Её Меченые

Пролог

Первое, что я услышала когда пришла в себя, восторженный рёв толпы в предвкушении кровавого зрелища. Я широко распахнула глаза не желая умирать в темноте: где-то далеко — очередной взрыв. Секунду спустя дрожит пол, с потолка сыпется пыль, кто-то орёт:

— Ставки! Принимаем ставки!

Я сижу на холодном бетоне, руки связаны за спиной, губа разбита, на языке — солёный привкус крови.

По ту сторону решётки — раздаётся грохот, хрипы и ревущий зал. Меченые рвут друг друга, как звери, без пощады. Кровь брызжет во все стороны. Слышен хруст костей — толпа взрывается восторженными аплодисментами пока с арены уносят то, что осталось от предыдущей «жертвы».

Я — следующая.

Меня подхватывают под мышки, выталкивают на арену и швыряют на влажный и холодный песок, как падаль. Я поднимаю взгляд наверх. Вокруг арены металлическая решётка, за которой ярус за ярусом уходят ввысь трибуны. Люди сверху скандируют, машут руками, смеются. Некоторые подались вперёд, как будто боятся пропустить момент моей смерти.

А в центре арены стоят они. Меченые.

Тела всех троих огромные, мышцы бугрятся, будто вот-вот прорвут кожу. Тот, что посередине — самый массивный, чёрные волосы сбились в колтуны, грудь вся в шрамах, в руках тяжёлые цепи. Справа от него стоит блондин с короткой стрижкой. вокруг него воздух дрожит, словно искажается от жара что исходит от его тела. Слева — мрачный, неподвижный гигант, по всему телу которого проступают тёмные, почти чёрные вены.

Все трое — машины убийств. Что я знаю о мутантах? Их регенерация быстрее, чем у меня. Тогда почему грудь у того, что посередине, так и осталась в шрамах?.. И ещё — у них у всех должна быть метка. Такая же, как у того, которого папа убил в лесу.

Но самое страшное — даже не это. Самое страшное — их глаза, одинаково пустые, чёрные как бездна.

Они убьют меня. Мне конечно развязали руки и я буду сопротивляться, но что я могу против этих монстров.

— Двигайся, девчонка, кричи, проси пощады, — шипит голос судьи. — Зрители не любят, когда добыча молчит.

Я не двигаюсь. В меня тычут палкой с острым наконечником, видимо, по приказу судьи. Я чувствую как острие легко входит в бок, прокалывая кожу и кровь течёт по бедру. Я дёргаюсь от боли, дыхание перехватывает, на одно мгновение темнеет в глазах, но мне удаётся сдержать крик боли. Да, я здесь сегодня, скорее всего, умру — но устраивать им спектакль с истериками не намерена.

Самый крупный Меченый делает шаг ко мне: один, затем второй. Он дышит тяжело. Я как завороженная смотрю как жилы у него на шее вздуваются, будто канаты… Каждое его движение — как у зверя, который оценивает добычу по запаху, а не глазами. Он принюхивается, щурится, разглядывая меня, словно пытаясь понять, что перед ним. Я меньше них по размеру, но не настолько же, чтобы он мог меня не заметить. Его язык мелькает между зубов — он медленно облизывает губы. Меня обдаёт холодом. Они что — едят себе подобных? Людей? Или… он просто пробует запах на вкус?

И вдруг он замирает. Второй тоже делает полшага вперёд и каменеет на месте, как будто ударился о невидимую стену.

Только блондин реагирует иначе. Он словно встряхивается, отступает на шаг назад, прикрывает глаза, а когда поднимает их на меня снова, я вижу в голубых радужках не ярость, а хищный голод.

Это длится всего секунду.

Я вскакиваю на ноги.

Толпа взрывается восторженным визгом от предвкушение зрелища и крови. Сверху в меня летит бутылка; она разбивается о решётку, и мелкие острые осколки осыпают меня, оставляя царапины и красные дорожки крови на коже. Зрители аж воют от радости, хохоча и выкрикивая ставки.

Но всё заглушает нечеловеческий рык самого крупного Меченого, который внезапно бросается на меня. Двое других прыгают синхронно, следом.

Песок под их ногами буквально разлетается в стороны, как от ударной волны. Меня трясёт: то ли от адреналина, то ли от ужаса.

И всё же я продолжаю смотреть в глаза своему убийце. Интересно… как быстро я умру?

Предисловие

Дорогие читатели,

Эта книга не похожа на мои прежние — она значительно мрачнее и делает акцент не на романтике, а на выживании и внутренней борьбе.

Она — о мире, где слишком легко потерять себя и слишком сложно оставаться человеком.

Я начала писать на портале Литнет в ноябре 2024-го и в течение этого года пробовала себя в разных жанрах, ища свой. Но осенью 2025-го жизнь пошатнулась, вдохновение ушло, и я могла только редактировать старые черновики глав. Новые тексты будто перестали рождаться, и это было страшно — словно слова и образы действительно исчезли, оставив в голове пустоту.

Как ни парадоксально, именно эта история — тяжёлая и хватающая за душу, как оголённый нерв — вернула мне голос и желание писать. Пока я пишу о боли героини, я проживаю свою. Наблюдая, как она пытается выжить в мире, который рушится, я постепенно нахожу силы идти дальше. А следом наконец ожили и другие мои истории.

Думаю, именно такая книга мне нужна сейчас: резкая, болезненная, но всё же не лишённая света и любви.

Жанр — альтернативная история, постапокалипсис, многомужество.

Но в центре — всегда человек и то, что позволяет ему оставаться человечным, даже тогда, когда мир вокруг трещит по швам.

Глава 1

Ася, 5 лет

На кухне пахнет вишнёвым вареньем. Мама ставит на стол миску с бинтом и шприцом, а я сижу на табуретке, опираясь локотём на клеёнку с голубыми цветочками. Один цветочек в уголке немного жёлтый — это я пролила йод, когда была маленькой, я помню.

— Мама, я больна? — спрашиваю я, подтягивая носок, который почти сполз с пятки.

Мама поднимает глаза. Они у неё светло голубые как небо.

— Нет, доченька. С чего ты взяла?

— Ты всё время кровь берёшь… — я трогаю вчерашний пластырь на сгибе локтя, — и иногда хмуришься… Вот как сейчас.

Мама затягивает жгут, я сжимаю и разжимаю кулак, пока пальцы не начинает покалывать — это значит, скоро будет иголка.

— Нет, солнышко, — мама наклоняется ближе, чтобы я видела её глаза. — Ты не больна. Я просто проверяю, как ты растёшь.

— Почему?

— Чтобы знать, что ты сильная.

Она гладит меня по щеке.

— Ты у меня особенная девочка. И я должна быть уверена, что с тобой всё в порядке.

Я киваю. Мама гладит место на руке ваткой, пахнет спиртом и немного щиплет. Я смотрю на лампочку, чтобы не видеть как мама прокалывает кожу. Она говорит «сделай глубокий вдох», я считаю до десяти в голове и вот всё уже готово.

— Умничка, — шепчет мама. Она наклеивает пластырь, а пробирку ставит в холодильник, тот в котором «не еда», а лекарства.

Я смотрю как мама прибирает со стола, ёрзаю на стуле и наконец решаюсь задать самый главный вопрос:

— Мам… а мы сегодня будем играть в прятки?

Мама замирает и тяжело вздыхает:

— Не будем, — наконец отвечает она.

— Правда?.. Спасибо, мамочка! — я спрыгиваю с табуретки и обнимаю маму за талию, прижимаясь щекой к её свитеру. Он немного колючий, но сейчас мне всё равно. Главное — не будет пряток.

Вообще-то мне нравится играть в прятки. Правила очень простые: нельзя плакать, нельзя звать маму и папу, нельзя выходить, пока папа не даст сигнал.

Сигнал — это рожок. Папа дует в него и рожок делает «бу-у-у» так громко, что у меня в груди вибрирует. Обычно папа дует один раз, но если я не вылезаю, он делает это снова и снова.

Но вчера…

Всё начиналось как обычно. Когда мама сказала, что сейчас будем играть в прятки, я юркнула в каморку под лестницей, отодвинула доску у задней стены и поползла в темноту. Это место только моё, потому что взрослые туда не пролезут: им плечи мешают. А мне удобно. Тут темно и тихо, но это не страшная темнота.

Внутри у меня два одеяла: нижнее колется, зато оно тёплое, а верхнее мягкое и пахнет мамой. В углу стоит ящик — в нём лежат бутылки с водой (иногда приходится долго ждать) и железная коробка с печеньем. Я всегда ем понемножку, чтобы не закончились до конца игры.

А в дальнем углу стоит ведро с крышкой. Я стараюсь на него не смотреть. Однажды мама с папой разбудили меня ночью, чтобы поиграть, и я так хотела в туалет, что описалась. Я тогда думала, что мама рассердится, но она похвалила меня, дала мне ведро, объяснила, как его использовать, и велела отнести в мой тайник. Теперь ведро — тоже «часть игры».

А ещё у меня есть фонарик-брелок. Маленький. Он светится слабым жёлтым светом, если нажать посередине. И тогда я могу видеть в темноте. Но я включаю его только на секунду, чтобы убедиться, что он работает, и кладу обратно в ящик — берегу батарейку.

После того как я спряталась, всё было как всегда: я сидела, не издавая ни звука, и слушала грохот сверху — мама с папой двигали мебель, кричали, роняли что-то тяжёлое на пол. Папа гремел чем-то, наверное… кастрюлями, только намного громче, чем обычно.

Иногда казалось, что кто-то плачет, но я была уверена, что это мама делает вид, что расстроена, чтобы проверить, вылезу ли я. А я не хотела вылезать, потому что тогда я проиграю. Я хотела выиграть, чтобы папа сказал мне «молодец».

Было скучно. Сначала я считала до самого большого числа, какое знала. Потом слушала, как у меня в животе бурчит. Потом я поела печенье и попила воды. Я всегда стараюсь не пить слишком много, потому что ведро, конечно, есть, но оно всё равно начинает вонять даже с крышкой, а потом ещё мама заставляет его тащить наружу, чтобы помыть — бе-е-е.

Шум наверху давно затих, но сигнала всё равно не было.

И я уснула.

Когда я проснулась, было тихо. Не слышно было ни шагов, ни криков, ни хлопанья дверей. Но и сигнала не было.

Я лежала и ждала. Так долго, что перестала понимать, день сейчас или ночь.

Потом я снова уснула.

Когда проснулась во второй раз — сигнала всё равно не было.

Я подумала: может, папа дул, а я так крепко уснула, что проспала? Но папа же говорит, что нельзя вылезать раньше сигнала.

И тогда я решила выглянуть — совсем чуть-чуть. Не чтобы вылезти, а просто проверить, всё ли там в порядке.

Я выбралась из-под лестницы на карачках и тихо поползла в сторону кухни. Там тоже никого не было. Я аккуратно выглянула из-за угла — входная дверь была открыта.

На пороге сидела мама. В этот раз она не делала вид — она и правда плакала, закрыв лицо ладонями. А папа…

Папа поливал крыльцо водой из ведра.

Я подумала: наверное, они просто потеряли меня, вот мама и переживает. Если я покажусь — она сразу перестанет плакать.

Я встала и пошла к выходу.

Вот только когда я подошла ближе и папа поднял голову…

Он совсем не обрадовался, что я нашлась. Он бросил ведро, подбежал ко мне, схватил, его пальцы больно впились в плечи. Он закричал прямо мне в лицо:

— Я сказал ждать сигнала!

Я испугалась так сильно, что ноги задрожали. Я не понимала — я же всегда всё делала правильно. Я ждала. Но игра была слишком долгой, и папа так долго не дул в рожок, что я…

— Ты никогда не выходишь без разрешения, поняла?! — он тряс меня, и тут к нему подскочила мама.

Её голос был хриплый:

— Хватит, хватит… Саша, Сашенька, успокойся. Ты пугаешь её… Всё закончилось, слышишь.

Она хватала его за руки, а потом за лицо, целовала его, гладила по голове. Губы у неё были белые, а глаза красные.

Глава 2

Ася, 8 лет

Папы не было два дня. Это очень долго.

Мне даже пришлось спать с мамой ночью — она сказала, что так я помогаю ей не волноваться. Я очень старалась лежать тихо-тихо, чтобы она быстрее заснула, но она лежала и только вздыхала. И тогда я стала гладить её по спинке. Мама так всегда делала когда я была маленькая и мне было страшно. Я лежала рядом, слушала её дыхание, а потом и сама заснула. На следующее утро папы всё ещё не было.

Обычно он уходит утром и к обеду возвращается, иногда его нет целый день, но уж к ужину-то он всегда дома.

Мама говорит: папа охотится. Папа говорит, что там куда он ходит, может быть опасно и поэтому он нас с собой не берёт, но когда я вырасту, он меня точно возьмёт. Осталось подождать совсем чуть-чуть. Я уже могу сидеть тихо-тихо и играть в прятки очень подолгу.

Я люблю когда папа приходит с «охоты». Я бегу ему навстречу, а он подхватывает меня, кружит и подбрасывает в воздухе. От него пахнет дымом и пылью. Это запах приключений.

С тех пор как он сделал вокруг дома специальный забор, мне разрешают выходить во двор. К забору только подходить нельзя, потому что он «кусается». Так папа сказал. Но мне этот колючий забор всё равно нравится, потому что теперь можно играть во дворе, копаться в огороде, бегать. Иногда я помогаю маме на грядке, а иногда просто смотрю на жуков. Однажды я увидела одного красно-чёрного. Он медленно ползал по листьям и поедал маленьких зелёных букашек, которых я поначалу даже не заметила. Было очень интересно наблюдать как жук охотится.

А потом он поднял блестящие круглые красно-чёрные крылышки на спине, а под ними спрятались огромные прозрачные крылья — тонкие, как паутина на солнце.

Он раскрыл их, зажужжал так громко, что я испугалась, ахнула и плюхнулась прямо попой на грядку.

Мама засмеялась, помогла мне подняться и сказала:

— Не бойся, это божья коровка. Она не кусается. Она тлю ловит, помогает нашему огороду.

Но сегодня мама меня не пускала во двор. Она сказала, что лучше поиграть в прятки в доме, но мне не хотелось. Во-первых, играть в прятки без папы — это не честно. Во-вторых, у мамы нет рожка, чтобы давать сигнал. А без рожка игра — не настоящая. Просто сидеть тихо — это не прятки.

Много раз за день я подходила к окну, отдёргивала штору и смотрела на ворота. День был очень тихий и скучный.

И вот под вечер во дворе наконец-то звякнул металл. Потом раздался тяжёлый скрежет ворот. Мы с мамой застыли у окна и как будто даже перестали дышать, вглядываясь в тёмный проём.

— Подожди, — сказала она тихо, когда я сделала шаг к двери.

Сначала показалась тень, а потом я его узнала.

Я шмыгнула носом, почти ударилась лбом о стекло и прошептала:

— Папа…

И прежде чем мама успела что-то сказать, я уже бежала по двору, так быстро как могла. Папа шёл медленно. Не так, как обычно, быстро и решительно, а тяжело, как будто он заболел. Но стоило мне подбежать ближе, как он присел, раскрыв руки мне навстречу как всегда. Я влетела в его объятия, а он прижал меня так сильно, что я запищала:

— Раздавишь, папа!

Мама тоже подбежала. Папа обнял и её второй рукой. Я люблю, когда мы обнимаемся втроём. Это всегда приятно.

— Что случилось? — спросила мама шёпотом.

Папа медленно провёл пальцами по её щеке и покачал головой. Я знаю, что это значит: поговорим потом. Только взрослым можно так делать и это нечестно. Почему у них от меня секреты?

Я лежала головой на плече папы и смотрела на его руку, которой он гладил маму по лицу. Его пальцы были как будто в ожогах и дрожали.

— Папа? — я дотронулась до его лица. — Ты заболел?

Папа покачал головой:

— Нет, мышонок, я в порядке.

Обычно, когда папа приходит, он сразу подхватывает меня на руки, кружит, рассказывает, какие вещи он нашёл для меня и что интересного увидел. Он приносит еду, одежду и всякие штуки, про которые говорит: «в хозяйстве пригодится». А иногда папа приносит сокровища! У меня уже есть плюшевая лисичка, кукла (правда, нам с мамой пришлось пришивать ей ноги, но зато у неё настоящее блестящее платье!), книжки, и розовая заколка — как в сказке, где у принцессы были волосы до самой земли. Ещё у меня есть браслет с зелёными камешками, похожими на глаза дракона из книги.

Все мои сокровища живут в моём рюкзаке. Его тоже папа принёс с охоты, а потом нашёл новый, а мне отдал свой старый.

— Ты мне что-нибудь принёс? — спросила я.

Обычно этот вопрос вызывает на его лице улыбку, но сегодня… папа на меня почему-то даже не смотрит. Взгляд его уходит куда-то поверх моей головы, как будто он на меня обиделся.

— Завтра, мышонок, — сказал он хрипло. — Завтра покажу. А сейчас нам с мамой нужно поговорить.

— Пойдём, Саш, сначала поедим. Ты замёрз. Ужин уже готов, — тихо сказала мама и повела его за руку в дом.

Папа никогда не болеет, но сегодня он выглядел так, будто у него внутри что-то сломалось. За ужином он ел медленно, почти не поднимая головы, вилку держал как будто она тяжелее, чем топор которым он рубит деревья. Когда я попыталась рассказать ему про божью коровку — он только кивнул один раз и замер, будто даже не слушал, и ни разу так и не улыбнулся.

После ужина мама меня уложила, поцеловала в макушку и тихо вышла. Они с папой ушли к себе. Я немного подождала пока их шаги стихнут, потом тихонько высунулась из-под одеяла и босиком пробралась к двери их спальни.

Вдруг они плачут. Если кто-то плачет — надо обнять. Это важно.

Я прислонилась ухом к двери и прислушалась.

Но слышно было только, как бьётся моё сердце — бум, бум, бум. Из-за двери не доносилось ни звука. Я ещё чуть-чуть постояла, а потом вернулась в свою комнату.

Если папа устал, нужно быть очень тихой.

Это я умею.