Эфемерида звёздного света. Часть 2

Глава 1. Парень, не попавший на матч

Восстановление Тамара в Академии и их с Зоей возвращение на факультет Стратегической разведки стало тихим, но радостным событием для всего взвода.

Новость встретили с одобрительными улыбками и кивками – все понимали, какой ценой далось это примирение.

Влюблённые, конечно, старались не выставлять чувства напоказ, но их обновлённое состояние было очевидно всем на протяжении всего октября.

Даже на лекциях они неосознанно тянулись друг к другу: их стулья стояли чуть ближе, взгляды встречались чаще, а в тихие минуты между парами их пальцы ненадолго сплетались.

Зоя, обычно ярая поборница дисциплины, не могла устоять перед коротким, украдкой брошенным поцелуем в пустом коридоре – её принципы таяли, как иней на тёплом стекле.

В один из таких дней их застала врасплох подполковник Жокей.

Перемена ещё не закончилась, аудитория гуляла разноголосым гомоном, но Виктория Николаевна вошла за минуту до звонка – и присутствующие курсанты мгновенно притихли, рассаживаясь по местам с той особой поспешностью, какую вызывало одно лишь её появление.

Тамар и Зоя, сидевшие за одной партой, в этот момент как раз соприкоснулись лбами – жест настолько невинный, что они даже не придали ему значения.

Но взгляд преподавательницы, скользнув по аудитории, зацепился именно за них.

– Науменко, – голос Жокей прозвучал ровно, без повышения тона, но от этого особенно отрезвляюще. – Твоё зачисление обратно – великодушная поблажка, и она последняя. Исключение, сделанное ровно один раз. Я лично присутствовала, когда генерал Полуненко подписывал приказ о твоём восстановлении. Мне и следить за тем, чтобы исключение не превратилось в опасный прецедент.

Она сделала паузу, пронизывая влюблённую парочку строгим взглядом.

– На вашем с Иноземцевой месте я бы не испытывала судьбу слишком часто. Особенно в моём кабинете.

Тамар, чувствуя, как уши заливаются краской, чуть отодвинулся – ровно настолько, чтобы между ним и Зоей образовалась демонстративная, почтительная дистанция.

Жокей, удовлетворённая эффектом, неторопливо прошла к своему столу, раскрывая журнал.

Но, как вскоре выяснилось, Виктория Николаевна была далеко не единственной, кого раздражало это тихое счастье.

На фоне идиллии Тамара и Зои контрастом выделялось настроение Гузель Менажетдиновой.

Девушка словно сжалась, ушла в себя, её обычная энергия и дерзость сменились почти осязаемой печалью.

Она ходила по коридорам, погружённая в свои мысли, и эта перемена не ускользнула от внимания сокурсников.

Однако, следуя неписаному кодексу, никто не подавал виду и не лез с расспросами.

Да и сама Гузель не искала сочувствия – её терзания оставались её личным, неприкосновенным островом грусти.

Не разделял всеобщего умиротворения и Вектор.

Спустя несколько дней наблюдений за неразлучными Тамаром и Зоей, за счастливо улыбающимися Ромой и Василисой, в нём начало нарастать глухое раздражение, переходящее в тоску.

Ему приходилось скрывать свои отношения с Наташей, превращать редкие встречи в конспиративные операции, и этот постоянный обман, эта необходимость таиться на глазах у всех давили на него.

Он чувствовал себя актёром, играющим не свою роль, и с каждым днём это становилось невыносимее.

Пятничный вечер застал ребят в кают-компании, в атмосфере редкого, ничем не омрачённого отдыха.

Воздух был наполнен гулом негромких разговоров и электронными звуками игр.

Рома сосредоточенно обходил голографический бильярдный стол, вращая в руках электронный кий.

Виртуальные шары, переливающиеся всеми цветами радуги, лежали в идеальной пирамиде.

Он долго прикидывал траекторию.

– Ну что, стратег, – усмехнулся Тамар, откинувшись на спинку дивана, – долго будешь войсками разворачивать?

– Тут спешить – только портить, – с серьёзным видом философа ответил Рома, будто решал не игровую, а боевую задачу.

Наконец он выбрал цель, прицелился.

Лёгкий кий с красным лазерным наконечником лёг в привычный упор.

Удар!

Виртуальные шары с тихим эфирным звоном разлетелись, рассыпавшись по полю и исчезая за его пределами фейерверком цифровых искр.

Зоя и Василиса, наблюдавшие за игрой с соседнего дивана, тихо рассмеялись.

Рома, удовлетворённо кивнув, отложил кий и оглядел уютное, тёплое пространство комнаты.

И вдруг, ни с того ни с сего, его пронзила короткая, холодная мысль.

Ему показалось, будто из-за чьего-то плеча на него смотрит Полярин.

Тот самый, тяжёлый, ненавидящий взгляд.

Он даже непроизвольно напрягся, но тут же осёкся.

Нет.

Алфёрова здесь не было. Его не было среди их вечера, их смеха, их общего, хрупкого покоя.

Но тень от его присутствия, казалось, всё ещё витала где-то на периферии, холодным пятном на общем тепле.

***

Вектор, уставший за день, не очень хотел тусить в кают-компании, а увидев ребят и Наташу, мило беседующую с Валерой, окончательно почувствовал себя измотанным.

Сочтя себя лишним в этой тусовке, он устало поплёлся к себе.

Каюта встретила его гробовой тишиной, нарушаемой лишь навязчивым гулом вентиляции.

Он швырнул сумку в угол, и звук упавшей на пол ком-панели прозвучал неестественно громко.

Захлопнув дверь, он прислонился к ней затылком, пытаясь вытеснить из головы чужие улыбки.

И в этот момент мир поплыл.

Сначала это было просто головокружение, будто после слишком резкого подъёма.

Затем в висках застучало, а по спине, словно ледяные пальцы, поползли струйки холодного пота, пропитывая рубашку.

Воздух стал густым, сиропообразным, им было тяжело дышать.

И тогда погас свет.

Не выключился – а будто взорвался короткой, ослепительной вспышкой, сменившейся кромешной тьмой.

Через долю секунды – снова вспышка, жёсткая, выбеливающая контуры комнаты.

Мигание стало учащаться, превращая пространство в стробоскопический кошмар: чернота – резкий белый свет, выхватывающий уродливые тени, – снова чернота.

Глава 2. Всемирный день телевидения

Одиночество Фёдора Никитина после отъезда сына в Академию было не пустотой, а состоянием.

Тихим, привычным, как фоновая вибрация корабля.

Он смирился с ним, как смиряются с хронической болью – не замечая, пока она не обостряется.

Мысль о новых отношениях казалась ему абсурдной, почти кощунственной по отношению к памяти жены.

До того вечера на презентации проекта «Протуберанец».

Он заметил её сразу.

Не потому, что она была самой яркой – нет.

Скорее, потому что в шумной толпе менеджеров и инженеров она создавала вокруг себя островок спокойной, сосредоточенной интенсивности.

Ирма Иноземцева стояла у стенда, изучая голографическую модель чипа, в которой данные перетекали, как мерцающие потоки света.

Стройная, с прямой спиной, она излучала не просто красоту, а ум, сконцентрированный на сути вещей.

И когда её взгляд скользнул по залу и на мгновение задержался на Фёдоре, у него возникло странное ощущение, будто его не просто увидели, а рассмотрели.

Пронзительно, без прикрас.

На её губах играла не кокетливая, а скорее понимающая полуулыбка, словно она считывала историю его одиночества с первого же взгляда.

Фёдор подошёл, движимый импульсом, которого сам не ожидал.

– Любопытная разработка, – сказал он, кивая на голограмму.

Ирма обернулась. Её глаза, тёмные и внимательные, встретились с его.

– Да, – ответила она, выражая не рекламную восторженность, а скорее профессиональную ясность. – Бесконтактный интерфейс. Сводит к нулю механический износ и тепловыделение в точке контакта. Элегантное решение.

Они заговорили о технологии, потом о сложностях внедрения, о консерватизме флотских чиновников.

Разговор тёк легко, без вымученных пауз.

И где-то между обсуждением пропускной способности и проблем логистики между ними пробежала та самая искра.

Не яркая вспышка страсти, а тихий разряд узнавания.

Фёдор, к собственному изумлению, почувствовал почти забытое тепло где-то в области солнечного сплетения.

После смерти жены он отгородил эту часть себя наглухо, и вот теперь щель в броне дала тончайшую трещину, сквозь которую пробился свет.

Встречались они редко – оба были заняты, оба не из тех, кто бросается в омут с головой.

Но каждая такая встреча – неспешный ужин, совместный просмотр архивной передачи с Земли, разговор у иллюминатора – была для Фёдора глотком свежего воздуха.

Она не заполняла пустоту, оставленную отъездом Ромы.

Она заставляла по-новому взглянуть на пространство вокруг неё.

Жизнь, казалось, снова обретала оттенки, а не только чёрно-белые тона долга и памяти.

Но вселенная, как любил говорить Фёдор сыну, имеет склонность к балансу.

Идиллия редко остаётся без своего противовеса.

Ирма, с её сочетанием ума, харизмы и недосягаемого спокойствия, не могла не привлекать внимания.

Среди её поклонников был и Илларион Алфёров – влиятельный, амбициозный, привыкший получать то, что хочет.

Его ухаживания были настойчивым, почти деловым предложением.

Он пригласил её на ужин в самый престижный ресторан сектора, но допустил роковую ошибку – опоздал.

Всего на двадцать минут.

А когда явился, застёгнутый на все пуговицы своего самомнения, то обнаружил, что Ирма уже дала согласие другому.

Фёдору Никитину.

Алфёров принял новость с ледяной учтивостью, лишь едва заметно дрогнула мышца на его скуле.

Он не подал виду.

Не стал устраивать сцен.

Фёдор, человек по натуре не подозрительный, даже подумал, что тот, возможно, и не придал значения этой случайности.

Он ещё не знал, что в тот вечер в сознании Иллариона Алфёрова произошёл тихий, беззвучный щелчок.

Соучредитель его компании перестал быть просто коллегой.

Он стал помехой. А Илларион Алфёров помех не терпел.

Тень будущего противостояния, пока едва различимая, легла между мужчинами, предвосхищая войну, которую их сыновья уже вели в стенах Академии имени Королёва.

***

Рома добрался до «Мурманска» на общественном транспорте, торопясь успеть домой до прилёта гостей.

Он пригласил Василису Архангельскую с родителями, а его отец – семью Иноземцевых.

Парень почти бегом преодолел путь до лифта и буквально ворвался в каюту.

Фёдор Никитин накрывал на стол в гостиной – не в столовой, что само по себе было знаком особого приёма.

На лице отца играла загадочная, чуть смущённая полуулыбка.

– Я думал, ты прилетишь вместе со всеми, – сказал отец.

– Решил, что тебе, наверное, помощь нужна. С готовкой, с расстановкой.

– И правильно решил, – Фёдор отложил тарелку и подошёл ближе. Внимательный, изучающий взгляд скользнул по сыну. – Ты изменился. Знаешь, я даже подумал, что ты специально задержишься, чтобы избежать всей этой предпраздничной суеты, – он рассмеялся, но в смехе звучала тёплая нота.

Рома тоже улыбнулся, но как-то виновато.

Раньше он и впрямь мог так поступить.

Но не сегодня.

Сегодня в их дом должна была прийти Василиса, и Рома хотел лично убедиться, что всё будет идеально.

Конечно, у них не было родового особняка, как у Лесовых, и каюту не украшали дорогие антикварные безделушки.

Но уж вкусный, настоящий ужин они с отцом могли устроить обязательно.

Питательные смеси и вкусовые имитаторы – не для такого вечера.

Первыми появились Зоя с матерью.

Рома сразу заметил перемену во взгляде отца.

В обычно серьёзных, даже строгих глазах Фёдора вспыхнули какие-то новые, тёплые искорки, будто он помолодел на глазах.

Сын ещё не успел осознать весь масштаб метаморфозы папы, но эта перемена была очевидной.

Фёдор представил сына Ирме Витальевне, Рома познакомил отца с Зоей.

После обмена приветствиями гости расположились за столом.

Фёдор предложил напитки, чтобы дамы не сидели с пустыми бокалами.

А Рома начал тихо нервничать.

Глава 3. Противостояние

Начался декабрь.

Зима, не спрашивая ни у кого разрешения, вступила в свои права даже здесь, в стальных недрах кораблей.

По всему Флоту была объявлена сезонная адаптация: температура в жилых отсеках понизилась на десять градусов, заставив курсантов кутаться в утеплённую форму.

Летняя форма сменилась плотными галифе и юбками, поверх рубашек легли тёплые пиджаки, а в шкафах заняли почётное место вязаные перчатки, длинные шарфы, тяжёлые шинели и шапки-ушанки.

Самыми популярными местами стали зимние парки – корабли, где искусственные снегопады покрывали настоящие ели, а в воздухе витал запах хвои и мандаринов.

Вся космическая жизнь, от расписания до запахов, теперь настойчиво твердила: «Зима уже здесь!».

И под стать морозу снаружи, внутри у курсантов тоже похолодало – от страха.

Приближение зимней сессии витало в воздухе гуще, чем запах снега, и изрядно щекотало нервы.

Однажды, после особенно сложной лекции по Биосигнатурам на экзопланетах, Рому у выхода из аудитории мягко, но настойчиво задержала Василиса.

Она пристроилась рядом, её плечо почти касалось его, и кокетливо взглянула на него из-под полуопущенных, пушистых ресниц.

– Не хочешь сбежать? – прошептала она, и Рома услышал тёплую, соблазнительную ноту, резко контрастирующую с коридорной суетой. – Выпьем кофе в кают-компании. Согреемся.

Он почувствовал, как привычное тепло разливается по телу от её близости.

Но тут же, как удар встречного сквозняка, нахлынуло холодное осознание: конспекты, даты падения Гатрабии, хронология династий…

– Извини, Василис, – Рома с сожалением покачал головой, стараясь звучать твёрже, чем чувствовал. – Не могу. Мне надо нырять в «Участь Гатрабии». Синицына грозилась вопросами, от которых кровь стынет в жилах. Буквально.

Девушка надула губки – не по-детски обиженно, а с той самой, хорошо знакомой ему, игривой претензией, которая заставляла сердце биться чаще.

И в этот момент, глядя на неё, Рома с новой силой осознал, как потрясающе она выглядит в этой строгой, базальтово-серой форме.

Пиджак обрисовывал линию талии, а холодный оттенок ткани лишь подчёркивал тепло её кожи и огонь в глазах.

– Кстати, ты в этой форме… просто неотразима, – выдавил он, надеясь, что искренний, хоть и запоздалый, комплимент смягчит отказ.

Василиса ничего не ответила, лишь молча покачала головой, и в её взгляде промелькнула тень разочарования, которая ранила его острее любой упрёка.

Они разошлись.

Рома, погружённый в тяжёлые мысли об экзаменах и ещё более тяжёлое чувство вины, пошёл к себе против потока курсантов-ксенолингвистов, болтающих на каких-то щёлкающих и свистящих наречиях.

И вдруг в этом потоке он увидел их.

Полярин шагал не один.

Рядом с ним, слегка отставая, двигался другой парень – худощавый, с маслянисто-чёрными, коротко стриженными кудрями и невыразительным, словно стёртым, лицом.

Но не внешность приковала внимание Ромы, а вспышка в памяти.

Что-то ёкнуло глубоко внутри, что-то давно забытое, но знакомое до мурашек.

Он был готов поклясться, что видел этого парня раньше.

Не в коридорах Академии, а на Земле.

В той, другой жизни.

Но где? В городской толпе? В очереди в столовой? В соседнем дворе?

Чем больше он пытался ухватить ускользающий образ, тем сильнее он расплывался, как тень в тумане.

Имя, место, обстоятельства – всё растворилось, оставив лишь смутное, тревожное ощущение узнавания, лишённое всех подробностей.

Полярин, заметив взгляд Ромы, едва заметно прищурился, а его спутник скользнул по Никитину абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом, будто смотрел на стену, и прошёл мимо.

Короткая встреча длилась секунды, но подкинула в сознание Ромы неразрешимую загадку, маленький, но острый осколок прошлого, вонзившийся в настоящее.

Впрочем, суматоха сессии быстро взяла своё.

Незнакомец больше не попадался ему на глаза, а гора конспектов и давящий груз предэкзаменационной тревоги оказались сильнее призрака из памяти.

Рома, с усилием выдохнув, выбросил этот случай из головы.

Были дела поважнее.

Но где-то на самом дне, в подсознании, этот образ – стёртое лицо рядом с Поляриным – тихо затаился, как мина замедленного действия.

***

Экзамен по Основам терраформирования оставил после себя невесомое ощущение пустоты – как будто выжали мозг.

Ребята вывалились из аудитории вместе с толпой других курсантов, и общий поток понёс их в сторону столовой на третьей палубе.

– Нет, я всё равно не понимаю, – Армавир шёл, уставившись в пол, и вслух обдумывал собственную мысль. – Герметичность геокупола на чужой планете. Если у него основание контактирует с грунтом, разве молекулы атмосферы не будут диффундировать через почвенные слои? Это же пористая среда!

– Ты о какой земле говоришь? Там может быть сплошной базальт или лёд, – флегматично заметил Вектор, протискиваясь между двумя группами судостроителей. – Не Земля, чтобы песочек был.

– Но теоретически, через почву ведь может… – начал Рома, одновременно активируя пищевой чип.

Имитатор в его пальцах издал едва слышный щелчок и потеплел, обещая вкус итальянской пасты.

Он поднёс его ко рту.

И мир погас.

Не выключился, не померк – а будто кто-то вырвал вилку из розетки вселенной.

На смену яркому свету коридора пришла густая, бархатистая тьма.

Перед Ромой раскинулась ночная дорога.

По обеим сторонам, чёрными силуэтами на фоне звёздного неба, покачивались на ветру высокие пальмы.

Слепая, уютно светившаяся вилла.

Тишину нарушал лишь шелест листьев и далёкий шум прибоя.

Это длилось долю секунды.

Рык разорвал идиллию.

Низкий, грудной, идущий из самой глотки, полный чистой, животной ярости.

Из-за резных чугунных ворот виллы выскочила тень.

Не пёс – а сгусток напряжённых мышц, утопающих в буйстве чёрно-коричневой косматой шкуры.

Глава 4. Нехватка воздуха

Следующие несколько дней пролетели в лихорадочном ритме.

Рома, собрав волю в кулак, сдал все остальные экзамены, и зимняя сессия для него формально завершилась, оставив за собой лишь горечь одного, но оглушительного провала.

Календарь перелистнул страницу на тридцать первое декабря.

По Академии, как электрический ток, пробежало праздничное возбуждение: готовился новогодний бал в «Балдерсе», в коридорах висели гирлянды, курсанты делились планами.

Рома оставался островком тишины в этом море суеты.

В этот день он наконец запустил первое тестовое производство своих визуальных чипов на арендованном корабле.

И принял твёрдое, почти обречённое решение: встречать Новый год в полном одиночестве.

Не из мизантропии, а потому, что внутри было слишком громко от недавних потрясений, чтобы выносить чужой шум.

– Ты совсем спятил? – ошалело спросил Тамар глядя на друга, как на инопланетянина. – На носу 2123-й год! Самый грандиозный бал на Флоте! А ты хочешь сидеть тут, в этой коробке?

– Я устал, Тамар. И у меня нет настроения на клоунаду. Какие-то проблемы? – огрызнулся Рома, с преувеличенной сосредоточенностью изучая один из своих чипов-визуализаторов.

– Нет, но… мы могли бы повеселиться. Отвлечься. Все идут.

– Я хочу побыть один. – В голосе Ромы прозвучала такая окончательная усталость, что Тамар отступил.

– Ладно… – он вздохнул. – Но помни примету: как встретишь Новый год, так его и проведёшь. Я тебя предупредил.

Рома лишь кивнул.

Миф о веселье как залоге удачного года казался ему сейчас особенно лицемерным.

Он проводил друга и, оставшись в тишине, плюхнулся на свою кровать.

Отбросив в сторону ставший неинтересным визуальный чип, уставился в потолок.

Взгляд зацепился за свинцовосодержащую занавеску.

Она была спущена, чего раньше не случалось, и плотно задёргивала единственное в каюте обзорное окно, нависавшее сбоку над его кроватью.

Это насторожило. Странно...

В мужском крыле общежития, которое постоянно находилось в зоне солнечной экспозиции, окна снаружи всегда наглухо запечатывала автоматическая гермоставня.

Без неё парням грозила бы смерть.

Ставня и сейчас должна была быть сомкнута, но за толстой тканью шторы Рома не мог этого увидеть.

Его кровать стояла вплотную к стене, прямо под окном, вдоль его длинной стороны.

Рома никогда не задумывался, почему такое расположение казалось ему уютным.

Возможно, в этом был детский, подсознательный жест: засыпая, он будто бы прятался под самым уязвимым местом своей маленькой вселенной, как под навесом.

Занавеска же была лишь дополнительной, ручной мерой, вечно собранной в специальной нише.

«Наверное, Тамар задёрнул перед уходом», – мелькнула у Ромы ленивая мысль.

Усталость взяла своё, и он, не раздеваясь, провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Снилось что-то нелепое.

Он шагал по невидимой плоскости в открытом космосе, чип жёг язык.

Рядом возникла Василиса, взяла его за руку.

Они шли куда-то, и вокруг них начали материализоваться часы.

Десятки циферблатов самых причудливых форм.

И они начинали плавиться, как леденцы на огне, или растягиваться в бесконечные макаронины, будто попав в гравитационную линзу чёрной дыры.

Образ был знакомым, навязчивым – «Постоянство памяти» Сальвадора Дали, картина, которая всегда вызывала у Ромы смутную тревогу.

Растянутые, искажённые часы действовали на нервы.

Он отпустил руку Василисы и часы застыли.

Время остановилось.

Девушка стала медленно отдаляться, растворяясь в звёздной пыли.

И тогда впереди, поднимаясь по невидимой винтовой лестнице, появился Тамар.

– Биг-Бена нет! – крикнул ему Рома, чувствуя абсурдность сна даже спящим.

– Может, потом будет, – буднично бросил Тамар, продолжая подъём. И, обернувшись, крикнул уже повелительно: – Праздновать!

И Рома почувствовал перед собой не объект, а ощущение – сгусток ослепительной, чистой энергии.

Он понимал: это средоточие заставит часы снова пойти. Надо праздновать. Надо подойти к свету…

ТРЕСК!

Звук был не из сна, а из реальности – громкий, резкий, как лопнувшая стальная пластина, и одновременно хрустящий, как ломающееся толстое стекло.

Он врезался в сознание, сдирая плёнку сна.

Рома рывком открыл глаза.

Первое, что он осознал, – был свет.

Яркий, слепящий, неестественный свет заливал каюту.

Занавески не было.

Там, где она должна была висеть плотным свинцовым полотном, зияла пустота. Окно…

Мозг, ещё затуманенный сном, отказывался складывать картинку.

Но тело уже знало. По спине пробежал ледяной пот.

Он лежал неподвижно, боясь шевельнуться, и наконец понял, на что смотрит.

Окно было разбито. Не треснуто – а именно пробито.

В центре, на уровне его груди, зияла аккуратная, почти круглая дыра, от которой лучами расходились паутины трещин.

Через окно в каюту лился ослепительный солнечный свет – тот самый, смертоносный, нефильтрованный поток ионизирующего излучения.

Воздух с противным свистом вырывался в космический вакуум.

Занавеску сорвало и выбросило наружу.

Рома лежал прямо под окном, и луч света проходил над ним, освещая противоположную стену, пол, кровать и шкаф Тамара, его собственные раскиданные вещи.

В пылинках, взметнувшихся в этом луче, плясали микроскопические радуги.

Но безопасность Ромы не внушала ни малейшего доверия.

Одно движение – и он окажется в этом луче.

Ледяная логика катастрофы сложилась в голове мгновенно…

Остаться: умереть от удушья через минуты, когда кислород уйдёт.

Двинуться: попасть под прямой солнечный свет. Получить смертельную дозу радиации.

Ожоги, разрушение ДНК, мучительную смерть от рака.

Ловушка. Идеальная, безвыходная.

Неожиданно, среагировали системы корабля.