Единственная для принца. Книга 3

ГЛАВА 1.

Из-за поворота коридора слышались шаги, бряцанье оружия и скрип грубо выделанной кожи. Это могло значить только одно – к галерее, где они сейчас находились, приближался отряд стражников. С каждым нарастающим звуком сердце Зиада учащало свой бег, стремясь свалиться в паническое трепыхание. По виску скатилась капля пота. Он дергал и дергал пуговицу, но она, как нарочно, не отрывалась.

– Очень, очень высокое мастерство! – Зиад смахнул солёную каплю с лица. Они с Перлой стояли перед длинным полотном, в дальнем, довольно тёмном углу портретной галереи. На картине светловолосый громила – предок нынешнего короля – с самым зверским выражением лица восседал на троне, а вокруг него бесконечной чередой жались такие же светловолосые чада. Может, только выражение лиц у них были помягче. Да и то, из-за возраста, пожалуй. Зиад сглотнул, старательно удерживая восторженное выражение на лице и видимость расслабленности. Хотя больше всего сейчас ему хотелось обернуться на звук приближающихся шагов, затолкнуть себе за спину испуганную девушку и, вытащив из ножен меч, принять боевую стойку. Но он улыбался, смотрел на череду нарисованных лиц и всё дёргал и дёргал пуговицу.

Шум из бокового коридора нарастал. В тот самый миг, когда звук шагов резко усилился, а значит, отряд уже свернул к ним с Перлой, пуговица наконец оторвалась и едва не выпала из скользких от пота, подрагивающих пальцев. Пришлось крепко сжать кулак и спрятать его в кружевах пышного манжета. Опасение, что кто-то мог заметить его движение, хлестнуло в голову, жаркой волной прокатилось по спине. Но губы натянуто улыбались, а язык послушно болтал:

– Даже удивительно, как достоверно передана гамма чувств на каждом лице. Боюсь, госпожа Инвиато, мы сильно недооценивали местных мастеров. Такое искусство!..

– Что вы здесь делаете?! – по ушам ударил рёв стражника, а по обонянию – удушливая волна запахов казармы: дух немытых тел, кожаных доспехов, нагретого металла и, конечно же, вездесущего тюленьего жира. Как же без него в Оландезии?

Зиад плавно повернулся. Мокрая горячая пуговица своей гранью врезалась в ладонь в плотно сжатом кулаке, болью напоминая о самом сейчас главном. Однако на губах цвела приятная улыбка, движения оставались плавными, не выдавая внутреннего напряжения и готовности к мгновенным действиям. В голове пульсировала мысль: "Никто не должен заметить!"

В один миг Зиад оценил и количество воинов в полном кожаном доспехе, и их вооружение, и то, что принц Варген, названный при рождении Фойга, стоит позади и немного сбоку от горластого старшего стражника, и внимательно смотрит на них с Перлой.

Именно в момент, когда этот злобный змеиный взгляд «старшенького» (как прозвал наследника Зиад) впился в его лицо, посол и позволил пуговице выпасть. Выпасть, аккуратно скатиться по поле сюртука, скользнуть на задник сапога, чтобы оттуда мягко отлететь на пол. В тихом гуле, что производили вооружённые люди, удар о пол серебряной пуговицы никто не услышит, но нужно всё сделать наверняка. И поэтому…

"Не отводи взгляда! Слышишь? Не отводи!" – продавливал он свою волю, не сильно, чтобы никто не заметил, но настойчиво и непрерывно. "В глаза, в глаза мне смотри!" Это был самый сложный режим психического воздействия – мягко, но настойчиво давить, и в мозгу у Зиада полыхало от сдерживаемой силы.

Не свалиться бы…

Расчёт оказался точен, ведь не напрасно столько времени было потрачено на тренировки. Пуговица должна была упасть под длинной картиной, ближе к правому, более тёмному углу. Именно там её будут искать. Хотелось бы проверить, всё ли получилось.

Но нельзя.

Зиад уже десятый день находился в королевском дворце и только сейчас смог добраться сюда, в портретную галерею, без лишних свидетелей, к этой невероятно длинной картине. Сделать это оказалось намного труднее, чем добраться до столицы Оландезии. Но он всё же справился и оставил наконец весточку.

В таких условиях рассчитывать на письмо не приходилось, а сейчас вопрос о том, как выбраться отсюда, становился самым важным. К тому же рядом с ним была испуганная юная девушка, почти девчонка, а острия пяти опасно поблескивающих в свете настенных факелов клинков были направлены ему прямо в грудь.

«Опасности нет… Опасности нет… Опасности нет…» – транслировал он успокаивающее послание широким веером. По спине от напряжения тёк пот. Но оторвать взгляд от полыхающих злобой и ненавистью глаз принца Варгена, что сейчас смотрели прямо ему в лицо, не мог. И только мысль, что никто ничего не заметил, пронеслась прохладным освежающим ветерком: никто не бросился поднимать упавшее.

И Зиад уже искренне улыбнулся.

Облегчение – вот что он сейчас испытывал, невзирая на угрозу. А ещё – желание досадить. Детское, конечно, желание, но и сдерживать его не стоило. Потому что видеть, как у «старшенького» раздуваются от гнева ноздри, а губы кривятся от презрения и желания, но и невозможности его убить, доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие.

«Это тебе, гадюка, за Раду, за мою радость!» – и улыбка стала шире.

Зиад показательно проигнорировал вопрос стражника, даже не взглянул в его сторону, а вежливо обратился к своей спутнице:

– Госпожа Инвиато, – он ещё добавил искренности, тепла и нежности в улыбку, – пойдёмте, я провожу вас до ваших покоев. Что-то здесь становится тесно.

Перла перевела на него полный ужаса взгляд.

ГЛАВА 2.

Зиад снова отжимался. Сегодня не хватило привычного комплекса из двухсот отжиманий, и он добавил отжимания на одной руке. Поставил себе норму в пятьдесят на каждой.

Пот катился по лицу и спине, капал на пол, дыхание было неровным, но он продолжал снова и снова разгибать руки и отталкиваться от пола.

Как он мог! Как мог быть таким неосторожным? Как мог так подставить девчонку? Из горла раздался рык – хотелось ругаться, а ещё – драться. Мерзкий старшенький! Что б тебе вечная зима!

– ...тридцать пять, тридцать шесть...

Рука дрожит. Вот что бывает, когда мало тренируешься. Раньше он был выносливее. Надо поднажать. В глазах уже стали появляться цветные точки. Но всё равно казалось, что этого мало – эмоции продолжали кипеть, хоть и не так яростно, как в столовой.

Когда Варген при всех стал вскрывать письмо, Перла резко побледнела и застыла, прямая как палка, с плотно зажмуренными глазами. Зиаду стало нехорошо – что же она в этом письме ожидала прочитать, что так испугалась? Но это удивление было ничто с гневом, вызванным поведением старшего принца, и реакция была единственно возможная в этой отвратительной ситуации — посол вскочил и прошипел:

– Как вы смеете?! Немедленно прекратите! Это личное!

– Да что ты? – издевательски вымолвил старшенький, разворачивая письмо, уже избавленное от конверта. Он жутко коверкал слова, но понять его вполне было можно. – И что пишут нашей девочке?

Зиад снова увидел мечи у своей груди – два стражника оттеснили его от принца, повинуясь едва заметному жесту. Посол огляделся. Жена короля удалилась и самого младшего принца увела с собой. В гостиной, кроме них с Перлой, остался только второй принц, Вретенс, названный при рождении Андра. Он сидел на диване с не изменившимся ни на малый гран выражением благодушия на лице, и будто не видел того, что происходит.

Зиад вдохнул и выдохнул, беря под контроль свои эмоции. И сделал это вовремя, потому что именно сейчас ему представилось, что ровно с таким же выражением благодушия второй принц смотрел, как плетями были Раду. Били девчонку за то, чего она не совершала.

Сорваться нельзя никак!

"Ты сейчас выполняешь важное задание – отвоевываешь свободу своей жены, спасая другую девушку. Думай о цели. Помни о плане и иди вперёд". И ещё раз взглянул на мечи почти касающиеся его груди, изменившимся тоном, более жалким и умоляющим, обратился к казавшемуся самым добродушным здесь человеку:

– Ваше высочие Вретенс, помогите же! Это бесчестно!.. Так нельзя!

Перла сидела всё так же неподвижно, только уже смотрела прямо перед собой, а её руки едва заметно комкали оборку платья. Второй принц перевел безмятежный взгляд на Зиада и улыбнулся едва заметно. Ласково, как малому ребенку.

– Что же здесь можно сделать? – и развёл руками. И в эмоциях его наблюдался всё тот же штиль глубокого спокойствия.

Теперь Зиаду хотелось задушить не только мерзавца Варгена-Фойга, но и этого уравновешенного Вретенса-Андру. Пришлось прикусить губу изнутри: нужно как-то спасать положение: никто, кроме него, не станет помогать Перле. Надо если не защитить её, то хотя бы поддержать. Она сейчас чувствует себя преданной всеми и совершенно растоптанной – вон как пронзительно звенит в ней напряжение.

Но и свою игру послу ломать не стоило...

– Перла! – Зиад чуть отклонился назад, чтобы лучше видеть из-за стражника, что всё еще держал меч у его груди. – Простите меня! Я могу и на словах передать то, что выразил в своём письме ваш жених!

И пока Варгена-Фойга сведя брови на переносице, с трудом продирался через незнакомый язык, поторопился сказать:

– Маркиза! Он очень вас любит! Надеется на скорую встречу. Просит простить, что редко пишет. А ещё мечтает Новолетие встретить с вами в своём дворце.

– Посол, помолчи, а? – грубо оборвал его недовольный старшенький принц, вчитываясь в строки с завитушками, а потом протянул бумагу маленькому слуге, подобострастно смотревшему ему в рот. – Толмачу отнеси-ка.

Перла только сжала пальцы на своей оборке, глядя строго перед собой.

– Тебе письмо принесут. Позже, – сказал старший принц, неприятно улыбаясь. – Когда проверят. На безопасность. Чтобы не пострадала. Мало ли что.

И издал издевательский смешок. Перла резко встала и, ни на кого не глядя, сказала:

– Благодарю за ужин. Было очень вкусно. Могу я идти?

Голос её подрагивал, хотя она – это было абсолютно очевидно – очень старалась казаться спокойной. Маленький слуга быстро забормотал старшему принцу на оландез{и}, наверное, переводил, но Варгена-Фойга пренебрежительно отмахнулся.

– Иди, – его слова сочились насмешкой.

И уже что-то повелительное – на оландез{и} – сказал охранникам. Видимо, приказал её проводить, потому что один опустил меч и подошел к Перле. Девушка, глядя в пол, присела в придворном книксене и пошла к двери какой-то деревянной походкой. Охранник – за ней.

У Зиада заныли зубы, а руки сжимались в кулаки.

– Позволено ли мне будет проводить госпожу Инвиато? – спросил у старшего принца, добавив в вопрос заискивающие нотки. Этот громила, кажется, любит, когда перед ним унижаются.

ГЛАВА 3.

«Почему Вретенс так себя ведёт? Откуда и для чего этот полный штиль в его эмоциях?»

...Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать – Зиад отжимался на пальцах.

«Что за поединок он упоминал? Какие здесь поединки бывают? Оружие? Рукопашная? Для чего?» -

Отжимания с хлопком: десять, двадцать, тридцать.

Пот холодил спину и лицо, а новая мысль не давала покоя, пока он изгибался в мостик и прыжком поднимался из него: и... раз, и... два, и... три.

«Как оставить записку в картинной галерее? Стоит ли её писать заранее или сразу там, у самой длинной картины?»

И... раз. И... два. И... три»

Рада рассказывала тогда о местах для связи, то перечисляла те, что помнила очень хорошо и могла бы открыть маленькую дверцу туда прямо сейчас. Говоря про эту картину, вернее, нишу за ней, усмехнулась и едко заметила:

– Ты удивишься не тому, что нарисовано. Нет, в этом экспонате поражают воображение в первую очередь размеры, – насмешка пропитывала каждое слово. – Ты точно не пропустишь эту картину – такое невозможно пропустить! И твоя склонность к искусству тут ни при чём: если застелить этим полотном пол, получится длинная ковровая дорожка. Жаль, только никто не позволит по ней пройтись.

Зиаду трудно было такое представить – в Пустынных княжествах было не принято украшать дома картинами, вообще изобразительное искусство его народа существовало в зачаточном состоянии. Он тогда улыбнулся и обнял Раду, крепко прижал её к себе, такую свежую, такую едко-саркастичную, и от этого кажущуюся такой беззащитной и ранимой!..

Вдох, длинный выдох, расслабиться – упражнения на растяжку требуют расслабленности. Расслабленности и упорства. Но мысли тем не менее прочищают тоже неплохо, и вот новая: «Когда же величие Юзеппи уже примет решение? Почему он так тянет? Помучить меня хочет? Сомнительно. Не того я неба птица... Тогда почему?»

«Болезнь... Варген-Фойга болен Радой? То, что нездоров, и так не новость. Да только Рада тут каким боком? Она не первая, судя по всему, не она и последняя». Стойки – упражнения на статику – меньше всего позволяли размышлять, зато всё раздражение и злость на наследника оландезийского престола легко выливались в упорство, так необходимое для этих упражнений.

«А если второй принц прав, и договориться с королём не удастся? Как тогда быть? Как вытащить отсюда маркизу Инвиато?» Силовые упражнения давали свободу манёвра и можно было двигаться. Например, приседать, держа на вытянутой руке стул за ножку так, чтобы капля воды на его сидении не растекалась.

Вопросов меньше не становилось. А ответы негде было раздобыть, да и спросить было не у кого. Даже Перла не приходила. Но Зиад уже лёжа в постели, представлял, как он будет радоваться, когда окажется рядом со своей единственной, рядом с Радостью, и душу его наполнял восторг, счастливое ощущение достижения и вкус победы.

***

Возможно поэтому на следующий же день ему показали картинную галерею – он очистил разум от плохи мыслей, настроился на решение своего вопроса и был готов воспринять.

Галерея, что удивило, оказалась на том же втором этаже, где разместили его и где, как он подозревал, находилась и комната Перлы. Только выход к ней был в другую сторону от центральной лестницы.

От внимательного взгляда не укрылись ни драпировки на стенах, ни количество картин, ни их размер. Господин посол проявлял живой интерес ко всему, о чем ему рассказывал его высочие Вретенс. Только всё, что интересовало Зиада сейчас, – как оставить записку здесь, в этой галерее, в условленном месте, чтобы её не обнаружили.

Галерея хоть и была освещена неравномерно, а большей частью и вовсе плохо – место не было приспособлено для выставки произведений придворных маляров и явно предназначалось древним зодчим для чего-то другого. Но даже с учётом этого оставлять здесь какую угодно записку было рискованно: любой клочок бумаги слишком бросался бы в глаза, не вписываясь в этот архаичный убор старого дворца. Искать же ту нишу за картиной, о которой упоминала Рада, стоило уж точно не в присутствии принца и стражников. И тут Перла права. Снова права...

– Да, велико мастерство ваших художников, велико, – кивал Зиад, рассматривая картины и людей, что были на них изображены. Он всматривался в лица отнюдь не из эстетического удовольствия – господин посол снова и снова искал фамильное сходство своей девочки со всеми этими людьми. И снова убеждался, что его Рада была слишком необычной для этого родового древа.

Мастью она пошла в отца (Зиад очень хотел увидеть настоящий цвет её волос, хотя и без этого легко представлял, какой он на самом деле), а вот черты лица её сильно отличались от того, что было здесь в изобилии представлено – крупный нос, губы, будто высеченные тесаком, глаза светлые, круглые и, как правило, спрятанные под нависающими бровями.

В мыслях всплыли её черты – решительное выражение на милом треугольном личике, серьёзные, немного кошачьи бирюзовые глаза, плотно сжатые пухлые губы. Сердце снова защемило – как она там без него? Волнуется, наверное. А он всё не может послать весточки о том, что уже на месте, что добрался, что с ним всё хорошо...

Уже на обратном пути, перед поворотом в коридор, ведущий к его комнате, Зиад спросил у принца:

– Ваше высочие, разрешите вопрос?

ГЛАВА 4.

Дамиан спешил коридорами дворца – он опаздывал. Принцесса Тойво была очень точна в этом вопросе и никогда не опаздывала, проверяя рано утром уговоренные места в королевском дворце Оландезии.

Не прошло и трёх дней, как отбыл её муж, а она уже взялась за дело. С самим послом Зиадом Марун договаривались начать проверку не раньше седьмого дня после его отбытия. И то на всякий случай.

То, что его долго помучают на пути к дворцу короля Юзеппи, названного при рождении Карху, ни у кого не вызывало сомнений – ни разу ещё никто меньше десяти дней не тратил на такое путешествие. Даже самые желанные купцы из Бенестарии, которые везли редкие шелка для богатых дам или столь же редкие специи для кухни самого короля, проходили этот маршрут за восемь дней.

Принцесса, слушая эти аргументы, молчала и только смотрела исподлобья в свойственной ей манере – с совершенно каменным выражением. И будто не слышала всех этих слов, каждое утро настойчиво открывала маленькую дверку в королевский дворец Оландезии, в те несколько мест, о которых договаривалась с Зиадом.

Она так и не вернулась в общежитие Академии, оставшись в гостевых покоях дворца. Решение это было не её. И правильнее было бы сказать: ей не разрешили уехать. Лично королева настояла на этом.

Сама девушка много раз просила вернуть её в Академию. Не говорила почему, но было понятно – там она была короткое, очень короткое время счастлива, любима, нужна, необходима. Кроме того, там было безопаснее – на этом настаивала Тэкера Тошайовна, которая считала принцессу Тойво младшей родственницей, требующей опеки, и потому беспокоилась о её личной безопасности.

Насколько эти утверждения госпожи ректора было верным, принц Дамиан не стал бы спорить. Он, естественно, считал дворец более защищённым. Даже несмотря на неоспоримый аргумент о том, что покушениям на принца Льва защита дворца противостояла не так уж хорошо, родной дом ему казался более надёжным пристанищем для беглой принцессы.

Однако решающим стало то единственное соображение, в котором сошлись и принцесса Тойво, и королевская семья Бенестарии, и все советники: отправить девушку в Академию сейчас значило не иметь связи с Оландезией. И неважно, что её, связи этой, ещё не было и ждать её явно было рано.

Принцесса с каждым днём становилась всё более замкнутой – ни с кем не разговаривала, всё время о чём-то думала и хмурилась, погрузившись в себя. На занятия ходила редко, порталом, который ей открывал придворный маг, да и то не каждый день, а возвращалась сама.

Всё остальное время находилась у себя в покоях. Агенты, дежурившие у неё при открытии дверок в королевский дворец Оландезии, иногда заглядывали к ней и днём, чтобы узнать нет ли новостей. Они-то и докладывали, чем была занята принцесса Тойво. У неё было одно дело: смотреть на стену, где должна была появиться дверца...

Сам Дамиан старался не обращать внимания на эти доклады агентов. Но с каждым днём нервозность нарастала. И не только у него.

Казалось, что во всём дворце звенит всё заметнее какая-то незримая тревожная струна. И агенты безопасности двигались, казалось, резче, и количество людей при проверке связи в комнате принцессы Тойво становилось всё больше, и даже Зорий, казалось, улыбался не так широко.

Казалось…

Скорее всего, это просто казалось.

Вот как сейчас – он и не заметил, когда и почему ускорил шаг, стал спешить. Почему? Чего он ждал? Что его тревожило и заставляло спешить?

Уж столько раз на его глазах принцесса Тойво присаживалась у стены, чертила чуть подрагивающими пальцами контур дверцы – маленький прямоугольник. Такой, чтобы прошла только её рука. Чертила от самого пола, чтобы не заглядывать, а только прощупать нет ли письма или хоть небольшой записки.

Сколько уже раз все замирали и даже старались дышать через раз, чтобы лишним шумом не привлечь чьего-нибудь внимания там, за дверцей – на кухне, в комнате прислуги, в коридоре на нижнем этаже дворца, в картинной галерее, в казарме, где была общая женская комната, на конюшне.

Каждый день Тойво чертила пять раз прямоугольник, пять раз ощупывала пол с той стороны, заглядывала, низко пригибаясь. И каждый раз, когда последняя дверца исчезала, в изнеможении опиралась на стену лбом. Она замирала так, лицом к стене, с обессиленно опущенными плечами. И все без слов понимали: весточки нет. Все тихо, молча расходились. А Тойво стояла ещё какое-то время на коленях, упиралась лбом в стену. Молчала. Затем с трудом вставала. Поворачивалась к тем, кто ещё оставался в комнате, а это чаще всего были Зорий и Дамиан, и молча разводила руками.

Лицо её было непроницаемой маской, какую принц помнил с их первого знакомства на ступенях королевского дворца.

И будто не эта девушка взглядом разговаривала с Зиадом Марун во время всех бесед, больше походивших на изнурительные допросы своими подробным выуживанием самых мелких подробностей.

Дамиан был твёрдо уверен – сегодня всё снова повторится: дрожащие девичьи пальцы на стене, обессиленно опущенные плечи, фигурка коленопреклонённой девушки и... никаких известий.

Отчаиваться рано! Ещё не так много времени прошло, чтобы каждый день проверять договорённые места, но девчонке явно не терпелось получить известия от мужа. Это можно было понять.

Но она каждый раз она так расстраивалась, не получив их, что хотелось запретить ей ежедневный рвать вот так душу. Каждый раз видя её пустой, отсутствующий взгляд, Дамиан вспоминал, как дрожат её пальцы, и представлял страстное ожидание на её отвёрнутом к стене лице настолько явно, что, казалось, он это видит. И его губы снова сжимались, и он не решался запретить это мучение.

ГЛАВА 5.

Перла кралась по тайным ходам к галерее, стараясь ступать бесшумно. Она пользовалась утренним временем, когда ночь ещё не сменилась затяжными сумерками – самым ранним, самым удобным временем, чтобы шнырять незамеченной по королевскому дворцу.

Пустынные коридоры, за окнами – темно, и только восточный край неба сереет, и в это темноте тёмный серый плащ с глубоким капюшоном хорошо маскировал медленно крадущуюся фигуру. Застынь Перла неподвижно в каком-нибудь углу, куда свет редких настенных факелов не достаёт, и она легко сольётся с густой тенью.

Правда, была и оборотная сторона у этого сонного сумрачного утра — любой звук, как бы тих он ни был, раздавался словно грохот. Но и здесь она смогла обернуть ситуацию в свою пользу: чужие шаги Перла уловила бы задолго до того, как человек приблизится на сто шагов. А чтобы скрыть свои, надела туфли на мягкой тряпичной подошве.

Шаги стали очень тихими, почти незаметными. Да вот только беда – ноги мёрзли в обуви на тонкой подошве, да так, что она их уже не чувствовала. А нужно было ещё добраться до картины с бесконечной чередой королевских детей.

Когда Перла выбралась из тайного хода в толстой стене дворца, до галереи оставалось ещё много, очень много тихих, крадущихся шагов. Слава Плодородной, стражи было немного, да и посты в этой части дворца стояли редко — всё же не тронный зал. Перла облизнула пересохшие от напряжения губы и тихо двинулась дальше.

Надежды на то, что ответ на их записки лежит в условленном месте, не было: могли бы помощники его высочия Дамиана так быстро ответить на их вопросы? Заметили вообще их записку? Перла сомневалась. И как бы князь Марун горячечно ни утверждал, что его Рада (кто она такая, Перла не стала выяснять, экономя время) сделает всё, что нужно, и сделает быстро, верилось всё же слабо.

Хорошо, конечно, если бы было так, как он утверждал. Но привыкшая за эти месяцы к неспешности Оландезийского двора, Перла сомневалась. Очень сомневалась. Казалось, весь мир двигается будто в густой смоле – медленно и плавно, растягивая каждое движение на долгие минуты или даже часы.

Но всё же пошла в эту вылазку – им крайне нужна была информация, и пренебрегать хоть малейшей возможностью получить нужные сведения, девушка не стала. И если сегодня ничего не найдет в тайнике за картиной, пойдёт снова. Завтра утром или даже сегодня ночью: они были беспомощны, словно новорожденные котята – слепы, практически глухи, безмолвны и физически немощны. Хотя здесь только наполовину – Перла не однажды видела, что князь упорно тренируется. Вот только спасёт ли это их, неизвестно...

Ещё два шага и сдержанное дыхание, и она уже проскользнула в галерею. Всё так же тихо, крадучись, прошла в дальний неосвещенный угол. На самой длинной в галерее картине отсчитала восьмого царевича справа налево. В темноте приходилось полагаться на чувствительность собственных пальцев — раз за разом обводя контуры голов, которые прощупывались более рельефными выпуклостями на холсте. И хоть это качество было у неё не то, чтобы на высоте, но она не видела портретов, даже если приближала глаза к холсту так, что ресницами касалась его, и выхода не оставалось.

Кроме того, приходилось быть осторожной. Отсчитав очередного царственного ребёнка, Перла оборачивалась к выходу из галереи: не идёт ли кто?

Когда наконец насчитала восьмого, облегчённо выдохнула.

И сама испугалась, замерла – так громко это получилось. Застыла неподвижно, с напряжёнными ногами и руками, готовая в ту же секунду нырнуть в ближайший тёмный угол.

Ещё пару мгновений постояла, одновременно успокаивая нервное дыхание и прислушиваясь – не идёт ли кто?

И только когда убедилась, что всё тихо, медленно, чтобы шорох одежды был, как можно тише, присела и запустила руку под складки драпировки, свисавшей из-под картины и прикрывавшей нишу.

Рука, ожидавшая встретить стену, провалилась в пустоту, отчего Перла слегка пошатнулась, но устояла, удержав равновесие. Хотя сердце от испуга заколотилось, а дыхание сбилось. Пришлось сделать паузу, чтобы чуть успокоиться.

И только после этого Пера стала аккуратно, пядь за пядью, ощупывать пол, обследуя всё широкое и неожиданно глубокое пространство за ниспадавшей плотной тканью.

Перла сдержала злое слово, готовое сорваться с языка: что ж, этого следовало ожидать – в нише ничего не было. Она на мгновенье задержалась, чтобы выдохнуть и чуть наклониться, чтобы удобнее было встать, как почувствовала, что кто-то легонько тронул её за пальцы.

Перла чуть не закричала от неожиданности и ужаса.

Она закусила губу так, что от боли из глаз брызнули слёзы. Но прикосновение чужих пальцев пропало, а в руку ткнулась бумага – небольшая трубочка, которую вложили в её ладонь, а затем, обхватив её с тыльной стороны, заботливо согнули ей пальцы, чтобы драгоценность не выпала. А затем эти же чужие тёплые пальцы пожали ей запястье, выражая... сочувствие? поддержку? Или участие. Или обещание помощи.

Перла сглотнула внезапно подступивший комок – это было как доброе слово: «Ты не одна! Мы рядом! Держись!». Аккуратно вынула руку из-под драпировки. Другой рукой зажала рот, чтобы ни один случайный всхлип не вырвался наружу. Встала. И взяв себя в руки, бережно и тихо спрятала бумажную трубочку в карман плаща.

Бесшумной тенью выскользнула из галереи.

***