженному страхом. Он бежал, озираясь, спотыкаясь, его каска сбилась набок. Он что-то бормотал на своем языке, молитву или проклятия. В руке он сжимал карабин, но держал его как палку, не готовый к бою. Он был один. Потерянный. Раненый? Запах крови исходил от него, сладкий и манящий. Зверь внутри Димы взревел. Разум, цеплявшийся за остатки человечности, сгорел в одно мгновение перед лицом всепоглощающего голода. Инстинкт был древнее страха, сильнее отвращения. Когда немец поравнялся с рвом, Дима двинулся. Не встал – *сорвался* с места. Как пружина, как тень. Его движения были неестественно быстрыми, бесшумными. Солдат даже не успел вскрикнуть. Дима сбил его с ног одним рывком, прижал к мерзлой земле. Глаза немца, огромные от ужаса, встретились с горящими в темноте желтым огнем зрачками Дмитрия. В них не было человеческого. Только голод. Первобытная жажда. Острые, как стилеты, клыки впились в шею солдата. Теплая, живительная влага хлынула в пересохшее горло. Это было... блаженство. Экстаз. Заполнение проклятой пустоты. Жизнь, вливающаяся в мертвеца. Дима пил, забыв обо всем: о войне, о прошлой жизни, о том, кем он был. Он пил, пока тело под ним не перестало дергаться, пока сладкий поток не превратился в тонкую струйку, а потом и вовсе не иссяк. Он оторвался, задыхаясь. На губах – алая пена. Голод утих, сменившись странной, неестественной сытостью и приливом чудовищной силы. Он чувствовал каждый мускул, каждый нерв. Слышал, как скребет мышь под обломками танка за сто метров. Видел предрассветные тени так ясно, будто наступил день. Но вместе с сытостью пришло и осознание. Он смотрел на бледное, искаженное лицо мертвого солдата, на две маленькие, аккуратные дырочки на его шее. На свои руки, испачканные свежей кровью поверх старой, могильной грязи.
Он убил. Не на войне. Не в бою. Он *пил*. Как животное. Как монстр.
Отвращение подкатило к горлу, но не смогло пересилить странного удовлетворения, разливавшегося по его неживым венам. Он встал. Тело слушалось беспрекословно, легко, как никогда при жизни. Ветер трепал его грязные, спутанные волосы. Вдали, на востоке, занялась кровавая заря. Новый день. Его первый день в этой войне. В этой новой, проклятой жизни. Он посмотрел на немецкий карабин, валявшийся рядом. Потом на свои руки, на острые ногти, на которые капала кровь. Что он теперь? Оружие? Призрак? Орудие возмездия или просто еще одно чудовище на этой проклятой земле?
Ответа не было. Только холодный ветер, запах крови и пороха, и бескрайнее поле смерти. Дима шагнул в сторону леса, оставляя за собой две могилы: братскую, где он умер человеком, и свежую, где он родился вампиром. Лес манил темнотой. Там можно было спрятаться. Подумать. Охотиться... Ждать ночи. Его ночи.
А где-то далеко, на командном пункте, старший лейтенант Крутов смотрел на донесение разведчиков: "Обнаружен труп фрица. Ранение необычное... как два прокола. Крови почти нет. И следы... словно кто-то вылез из рва. Очень странные следы". Крутов нахмурился, бросив взгляд на темнеющий лес. Война рождала много ужасов. Похоже, добавился еще один. Очень личный и очень древний.

Лес Теней и Стальная Правда

Неделя. Семь дней и ночей в аду, который стал его миром. Лес за полем боя стал убежищем Дмитрия. Днем он зарывался в промерзлую землю, в старые лисьи норы или под корни вывороченных взрывом деревьев, ощущая, как солнечный свет, даже сквозь толщу земли и хвою, жжет его кожу как раскаленные иглы. Пустота внутри медленно, но неумолимо нарастала, превращаясь в оглушающий гул голода, заглушающий все мысли. С наступлением сумерек он становился тенью. Его тело, не знавшее усталости в человеческом понимании, двигалось с пугающей скоростью и ловкостью. Он научился сливаться с мраком, читать лес как открытую книгу по шорохам, запахам, слабым вибрациям земли. Он стал идеальным хищником в этом мире, где хищничали все.
Охота была необходимостью. И кошмаром.
Он находил отставших, заблудившихся, раненых. Немцев. Русских. Неважно. Запах живого тепла, пульсирующей крови сводил с ума. Разум тускнел, уступая место древнему инстинкту. Он нападал из темноты, как удар молнии – бесшумный, сокрушительный. Клыки впивались в шею, теплый поток жизни заливал внутреннюю пустоту, даря нечеловеческую эйфорию и силу. А потом приходило осознание. Он стоял над еще одним бледным телом, над еще одним человеком, чью жизнь он высосал. Отвращение смешивалось с животным удовлетворением. Он был машиной смерти, эффективной и ужасной. Свою жертву под Ленинградом он нашел – молоденького санитара, шедшего за водой к ручью. Мальчишка даже не успел понять, что произошло. Дима пил, а потом, уже сытый, с ужасом разглядывал выпавшую из кармана гимнастерки фотографию – улыбающаяся девушка и пожилая женщина. Он бросил ее в грязь, как бросил свою человечность. Но война не давала забыться. Однажды ночью, выслеживая добычу у развалин сожженной деревни, он наткнулся на нечто иное. Не на одиночку, а на группу. Немецкий патруль, человек шесть, вел пленных. Трое красноармейцев, избитых, оборванных, спустыми глазами. Их вели к сараю на окраине. Дима замер в тени, чувствуя, как голод, только что притупленный кровью часового на окраине, вспыхивает с новой силой при виде *стольких* живых, теплых источников. Но что-то еще заставило его замереть. Один из немцев, унтер-офицер, говорил что-то, тыкая пленного штыком в грудь. Другой смеялся, поднося зажженную спичку к лицу другого красноармейца. Пленные молчали, но в их глазах был немой ужас и… знакомое отчаяние. Внутри Дмимы что-то дрогнуло. Не жалость – у вампира не может быть жалости к пище. Но ярость. Древняя, холодная, нечеловеческая ярость. Эти люди в серо-зеленом были здесь, на *его* земле (да, он уже начал мысленно присваивать этот проклятый клочок земли), они мучили *его*... его бывших? Его народ? Путаница мыслей, но ярость была чиста и сильна голода. Они были не просто добычей. Они были *врагами*. Врагами, которые принесли смерть в его мир, в его прошлую жизнь. Чужие. Инстинкт хищника слился с чем-то новым, темным и опасным – с чувством обладания, мести.
Он не стал ждать. Он *обрушился* на них.
Это не была охота. Это был разгром. Ярость придала его движениям неистовую силу. Он появился среди них как кошмар, материализовавшийся из тьмы. Первый немец с криком отпрянул, увидев горящие в темноте желтые глаза и оскал, но слишком поздно. Рука Дмитрия, двинувшаяся с нечеловеческой скоростью, сломала ему шею с хрустом сухого прута. Второй выстрелил наугад – пуля прошла мимо, рикошетом ударив в стену сарая. Дима был уже рядом, клыки вонзились в горло, теплая кровь хлынула ему в глотку, но он не пил долго – только чтобы утолить вспышку голода и придать сил. Он швырнул обескровленное тело в третьего немца. Началась паника. Крики на немецком, беспорядочные выстрелы, ослепляющие вспышки в темноте. Но Дима был быстрее пули. Он метался между ними, как демон, используя не только клыки, но и невероятную силу ударов. Он чувствовал, как ломаются кости под его руками, как рвется ткань и кожа. Один из немцев, молодой парень с перекошенным от ужаса лицом, упал на колени, что-то крича, протягивая перед собой карабин как крест. Дима лишь зарычал, низко, по-звериному, и бросился на него. Крест не обжег – он был просто куском дерева и металла. Вера солдата оказалась слабее клыков монстра. Все кончилось быстро. Тишину нарушали только хрипы умирающего немца и тяжелое дыхание Дмитрия. Он стоял посреди растерзанных тел в серо-зеленой форме, его одежда была пропитана чужой кровью, на губах – алая пена. Голод был удовлетворен с лихвой, сила била ключом по неживым венам. Он чувствовал себя… победителем. Орудием возмездия. Пленные красноармейцы замерли у стены сарая, не веря своим глазам. Их лица были бледны от ужаса, смешанного с недоумением. Они видели, как их мучители были уничтожены за мгновения, но *что* их уничтожило? Человек? Но движения были слишком быстры, слишком… неестественны. А эти глаза в темноте... И странные, маленькие ранки на шеях некоторых немцев.
Один из пленных, коренастый мужчина с обожженным лицом, попытался встать.
– Товарищ?.. Кто вы? Откуда? – голос его дрожал.
Дима повернул к ним голову. Его желтые глаза, все еще полные дикой ярости, встретились с их человеческим взглядом. Он увидел в них не благодарность, а первобытный страх. Страх перед *ним*. Перед тем, что он сделал. Перед тем, *кем* он был. Удовлетворение от мести мгновенно испарилось, сменившись ледяным стыдом и одиночеством. Он спас их? Или просто убрал конкурентов за добычу? Они видели его истинное лицо. Они видели монстра. Он не мог говорить. Не хотел. Зверь внутри ревел, требуя убрать свидетелей. Но остаток человечности, крошечная искра в пустоте, удерживала его. Он издал низкий, угрожающий рык – звук, который не мог выйти из человеческого горла. Пленные вжались в стену. Дима резко развернулся и исчез в темноте леса так же внезапно, как появился. Он бежал без оглядки, чувствуя, как ярость сменяется горечью, а сила – опустошением. Он был оружием. Но оружие не выбирает, кого убивать. И оно всегда остается оружием, даже когда война закончится. *Если* закончится.
***
На следующее утро на место боя прибыл советский разведвзвод. Картина повергла бывалых солдат в шок.
– Господи Исусе... – пробормотал сержант, снимая шапку. – Что тут было? Медведь?
Но медведи не оставляют таких следов. И не выпивают кровь через две аккуратные дырочки на шее. Шесть немецких солдат были мертвы. Трое – с переломанными позвоночниками или черепами, будто их швыряли как тряпичных кукол. У двоих – характерные ранки на шее, тела почти обескровлены. Один был буквально разорван – словно на него напал тигр. А рядом – следы. Человеческие следы, но... слишком легкие для грязи, слишком глубокие при отталкивании, будто их оставило существо невероятной силы и скорости. Они вели в лес и... обрывались, словно человек просто испарился.
Командир взвода, лейтенант Гордеев, хмуро осматривал место. Его глаза остановились на стене сарая, где сидели пленные. На грязном, облупленном дереве кто-то выцарапал что-то острым камнем или когтем. Две буквы, неровные, но четкие: "Д.И."
– Дмитрий? – пробормотал лейтенант. Он вспомнил сводку из штаба дивизии, переданную по особому каналу. О странных трупах немцев с обескровленными телами и следах, ведущих из братских могил. О неком "ночном призраке", о котором шептались солдаты на передовой. Легенда обрастала плотью. Очень опасной плотью.
– Убрать все, – резко приказал Гордеев. – Трупы фрицев собрать. Пленных – допросить отдельно и строго. Ни слова об этом... о том, что здесь произошло. Особенно про эти следы и буквы. Понятно?
Солдаты переглянулись. Понятно было одно: здесь появилось нечто новое. Не немцы, не свои. Нечто древнее и голодное, затянутое в кровавую мясорубку войны. И оно знало буквы. Оно оставило подпись.
***

Тени Блокадного Города

Путь на восток занял недели. Дмитрий двигался только ночью, как призрак, скользя через леса, болота и выжженные войной деревни. Голод был его вечным спутником, но теперь он научился управлять им, как дикой лошадью – с жестокой уздой. Он охотился на откровенно враждебных: на мародеров, на жестоких полицаев, на отбившихся от своих немецких фуражиров. Каждая капля крови, выпитая у них, казалась ему хоть каплей мести. Но он все чаще видел следы другого ада. Голод невоенный. Голод гражданский.
И вот он пришел. Ленинград. Город его детства, его студенчества, его прошлой, человеческой жизни. Теперь – город-скелет, город-призрак, окутанный дымом пожарищ, звоном разбитых стекол и тихим стоном умирающих.
Он стоял на Пулковских высотах, глядя вниз на темный, безжизненный силуэт. Ни огней, ни движения. Только черные провалы разбомбленных домов на фоне бесконечной зимней ночи. Запах… Запах ударил в ноздри, обостренные до сверхъестественной остроты. Не порох и гарь – это было привычно. Запах смерти. Смерти от голода. Тонкий, сладковато-гнилостный, пропитавший стены, землю, самый воздух. И под ним – запах живых. Миллионы живых, истощенных, обессилевших, но все еще дышащих. Их кровь пахла… иначе. Не жизненной силой, а отчаянием, болезнью, туберкулезом, цингой. Кислая, бедная, но безумно притягательная для его ненасытной пустоты. Город был огромной, умирающей кормушкой для монстра вроде него.
Проникнуть внутрь кольца блокады было проще простого. Немецкие патрули на передовой были лишь жалкой преградой для существа, способного слиться с ночью, двигаться со скоростью ветра и чуять человека за сотни метров. Он пересек Неву по льду, покрытому снегом и пеплом, у разбитой баржи. Город встретил его ледяным молчанием и всепроникающим запахом смерти.
Первые ночи были кошмаром. Он блуждал по знакомым, но неузнаваемым улицам. Аптекарский проспект, где он когда-то покупал книги, теперь был пустынной траншеей между сугробами, скрывавшими трупы. Площадь у Витебского вокзала – свалкой разбитых вагонов и замерзших тел, укрытых брезентом. Жизнь теплилась только в глубоких бомбоубежищах, в промерзших коммуналках, где люди, похожие на живые тени, жевали столярный клей и варили кожаные ремни.
Голод сводил с ума. Кровь здесь была везде – в жилах этих ходячих скелетов. Но пить ее? У этих женщин, тащивших на санках завернутые в тряпки трупы детей? У этих стариков, деливших крохи хлеба по карточкам? Его человеческая часть, та самая крошечная искра, сжималась в комок отвращения и ужаса. Он был вампиром, но не падальщиком. Не *этим*.
Однажды, прячась на чердаке разрушенного дома на Петроградской стороне, он услышал плач. Тихий, жалобный, детский. Он спустился по обледенелой лестнице, в квартиру, где дверь висела на одной петле. В промерзшей комнате, укутанная в тряпки, сидела девочка лет пяти. Рядом – тело женщины. Матери. Умершей, судя по всему, недавно. Ребенок тряс ее, тихо звал: «Мама, встань… холодно…»
Запах детской крови, слабой, но чистой, ударил в Дмитрия волной. Зверь внутри взревел. Он сделал шаг вперед, к этому теплому, легкомысленному источнику жизни среди смерти. Его клыки обнажились сами собой. Девочка подняла на него глаза. Большие, синие, полные слез, но не страха. Она не видела в нем монстра. Она видела человека. Возможно, первого живого человека за дни.

– Дядя? – прошептала она хрипло. – Мама спит… и не просыпается… Помоги?
Слово «помоги» прозвучало как удар кинжалом в то, что когда-то было его душой. Он замер. Желтый огонь в его глазах погас, сменившись человеческим, жутким пониманием. Он смотрел на свои когтистые руки, на тень, которую он отбрасывал на стену – длинную, с неестественно острыми плечами. Он собирался убить этого ребенка. Выпить его, как высосал того немецкого юнца в лесу.

С рычанием, полным ненависти к себе, он отшатнулся. Он не мог. НЕ МОГ. Он выбежал из квартиры, вонзаясь в ночь, как раненый зверь. Ему нужно было кормиться. СЕЙЧАС. Иначе он сойдет с ума и вернется за этим ребенком. Он нашел свою жерву у склада на набережной. Матерый мародер, с ножом и здоровенным куском украденного… чего-то. Мясо? Конский паек? Неважно. Он пах жиром, водкой и жестокостью. Дима напал без предупреждения. Это было не охотой. Это было избиением. Он почти не пил – ему нужно было выпустить пар, ярость на себя, на этот мир. Он изуродовал тело, прежде чем вонзить клыки. Кровь была густой, жирной, отдавала самогоном и грехом. Она утолила голод, но оставила во рту вкус пепла и самоотвращения.
***
Слухи о «ночном духе» Ленинграда росли. Не только среди немцев (которые списывали потери на партизан или голодный бред), но и среди своих. Раненый в госпитале на Васильевском острове клялся сестрам, что видел, как «черный ангел» вынес из-под обстрела двоих детей, исчезнув быстрее пули. Работница хлебозавода рассказывала, как что-то нечеловечески сильное сбросило с крыши немецкого диверсанта, пытавшегося отравить муку. А в Смольном, в кабинете начальника городского НКВД, легли два рапорта.
Первый – от капитана медицинской службы из морга: «…у двух трупов мародеров, обнаруженных у склада №7, отмечена практически полная эксангвинация (обескровливание) при наличии только двух небольших ранок на шее. Характер телесных повреждений не соответствует известным видам оружия…»
Второй – от особиста майора Крутова (того самого, что интересовался «странными следами» еще под Ленинградом): «…наблюдается устойчивая картина ликвидации откровенно враждебных и антисоветских элементов в городе (мародеров, диверсантов, отдельных особо жестоких представителей администрации) с характерными признаками воздействия неизвестного орудия убийства. Свидетели описывают высокую скорость, силу, способность появляться и исчезать бесследно. Есть основания полагать связь с феноменом «ночного духа», упоминаемым в войсках и среди населения. Целесообразно установить наблюдение и попытаться вступить в контролируемый контакт. Объект может представлять стратегический интерес».

Майор Крутов положил рапорт на стол. На лице его не было ни страха, ни суеверия. Была холодная расчетливость. Война требовала оружия. Любого оружия. Даже если это оружие пило кровь. Он достал блокнот и написал резолюцию: «Операция «Тень». Начало наблюдения – район Петроградской стороны. Приоритет – установление личности и мотивации объекта. Контакт – только при полной гарантии контроля. Ликвидация – при малейшей угрозе для своих или потере управляемости».
***
Дмитрий не знал о рапортах. Он знал, что за ним следят. Не немцы – свои. Ощущение было острым, как его клыки. Чужие глаза в темноте, слишком цепкие. Следы там, где он был особенно заметен. Город, и без того враждебный, сжимал кольцо. Он стоял на крыше разрушенного дома, глядя на первые проблески зари над замерзшей Невой. Внизу, во дворе, женщины с ведрами пробивали лунку за водой. Их руки были тонкими, как палки. Запах их голодной крови щекотал ноздри.