Еблан

Еблан

Прибытие

Елисей появился на свет в тот самый момент, когда за окном роддома начался осенний дождь. Это было не драматичное ливневое наваждение, а серая, унылая морось, предвещающая слякоть и тоску. Он не закричал сразу, а лишь хмуро поморщился, будто уже тогда почуял, в каком дерьме ему предстоит барахтаться. Мир встретил его не солнечным лучом, а тусклым светом люминесцентных ламп и запахом хлорки. Его мать, уставшая и потная, улыбнулась сквозь боль. Отец, стоя в сторонке, нервно переминался с ноги на ногу, думая о недоделанном отчете на работе. Так началась жизнь Елисея — без фанфар и аплодисментов, лишь с тихим, покорным всхлипом в такт каплям за окном. Казалось, сама вселенная с самого начала дала ему понять: ничего особенного не произойдет. Просто еще одна единица в статистике. Еще один винтик, который предстоит обточить и вставить в своё гнездо.

Наивные годы

Детство Елисея прошло в серых тонах панельных многоэтажек и пыльных дворов. Он был тихим, нелюдимым ребёнком, предпочитающим вымышленные миры реальным. Пока другие мальчишки гоняли мяч, он мог часами сидеть на подоконнике, наблюдая, как по стеклу стекают капли дождя, и придумывая истории о далёких космических кораблях. В школе его считали странным. Учителя говорили: «Способный, но витает в облаках». Эти облака были его спасением от скуки уравнений и скучных параграфов. Он верил, что впереди его ждёт что-то великое, какое-то особое предназначение. Эта вера была наивной, сладкой и такой же хрупкой, как мыльный пузырь. Он не знал, что мир не ждёт его великих свершений, а лишь готовит ему роль в строю таких же, как он, разочарованных и уставших.

Зарождение иллюзий

К шестнадцати годам смутное ощущение «великого предназначения» кристаллизовалось в безумную, ослепительную мечту. Случилось это после просмотра старого, потрёпанного видеокассета с фильмом Тарковского. Елисей не всё понял, но был ошеломлён. Кадры, музыка, тишина — всё это сложилось в некий код, ключ к потаённой двери. «Я буду режиссёром, — объявил он однажды за ужином, — буду снимать кино». Родители переглянулись. Мать ласково вздохнула: «Кушай, сынок, котлета остынет». Отец хмыкнул: «Кино — это не работа, это баловство. Нужно нормальную профессию получать». Но Елисей горел. Он уже видел своё имя в титрах, слышал аплодисменты переполненных залов. Это была не мечта, это была единственная возможная версия будущего. Все остальные пути казались ему унылым адом.

Первая стена

Первая же попытка воплотить мечту в реальность обернулась суровой пощечиной. Елисей решил снять свой первый короткометражный фильм на старенькую камеру друга. Сценарий был гениален, по его мнению. Он звал одноклассников, рисовал раскадровки, пытался объяснить свой замысел. В ответ слышал усмешки: «Ты чего, Ель, обкурился?» или «Мне на дачу с родителями надо, некогда». Никто не горел желанием тратить выходные на какую-то ерунду. В итоге он снял трёхминутный ролик, где главную роль играл его кот. Монтаж занял неделю. Результат был убогим, дрожащим, смешным. Он показал его тому же другу. Тот посмотрел и выдавил: «Ну, прикольно». Елисей впервые понял: одного желания мало. Миру было плевать на его горение.

План «Б»

Осознание полного одиночества в своих амбициях привело Елисея к первому взрослому, циничному решению. Раз нельзя снимать сразу, нужна стратегия. Нужно выучиться на режиссёра — там он найдёт единомышленников. А чтобы учиться, нужны деньги. Деньги на курсы, на технику, на жизнь в Москве. Мечта была отодвинута на второй план, её место занял план. Железный, прагматичный план. Он запер свою мечту в самом дальнем уголке сознания, как драгоценность, которую пока негде носить. Теперь его целью стало поступление. Вуз стал не храмом искусства, а суровой необходимостью, пропуском в заветную дверь. Он грыз гранит наук не ради знаний, а ради будущей корочки, которая откроет ему путь.

Тренировка души

Параллельно с учебой Елисей начал «прокачивать скилл рассказчика». Он завел толстую тетрадь и начал писать рассказы. Он считал, что так набьёт руку и поймёт, какие истории хочет рассказывать. Первые опыты были наивными, полными пафоса и вторичности. Он писал о космических одиссеях, о великой любви, о смысле бытия. Герои его произведений страдали красиво и говорили вычурными, книжными фразами. Каждая строчка казалась ему гениальной. Он перечитывал их ночами, замирая от восторга. Это был его тайный мир, его личная вселенная, где он был богом-творцом. Он не подозревал, что этот божественный статус очень скоро будет беспощадно низвергнут суровой реальностью.

Крушение кумиров

Восемнадцатилетие Елисей встретил не с ощущением старта, а с первым настоящим похмельем — не только алкогольным, но и экзистенциальным. Он провалил экзамены во все кинематографические вузы. Приёмные комиссии смотрели на его творческое портфолио (тот самый ролик с котом и несколько напыщенных рассказов) с откровенной насмешкой. «Бездарность, — услышал он вполуха, выходя из последнего кабинета. — И с грамотностью проблемы». Мир, который он выстроил в своей голове, рухнул за один летний месяц. От мечты остались одни осколки, которые больно впивались в самое нутро. Впервые он с такой ясностью осознал всю пропасть между его хочу и могу. Это было болезненно, унизительно и отрезвляюще.

Циничный расчет

После провала наступила осень, серая и безысходная. Нужно было что-то решать. Армия виделась ему зелёным адом, тотальной потерей двух лет, смертью при любом раскладе. И тут взгляд упал на объявление о наборе на исторический факультет пединститута. «Не престижно, зато легко поступить, — холодно резюмировал он сам себе. — И броня от армии». Мысль о том, что он будет учить чужую, давно умершую историю, вызывала тошноту. Но это был путь наименьшего сопротивления, лазейка из тупика. Он подал документы с таким чувством, будто подписывает себе приговор. Так мечтатель и неудавшийся режиссёр Елисей стал студентом-историком. Добро пожаловать в реальный мир.