Её прекрасное завтра

Глава 1.

— Ася Викторовна, можно? — Не заискивает. Не пресмыкается. Не лебезит. Говорит как с равной, уважительно. В какой-то степени даже «выдрессированно», но только в хорошем смысле. Как верный пёс, сунувший моську в приоткрытую дверь, чтобы узнать, как там его хозяйка, вместо того чтобы надрывно скулить, беспомощно пытаясь привлечь к себе внимание. Хороший альфа. Настолько, что даже в таком состоянии, практически не контролируя себя от боли, у меня не возникает к нему ненависти или хотя бы желания кинуть чем-нибудь тяжёлым и удачно лёгшим в руку, для профилактики. — Врач внизу, я могу звать?

Врач… Всякий раз одно и то же. Все эти ни к чему не приводящие попытки облегчить мои страдания. Пустая трата денег. Пустая надежда. Всё, что связано с моими течками — пустое.

— З-зачем?! — И всё же, злость, помимо воли, прорывается в голосе. Не хочу. Всё это заново терпеть. Этот снисходительный взгляд. Обнадеживающие обещания. Горы разъедающих желудок изнутри, но ничем мне не помогающих таблеток. Чёртовая ерунда. Вот что это, а не желание позаботиться!

Нельзя помочь тому, кто не хочет помощи. Кто сам же сделал всё возможное, лишь бы больше никогда не зависеть от чёртовых инстинктов…

— Вам станет легче. — Чушь! А от уверенности в его голосе только тошнота становится сильнее. — Пожалуйста…

Просит. Альфа, старше меня едва не вдвое, прошедший за свою жизнь ни одну горячую точку и добрую треть проведший по эту сторону закона, искреннее и с некой печалью во взгляде, просит… Меня. Меня! Позволить ему попытаться сделать хоть что-то… Это было бы забавно, представь я подобную картину лет десять назад. Но сейчас это реальность. И в этой реальности — мне действительно не помочь…

— Аа-а!!! Зови! — Омега, лишившая себя самого важного, что только может быть в нашем мире, медленно, но верно теряет всё то, что некогда и делало её нежным, прекрасным существом, созданным природой для любви, ласки и заботы о ней. Что потеряла я? В слово «всё» не удастся вместить и трети от реального объёма потерь. Но из самого очевидного — так это возможность реагировать сдержанно, а не в подобии альф, рыча, словно загнанный в угол раненый зверь, когда всё, что ты чувствуешь, так это едва ли не парализующая адская боль.

Хотя… А кто я ещё, если не этот самый раненый зверь в метафорическом углу?
Кто я, без собственноручно вырезанной омежьей железы?
Кто, без того, что некогда было для меня самой сутью и единственным смыслом, удерживающим на плаву обречённого существования?

— Ну здравствуй, моя хорошая! — Чудовище. Самый очевидный ответ. Безобразное. Жалкое. Ничтожное существо, без запаха и метки, в мире, сплошь держащемся на инстинктах. Ошибка системы. Сбой в сложном механизме идеально отточенной программы. Лишняя, не вписывающаяся деталь в этот скроенный по совершенным лекалам мир… Ни омега, так, пародия. По сути, я ведь просто никто… — Может быть, сегодня дашь мне поставить тебе капельницу, м-мм? — Но даже при таком раскладе позволить этому престарелому альфе, зашедшему в комнату с таким сияющим видом, будто ему тут на блюде редчайшую жемчужину преподнесут с минуты на минуту, а не больную недо-омегу заставят уговаривать, в очередной раз попытаться исправить последствия содеянного мной же — выше всякого допустимого действа. И мой озлобленный рык, снова неосознанно вырвавшийся из глотки, яркое тому подтверждение. — Ну хорошо, хорошо… Тогда давай я тебя осмотрю! Вдруг, нам сегодня повезёт… — Но и этот мой рык, по сути, бессмысленен. Что я ему сделаю? Укушу? Поцарапаю? Отдам приказ Петру, чтобы его резали, ещё живого, на кусочки, до тех пор, пока он всецело не прочувствует на себе всё то, что чувствую я эти годы? Нет. Во всяком случае, точно не сегодня. И какой-то частью себя, отвечающей за рационализм, я это прекрасно осознаю, сама делая шаг ему навстречу и откидывая слипшиеся от пота волосы в сторону, освобождая шею для холодных прикосновений его шершавых рук. Но только…

Не повезло. Как и двадцать один раз до этого.

Как не повезёт и во все остальные, когда с подачи начальника моей охраны, и по совместительству единственного, ставшего мне практически семьёй, альфы, этот дорогостоящий элитный ветеринар окажется на пороге моего дома…

***

Четыре дня, проведённые в бреду, и валянии с закаливающей температурой по измазанному моими слюнями и слезами лакированному покрытию пола в спальне, кончились. Но иногда мне кажется, что лучше бы этого не произошло.
Лучше бы — продолжать кутаться в липкую мокрую простыню, пытаясь согреться, или исцарапывать содранными до мяса ногтями деревянное изголовье кровати, не зная, как ещё унять разлитый по моим венам неотвратимый жар, воя на пустое пространство перед собой и надрывно скуля, случайно касаясь взглядом своего отражения в зеркале. Потому что только так я ещё могу хоть что-то чувствовать. И только в таком состоянии — я настоящая.

Безоговорочное уродство и ничем не прикрытая, отвратительная истина.

Мда-а…

Но у всего есть конец. У такой вот меня тоже. Финал, вынуждающий превратиться обратно в ухоженную фарфоровую куклу, полую внутри. Но безупречную снаружи…

— Вы пойдёте туда? — Как всегда слишком заинтересован. И как всегда — это слишком заметно. Для альфы, занимающего его пост, это непростительно. Для любого другого альфы. Но Пётр — один из тех немногих, кому подобная вольность не только сходит с рук, но и подлежит вознаграждению.

— А у меня есть выбор? — И потому мой ответ сейчас звучит вовсе не резко, а скорее так, будто я и впрямь нуждаюсь в этом диалоге. Или же… Мне просто хочется, чтобы это так выглядело. Хочется — хотя бы изредка притворяться, будто я способна разговаривать как нормальные люди.

— Боюсь, что нет. — Но вот что он думает обо всём этом? Вряд ли я когда-нибудь задам ему этот вопрос. По крайней мере, будучи в здравом уме, точно нет. — Без вас они не станут даже говорить с нами. — А вот другой вопрос, куда более важный и действительно имеющий для меня значение, с какой-то странной лёгкостью слетает с языка раньше, чем я успеваю лишний раз обдумать, стоит ли его задавать вслух.

Глава 2.

Малоприятный, да и не особо достойный внимания факт, но и в детстве, и в более старшем возрасте я никогда не загадывала желаний ни на один из предполагающих под собой это действие праздников. Мне просто не о чем было желать. Вернее… Я слишком рано поняла, что то, чего бы я хотела на самом деле, не выйдет получить, как бы сильно я этого не хотела.

И это было неправильно. Дети не должны разуверяться в чудесах. И не должны теряться, смотря пустым взглядом на зажжённые свечи, воткнутые в торт, или на налитый в кружку яблочный сок с брошенной в него сожжённой в пепел пустой бумажкой под бой курантов. Они должны мечтать. Должны веселиться. Жить моментом предвкушения и искренне восхищаться случайным радостям. А я… Я и в этом деле была какой-то бракованной.

Может быть, всему виной то, что я слишком рано повзрослела, будучи вынужденной столкнуться лицом к лицу с реальностью, в которой ни при каких обстоятельствах не должны расти дети. А может…
Всё же именно я сама — корень всех бед.

Странный ребёнок, глядя на которого, крутили у виска пальцем полоумные мамаши, за руку оттаскивая от меня своих чад на детских площадках, а психологи, по которым меня несколько раз, для очистки совести, таскала мать, разве что и делали, так это разводили руками, предполагая до истерики пугавшие её последствия, непременно бы случившиеся в будущем.

Мда-а…

Всё же, если позволять своей памяти в такие вот, как этот, полные какого-то непонятного уныния моменты прокручивать у себя перед глазами картинки прошлого, то явно легче от этого не станет.
Скорее наоборот — горечь от уже третьей выкуренной подряд сигареты на языке сменится иной, которую не выйдет смыть пролитым в себя залпом кофе.

А ведь всё могло быть иначе. Моя жизнь могла стать другой с самого начала. И судьба оказалась бы бессильной со своими выпачканными в крови красными нитями, будучи вынужденной отступить.

Могло бы, да, если бы хоть кто-то в моей семье подумал бы обо мне…

Но каждый из них выбрал себя, а не меня. Отец — путь утопленного за долги в колодце на другом конце страны наркомана; мать — путь съехавшей после его смерти с катушек истерички, выскочившей вскоре замуж за мудака-альфу, младше её на двенадцать лет и одинаково любившего избивать меня ногами, что пьяным, что трезвым, пока она, прикрывая его, выбрасывала десятилетнюю меня за порог квартиры, хлопая перед лицом дверью и говоря, что это я сама виновата, раз спровоцировала; что бабушка — пытавшаяся неоднократно свести счёты с жизнью, удушая себя в припадке гнева кожаным тонким ремешком от своего платья, которым после же и била меня, прятавшуюся от этих ударов на пыльном полу за диваном по спине…

Никто из них не любил меня. Не считал, что я вообще достойна этой самой любви…

Хотя бы крохи. Хотя бы намёка… Не говоря уже о чём-то безусловном, о том, что должен бы испытывать любой родитель к своему ребёнку.

Забавно. Когда я была той маленькой девочкой, я постоянно спрашивала про себя их «за что»? Что я сделала? Чем я заслужила такую жизнь? А стоило мне только вырасти, как я поняла, что это были неправильные вопросы. Нужно было спросить их о другом. Спросить — зачем же меня вообще рожали?
Но и тут бы мне не ответили, посчитав неблагодарной дрянью.

Собственной, ею я всегда и была для них, и без всяких вопросов.

Неблагодарная дрянь — раз не падаю в ножки, говоря спасибо за то, что я одета и сыта. До момента похода в школу — в обноски соседского мальчишки-альфы, и будучи вынужденной питаться либо единственным блюдом, которое умела готовить мать — гречкой с недоваренными сосисками, либо стряпнёй бабушки, что обильно присыпала её нытьём о том, как сильно она ненавидит и саму готовку, и этот процесс непосредственно для нас всех, живущих в её маленькой двушке.

Неблагодарная дрянь — раз умоляю перевести меня в другую школу, из той, где меня ежедневно смешивали с грязью как ученики, так и потворствующие им учителя, предпочитавшие закрывать глаза на такую незначительную ерунду и во всём потворствовать группке их любимчиков-отличников, которым сходило с рук не только прилюдное оскорбление меня, но и порча моих вещей, вынуждая бы их тратить своё безмерно ценное время на всю эту волокиту.

Неблагодарная дрянь — раз я не согласилась на ультиматум окончательно двинувшейся матери, впервые за многие годы вдруг решившей, будучи беременной, провести время со своей единственной дочерью, сходив с ней на театральный спектакль, и потерявшей, сильно заболев, якобы по моей вине, своего второго ребёнка, зачатого от этого ублюдка, появившегося на этот свет семимесячным недоноском и умершим через два дня в реанимации альфу — родить для неё замену самой, как только бы мне исполнилось восемнадцать.

Неблагодарная дрянь — раз я навсегда запечатлела в своей памяти случайно встреченную мной омегу из параллельного класса, что, идя по торговому центру, в обнимку со своей мамой, смеялась, купаясь в столь очевидной любви и искренней заботе, о которой мне даже мечтать было бы глупо.

Неблагодарная дрянь — да…

Вот кто я. Вот что я.

Ни человек. Ни омега. Ни любимый ребёнок. Только дрянь.

Хах. Что ж…

Наверное, так и нужно. И, в каком-то смысле, благодаря всем им и всему тому дерьму, в котором я варилась, — я и стала собой.

Девушкой, сбежавшей из дома в семнадцать. Той, кто предпочитал мир книжных фантазий этой грёбаной реальности. Омегой, уверенной, что она сделает всё, лишь бы никогда не стать даже на йоту такой же отвратительной, как и все они. Человеком, свято верящим, будто у вселенной на неё свой, невероятный план, раз она заставляет меня всё это претерпевать…

Глупая! Какая же я была глупая!

Не было никаких планов. Не было великих задумок мироздания. Не было манящих своей непознанностью тайн и скрытых смыслов.
Просто так легли карты, и сошлись звёзды. Погано, мерзко, до блевоты нечестно. Но так уже вышло. И это не изменить. Не исправить. Можно только смириться.