Единение

Он проснулся. И снова он в той же комнате, на том же самом старом диване. Всё тот же ковёр висит над диваном на стене. Всё те же шкаф, стол и горка с многочисленными фарфоровыми лебедями и сервизом. Всё те же занавески, закрывающие всё то же окно с видом на всё те же девятиэтажные хрущёвки и затянутое серой плесенью облаков небо.

Тиканье часов и еле слышный шум улицы были единственным, что нарушало тишину, повисшую в квартире.

– Риточка... – прохрипел он, не в силах встать с дивана, и увидел на шкафу бумажку, спешно прикреплённую к шкафу красной канцелярской кнопкой.

Прищурившись, Семён Олегович смог различить почерк своей дочери:

"Папа, я сегодня задержусь на работе, приду поздно. Наталья Александровна зайдёт, не переживай.

Рита"

Прокашлявшись, пенсионер медленно, трясущимися руками, натянул плед настолько, насколько ему позволяло парализованное тело. Его взгляд снова окинул комнату. Всё ровно то же самое. Всё те же шкаф, стол и горка с лебедями и сервизом. Всё то же окно с занавесками.

Ощущения всё те же самые. Ноги всё также были парализованы из-за грыжи, которую он заработал, попробовав перетащить металлолом в прошлом году. Во рту всё тот же горьковатый привкус металла, а в теле всё та же слабость.

Слабость усилилась, и Семён Олегович закрыл глаза, снова провалившись в сон.

...

Он проснулся. И снова он всё в той же комнате, на том же старом диване. Всё тот же ковёр висит над диваном на стене. Всё те же шкаф, стол и горка с многочисленными фарфоровыми лебедями и сервизом. Всё те же занавески, закрывающие всё то же окно. Всё та же тёмная ночь с всё теми же тускло-жёлтыми квадратами окон соседних домов.

Однако в комнате темно. Похоже, Рита пока что не вернулась, хотя обычно в это время жёлтый свет должен заливать комнату, а Рита, — худощавая, светловолосая, сидеть на стуле рядом, рассказывать своему отцу о делах на работе и последних новостях и кормить его кашей или пюре.

Неясно было, приходила ли Наталья Александровна, та самая черноволосая тучная соседка в своём будто бы вечном тускло-буром платье с цветочными узорами, которую Рита просила посидеть с Семёном Олеговичем, пока сама работала. Но бельё вроде было свежим, а во рту металлический привкус ослаб, чуть уступив место привкусу картофельного пюре. Если она действительно приходила, то, возможно, он был в тот момент еле в сознании, чтобы запомнить её присутствие.

Тиканье часов и редкий шум машины с улицы были единственным, что нарушало тишину в квартире. Если не считать шумного дыхания Семёна Олеговича.

Голова зазудела от резких приступов потери понимая того, что происходит, комната слегка поплыла, словно иногда становясь какой-то ненастоящей, словно превращалась в картинку из какой-то скучной тоскливой книжки.

Вздохнув, Семён снова закрыл глаза и, кое-как натянув плед, снова отдался в объятия небытия.

...

Он проснулся. И снова он в той же комнате, на том же самом старом диване. Всё тот же ковёр над диваном постепенно врастал в стену. Всё те же шкаф, стол и горка с многочисленными фарфоровыми лебедями и сервизом, уже частично сросшимися с древесиной мебели. Всё те же занавески-паутины, вросшие в стекло всё того же окна с видом на всё те же девятиэтажные хрущёвки и затянутое серой плесенью облаков небо.

В стене шкафа всё та же записка от Риты с красной канцелярской кнопкой. Буквы всё также врастали, вжимались друг в друга, превращая текст в что-то неразборчивое:

"Ппа, я сегдня задржсь на рабте, прду здно. Натля Алесанвна здёт, не прживай.

Рта"

В диване чувствуется лёгкий зуд, через стену еле слышны голоса вечно ссорящихся Аврамовых из 35-ой квартиры, маленького Димы Егорова из 23-ой, рассказывающего своей маме про интересный мультфильм с "Карусели", Паши Ринатова из 47-ой, говорящего по телефону со своим начальником.

– Риточка... – прохрипел он. – Чего они там так расшумелись? Что происходит?

Ответа не последовало. Похоже, она всё ещё не вернулась. Или на работе. Или спит.

– Риточка… Ты спишь?

И снова в ответ лишь тиканье часов. Тихое, неравномерное, то тягучее, то резкое, словно их то опускали в воду, то били об пол, то вешали обратно на стену.

Ему хотелось вспрыгнуть и убежать, куда глаза глядят, подальше от происходящего. Он даже один раз попытался встать, но парализованное тело и что-то ещё, будто бы тело по-настоящему приросло к дивану, не давали ему этого сделать.

В итоге усилившаяся слабость победила, и Семён натянул на себя покрывало и закрыл глаза. Сладостный, приятный сон стал прекрасным средством от кошмара, происходившего вокруг. Лучше всякого иного побега.

...

Он проснулся. И снова он в той же комнате, в том же самом старом диване. Всё тот же ковёр над диваном, вросший в стену. Всё те же шкаф, стол и горка, ставшие единым целым со стеной. Всё то же врастающее в раму окно с видом на всё те же девятиэтажные хрущёвки и затянутое серой плесенью облаков небо.

В деформированном шкафу явно есть белое пятно с более мелким красном пятном внутри, будто бы кто-то взял и вплавил что-то прямо в древесину.

В воздухе витал всё тот же приятный маслянистый запах, вызывающий у Семёна неимоверную эйфорию, довольное урчание в многокамерном желудке внутри дивана и приятную дрожь по его вросшим в диван бокам, ногам и рукам.

Через стену слышны мысли Миши Аврамова из 35-ой квартиры о том, как его достала жена, Димы из 23-ей, тревожащегося о том, как сказать маме про исчезнувшую банку варенья, которую сам же съел, Паши Ринатова из 47-ой, ошарашенного гибелью Риты Семёновны в автокатастрофе.

Ошарашенного гибелью Риты. Гибелью. Риты.

На какое-то мгновение у Семёна сердце нервно запульсировало, издавая тревожный, булькающий гул.

– Рлита… Рлитлочка – встревоженно булькает Семён Олегович. – Ты лжле зблдлесь?