Ее версия дома

ГЛАВА 1. ПЁС

Джессика

«Я не хочу, чтобы мой дом пах женской смертью и страхом. Я хочу, чтобы кто-то оставался со мной потому что хочет, а не потому что боится уйти.»
— Кертис Ричардсон

Очень хочется, чтобы это была просто галлюцинация.

Вся эта картинка. Розовая комната, от которой тошнит одним цветом. Кровать, пропитанная так, что уже не разобрать — кровь, пот или то, о чем думать не хочется. Коул с Кертисом и двумя солдатами, готовыми превратить нас в решето за секунду. Лукас вжимает Кейт в себя, ствол смотрит в отца, железные пальцы гудят от напряжения.

А этот ублюдок ухмыляется.

— Надо же. Моё первое бракованное творение собственной персоной.

Про своего сына. Он это про своего сына.

— Ты охренел?! — Лукаса трясет так, что Кейт в его руках вздрагивает. — Раз я — брак, на хера ты держал меня почти до шестнадцати лет?! Зачем заставлял жить с тобой?!

— Рот закрой. Ты — ходячий труп, который забыли похоронить. Ты не жил со мной, Лукас. Ты умер в моей голове. Она украла тебя у меня! — последнее слово срывается на скол, на край, за которым начинается та самая бездна, где Коул Мерсер перестает быть человеком. — Я эту тварь обязательно найду. Найду и...

— Ты и пальцем не тронешь мать.

Два клона смотрят друг на друга. Лукас перенял всё — линию скул, разрез глаз, эту привычку скалиться перед броском. Только внутри у него другое. Не гниль, не пустота, не та черная дыра, которая сожрала Коула давным-давно.

И оба дышат ненавистью.

Я смотрю на лицо бывшего отчима. Оно трескается — не по-настоящему, конечно, просто морщины становятся глубже, глаза темнеют, улыбка сползает на нет. Но он тут же собирает себя обратно. Маска. Всегда маска.

— Чёрт, ладно, детишки, мне некогда возиться с вами.

Мы переглядываемся. Коротко, на грани секунды. Что он задумал? Я вцепляюсь в край куртки Лукаса, пальцы немеют от напряжения, тело уже не слушается — только рефлексы, только готовность рвануть или упасть.

— Дэн, Лукас, испанка — свободны. Развлекайтесь, живите своей жизнью. А Дэн, вернёшься в военную академию и потом сможешь работать на меня. Помнишь, ты же мечтал об этом.

Лицо Дэна перекашивает так, будто он смотрит на гниющую плоть, которая ещё пытается улыбаться.

— Ты охренел?! — голос срывается, летит в эту розовую клетку, отражается от стен, где должно пахнуть детством, а пахнет только страхом и разложением. — Ты, сука, мою сестру угробил! Я убью тебя!

Дэн рвётся вперёд, но Лукас перехватывает его здоровой рукой, дёргает назад, вжимает в себя вместе с Кейт, которая даже не понимает, что происходит. Коул делает шаг назад, выбрасывает руку с указательным пальцем, как копьё.

— Нет. Не. Делай. Этого. Пока я не передумал.

— Зачем тебе Джессика? — Мия врезается в этот монолог. Она стоит чуть впереди, готовая на всё, лишь бы вытащить нас из этого ада.

Мерсер медленно проводит рукой по щетине. Взгляд, которым он меня прожигает знакомый до тошноты. Ноги прирастают к полу, пульс долбит где-то в горле, а он наслаждается каждой секундой моего ужаса.

— Она главная награда для моего песика.

Кертис рядом с ним молчит. Автомат всё так же смотрит в пол. Лица не вижу — только силуэт, линию плеч, пальцы, которые сжимают цевьё так, будто от этого зависит, рухнет мир или ещё продержится.

Я — трофей. Который ему вручат за верную службу.

В голове каша. Слёзы на моём плече. Шёпот в темноте. «Ты моя жизнь, лисичка». А теперь он стоит по ту сторону и молчит.

Коул обводит нас всех взглядом — удовлетворённый, сытый, будто уже отпраздновал победу.

— Ну что, детишки, выбор за вами. Уносите ноги, пока я добрый. Или оставайтесь и смотрите, как я буду учить свою падчерицу хорошим манерам. Опыт у меня богатый, она подтвердит.

Никто из нас не выдавливает ни звука.

Краем глаза я ловлю движение — рука Лукаса за спиной, железные пальцы складываются в короткий жест. Дэн отвечает едва заметным кивком, миллиметровым, почти неуловимым. Я пытаюсь понять, что они задумали, но в голове пусто, только белый шум и цифра три, которую я считаю уже непонятно в какой раз.

Коул замечает.

— Ах вы суки...

Он не успевает договорить.

— Кейт! Ко мне!

Кейт не двигается.

Сначала я думаю, что мне показалось. Что она просто не расслышала, не поняла, а может и вовсе застыла от ужаса. Но проходит секунда, другая, а она стоит, вжатая в Лукаса, и пальцы впиваются в его куртку. Осознанное движение человека, который ищет защиту.

Она не идёт к нему.

Маска Коула трескается.

Я видела его разным. Холодным и ласковым, опасным и насмешливым, спокойным и раздражённым. Но такого — никогда. Лицо, которое перестаёт быть лицом. Кожа будто натягивается на скулах, глаза темнеют, превращаясь в две дыры, в которых нет ничего от его былой уверенности. Он открывает рот, чтобы заорать —

Выстрел.

Лукас стреляет, даже не целясь, будто всю жизнь только и делал, что ждал этого момента. Пуля входит Коулу в голень, чуть выше щиколотки.

Коул сгибается, хватается руками за ногу, но не падает. Сквозь зубы вырывается не крик даже — рык, звериный, полный такой ненависти. Он смотрит на свою кровь, на алые брызги, нарушившие стерильную чистоту его дома, и в этом взгляде — обещание.

— Сука! — орёт он, перекрывая звон в ушах. — Оружие не использовать! Поймать живыми! Живыми, я сказал!

Солдаты за его спиной дёргаются, но приказ есть приказ. Опускают стволы, перехватывают автоматы за ремни, как дубинки.

Первый солдат бросается на Дэна. Тот уходит в сторону, но недостаточно быстро — приклад врезается в плечо, Дэн шипит сквозь зубы, хватается за ушибленное место, но не падает. Второй удар он перехватывает рукой, пальцы смыкаются на стволе, дёргают на себя. Секунда борьбы — и они уже катаются по полу, сцепившись, глухо матерясь, пытаясь достать друг друга локтями и коленями.

Всё происходит в доли секунды. Крики Коула, мат парней, топот, глухие удары, хруст — звуки смешиваются в какофонию, в которой невозможно различить, кто где и кто кого. Лукас, не целясь, бьёт железным кулаком второго солдата, тот отшатывается, но держится, лезет снова, целя уже в горло.

ГЛАВА 2. ГОРИТ ЛИ ДЬЯВОЛ?

Джессика

«Иногда единственный способ остаться человеком — перестать быть тем, кем тебя сделали.»
— Джессика Майер.

— Держись, котёнок!

Мои ноги, колени Дэна — всё в её блевотине. Жёлтой, с прожилками крови, жидкой, потому что есть ей точно давно не давали, только вливали эту дрянь через капельницу. Её выворачивает каждые пять минут, она даже закричать не может — только хрипит, бьётся в сухих спазмах, а кожа на глазах становится прозрачной, как пергамент.

Мозг отключился.

Совсем.

Нет ни страха, ни паники, ни той дикой истерики, которая рвала меня в машине пятнадцать минут назад. Осталось только одно: она.

Кейт. Моя либеро. Моя подруга. Девочка, которую я не уберегла.

— Хлоя! Мы едем! — Дэн орёт в трубку так, что у меня закладывает уши. — Готовь операционную! Реанимацию! Всё!

Хлоя все рассказала матери. Просто и коротко — «Мама, Кейт была у Мерсера. Её пытали. И теперь Дэн со своей шайкой везет ее в больницу». Наверное, она сейчас сидит в приёмной, каменная, как скала, потому что Ардены не плачут прилюдно.

Мия выжимает педаль в пол. Мотор воет, стрелка спидометра пляшет где-то за 160, но мне плевать. Пусть легавые гонятся, пусть хоть танки выкатят — мы не остановимся.

— Пожалуйста, Кейт, не отключайся! Ты слышишь меня?!

Я то ли плачу, то ли просто рву глотку. Ее глаза закатываются, зрачки почти не реагируют на свет, но я трясу её, тру щёки, бью по щекам, лишь бы она была в сознании. Никто из нас не переживет, если душа Кейт решит нас покинуть.

И как назло — воспоминание.

Оно врезается в голову без спроса. Наша пробежка. Утро, солнце только встаёт, ветер холодит щёки, Кейт улыбается, запыхавшись, и рассказывает о своем терапевте. Я отламываю ей половину своего батончика — и говорит, что это первый ее "нормальный завтрак". Но говорила она о нашем легком разговоре.

Её щёки тогда были румяными. Тёплыми. Живыми.

А сейчас под моими ладонями — труп.

Я прижимаюсь лбом к её лбу, закрываю глаза. И уже не сдерживаюсь — всхлипы вырываются сами, слёзы текут по щекам, капают на её лицо, смешиваются с потом, с кровью, с этой проклятой синевой.

— Пожалуйста... пожалуйста... Я всё исправлю, детка... Мы всё исправим... Только держись... Только не смей...

Дэн рядом молчит. Только руку на моё плечо кладёт и сжимает. И я чувствую, как его трясёт. Так же, как меня. Так же, как всех нас.

Мия смотрит в зеркало заднего вида, кидая быстрый взор на нас. Мы обе понимаем, что жалости здесь нет места. Ее тело автоматизировано до предела. Вот за что я ее люблю - испанка, не имеющая тормозов.

Кейт вдруг открывает глаза и я в ту же секунду прислоняюсь почти вплотную ухом к ее сухим губам.

— Ли... сичка... — шепот, сухой, как шелест бумаги. — Он... он приходил...

— Кто?

— Тот... который пахнет... лекарствами... Он делал уколы... и плакал... Я думала... снится...

Кертис.

Она про Кертиса.

— Он говорил... — Кейт задыхается в кашле, её тело выгибается, но она цепляется за мою руку с неожиданной силой. — Говорил... держись... ты... скучаешь...

На меня словно ушат ледяной воды вылили. Кертис... заранее все это планировал?

— Кейт, — трясу её, не давая отключиться. — Когда? Когда он это говорил?!

Но глаза снова закатываются, голова падает набок, и только пульс под моими пальцами — слабый, нитевидный, но ещё есть — говорит, что она не умерла.

— Отдыхай, малышка... Скоро все закончится...

Но только не для меня.

***

— Операционная номер три ожидает хирурга.

Мы врываемся в приёмный покой, как стая обезумевших зверей. Стеклянные створки едва успевают разъехаться — Мия бьёт в них плечом, Дэн сзади подталкивает каталку, я просто бегу рядом, вцепившись в холодную руку Кейт и молясь всем богам, в которых никогда не верила.

Хлоя уже ждёт. Зелёная хирургическая шапочка сбита набок, маска висит на ухе, перчатки облепляют пальцы так плотно, что видны костяшки. Ни слова не проронила. Только кивает в сторону каталки. Она уже рядом, руки сестры перехватывают тело Кейт, перекладывают с моих рук на больничное ложе — быстро, без лишней нежности, потому что нежность сейчас может убить.

Покрывало летит в сторону, что скрывало ее тело.

Это уже не тело, а гребанная карта боли, издевательств и безумия Мерсера. Синяки, новые и старые, различные по телу, в холодных оттенках покрывают ее тонкие руки в перемешку с бесчисленными дырками в вене. Ушибы и ссадины спускаются ниже, к гниющему шраму над идеально выбритым лобком.

Медсестра, молоденькая, светловолосая, с лицом, ещё не тронутым профессиональной коркой, смотрит на Кейт. Глаза становятся огромными — сначала расширяются зрачки, потом белки наливаются красным.

— О, боже... — это не шепот даже, а выдох, который она не смогла сдержать.

Я не осуждаю. Если бы я не видела того подвала, тех банок, того кресла — меня бы тоже вывернуло прямо здесь.

Хлоя молчит. Она не позволяет себе ни слезинки, ни всхлипа — только дышит, ровно и глубоко, считая про себя, наверное, до десяти, до двадцати, до ста.

Потом разворачивается к медсестре.

— Соберись, — голос низкий, твёрдый, без крика. — Или иди отсюда. Здесь нельзя разваливаться.

Медсестра кивает и берёт себя в руки — буквально, сжимая собственные запястья до белых пятен.

Всех нас заставляет повернуть голову стук каблуков.

Лидия Арден.

Она врывается в приёмный покой, как штрафной батальон в прорыв. Пальто нараспашку, волосы растрепаны, лицо белое как мел, но глаза... глаза горят так, что, кажется, стекла плавятся.

— ГДЕ МОЯ ДЕВОЧКА?!

Голос срывается на что-то первобытное, что не должно вырываться из груди генеральской жены, леди из высшего общества, женщины, которая всегда держит спину прямой.

— Мам, нет! — Дэн бросается наперерез, раскидывает руки, пытаясь загородить обзор. — Тебе лучше не...