Эффект отмены

ГЛАВА 1 Белые стены

Эми лежала на узкой кровати, утопая в белом, как больничная простыня. Комната — нет, камера — была стерильно-безликой: стены цвета выцветшей кости, покрытые царапинами от ногтей предыдущих обитателей, с единственным окном, забранным решеткой, через которое сочился серый свет осеннего утра. Железная рама кровати скрипела при каждом судорожном вздохе, матрас пропитался потом и слезами, а в углу стоял столик с пластиковым стаканом и недоеденной кашей, от которой пахло прогорклым молоком. Рядом — тумбочка с судном, потому что "для безопасности" не положено ходить в туалет одной ночью. Дверь — толстая, обитая клеенкой, с окошком-кормушкой, за которой иногда мелькали тени санитаров в зеленых халатах. Воздух был тяжелым, пропитанным хлором, мочой и чужим отчаянием — запахом психушки, который въедался в кожу, как яд.

Ее тело дрожало. Паника накатывала волнами, сжимая грудь стальным обручем. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу, дыхание рвалось короткими всхлипами. "Не дыши... дыши... не дыши..." — крутилось в голове, но легкие не слушались. Руки в синяках от ремней, которыми ее фиксировали вчера, судорожно комкали простыню. Глаза, красные от бессонницы, метались по потолку, где трещины складывались в его лицо — насмешливое, идеальное.

Утром пришла медсестра — полная женщина с усталым лицом и шприцем в руке. "Эмили, милая, открой ротик. Это поможет." Таблетки — белые, горькие, как ложь, — сунули под язык. Потом укол в ягодицу, обжигающий, как предательство. "Галоперидол с транквилизатором, — пробормотала она. — Не дергайся, родная." Эми проглотила, не сопротивляясь. Таблетки были постоянными спутниками: утром — антидепрессанты, днем — нейролептики, вечером — снотворное, которое не брало. Она не спала уже четвертую ночь. Тело горело, мышцы сводило судорогой, а в голове — вихрь: "Он ушел. Исчез. Когда был нужен больше всего."

Глаза закрылись сами, но сон пришел не милосердным забытьем, а кошмаром. Он стоял перед ней — огромный, как гора, властный, с плечами, что могли укрыть весь мир. Черные волосы падали на лоб, глаза — темные омуты, в которых она тонула каждый раз. Красивый, черт возьми, как бог. "Эми, — шептал он низким голосом, от которого мурашки бежали по коже. — Ты моя." Его руки — сильные, теплые — обнимали ее, прижимали к груди. Она чувствовала запах его одеколона, вкус поцелуев. Но вдруг он отстранился, улыбнулся холодно, как чужой. "Мне не нужна слабая," — сказал он и растворился в темноте, оставив ее одну, в пустоте.

Эми дернулась, закричала. Паника взорвалась снова — нервный срыв накрыл с головой. "Вернись! Не уходи! Пожалуйста!" — выла она, царапая лицо ногтями. Кровь потекла по щекам, смешавшись со слезами. Дверь распахнулась, санитары вломились — двое мужчин, грубые, как мебель. "Спокойно, дура! Держи ее!" Один прижал руки, второй вколол что-то в вену. Мир поплыл, края зрения потемнели, но боль в душе осталась — острая, как нож. Он ушел. Просто исчез. Оставил одну в этой белой клетке, где таблетки заглушали крик, но не пустоту внутри.

Она затихла, уставившись в потолок. Сколько еще? Сколько этих стен, уколов и снов, прежде чем она забудет его лицо? Или, может, никогда?