Эфириум Скорби

ГЛАВА 1: ПЕПЕЛЬНЫЙ ВЕТЕР И КРИК В КАМНЕ.

Это не дорога. Это — шрам на ландшафте, широкая, мёртвая долина, простирающаяся между острыми, как зубы дракона, скалами. Здесь не растёт трава, не ползают насекомые. Земля покрыта слоем мелкого, сухого пепла, который не лежит, а висит в воздухе густой, сепиевой пеленой. Этот пепел — не от огня, а от чего-то иного. Он впитывает звук, свет, надежду. Пространство здесь кажется выцветшим, лишённым насыщенных красок, словно мир в этом месте медленно превращается в старую, выгоревшую фотографию.

Над Тихим Путём царит вечный, гнетущий полдень. Лиловая луна, «Слеза Бога», висит в блёклом небе даже днём, отливая мертвенным сиянием. Солнце — тусклое, белесое пятно, не дающее тепла. Воздух абсолютно неподвижен. Ни малейшего ветерка. Тишина настолько плотная, что начинает звенеть в ушах — высокочастотный, невыносимый гул, который то нарастает, то спадает, но никогда не прекращается. Это «пение» самой аномалии. Иногда, без видимой причины, пепел под ногами начинает медленно вращаться, образуя мелкие, ленивые вихри, которые тут же рассыпаются. Дышать тяжело — не от нехватки воздуха, а от ощущения, что лёгкие наполняются не кислородом, а пылью времени и скорби.

Он двигался по пепельной равнине не как путник, а как призрак, нарушающий покой могилы. Его имя было Айлен, и он был изгнан из клана Тихой Пещеры, народа Скитальцев Бездны.

Его фигура под потертым плащом из тенеткани (материала, пожирающего свет) была неестественно худой и гибкой. Но не это бросалось в глаза. Это была его кожа. Сквозь прорехи в одежде виднелась плоть, похожая на застывшее молоко, смешанное с сажей. Она была полупрозрачной. Не красиво-эфирной, как у сородичей-фанатиков, а больной, тусклой. Под ней, словно ядовитые реки на глобусе умирающего мира, пульсировали и переплетались тёмно-синие, почти чёрные эфирные вены. Они светились неярко, с перебоями, будто неисправная неоновая вывеска.

Его лицо, скрытое в глубине капюшона, было бледной маской с острыми скулами и впалыми щеками. Губы — тонкие, бескровные, всегда слегка приоткрытые, будто он забыл, как их сомкнуть. Но главное — глаза. Широко посаженные, миндалевидные. Радужки — цветом полированного свинца, тусклые и безжизненные. А зрачки… зрачки были неестественно велики, даже в этом тусклом свете, и в их чёрной глубине, если приглядеться, мерещилось не отражение мира, а лёгкое, хаотичное мерцание, будто в его черепе тлели крошечные, синие искры.

Его руки, с длинными, костлявыми пальцами, были голы. На них не было ни единой царапины, только та же мерзкая полупрозрачность и сеть тёмных вен. Он был бос. Его ступни не оставляли на пепле отпечатков — лишь легкие, тут же исчезавшие вмятины.

Айлен не просто шёл. Он плыл сквозь пепельную мглу, каждый его шаг был беззвучен и точен. Но внутри него бушевала буря. Его эфирное чутье, дар Скитальцев, вывернутое наизнанку мутацией, впивалось в окружающее пространство, как в открытую рану. Он чувствовал не жизнь, а боль этого места. Отголоски давно забытых страхов, вибрации тишины, которая была громче любого крика.

И был голос. Не его. Чужой. Назойливый, как зубная боль в самом мозгу. Голос Элиара, призрака древнего инженера, чей клочок души был вшит в его собственную старейшинами в ходе безумного ритуала. Голос шептал:

«Близко… сталь и слёзы… зуб врос в утробу земли… ищи… или она найдёт тебя…»

Айлен сжал виски, но это не помогало. Голос был частью его. Наказанием за любопытство, инструментом для слепых старейшин, проклятием, которое вело его через этот ад.

Он ненавидел этот шёпот. Ненавидел свою прозрачную кожу. Ненавидел тусклый свет в своих венах. Он был ошибкой. И шёл исправить её, найдя артефакт, который, как обещал голос, мог выжечь Элиара из него, оставив лишь… пустоту. Или смерть. Его это уже не волновало.

Его взгляд, пустой и острый, как осколок стекла, выхватил из серой мглы странное образование: три ржавые балки, сросшиеся в неестественной геометрии. «Зуб».

Он сделал шаг вперёд, и пепельный ветер, которого не было, словно взвыл чуть громче в его израненном разуме.

Айлен замер в шаге от конструкции. Шершавая, покрытая чешуйчатой ржавчиной сталь казалась чужеродным наростом на этом выжженном теле земли. «Зуб». Он чувствовал его даже без голоса Элиара — слабое, ритмичное тиканье техномагнитного поля, едва уловимая вибрация, нарушающая монотонное гудение Тихого Пути. Для его искажённого восприятия это было как маяк в тумане из пепла.

Он присел на корточки, не касаясь земли коленями. Его длинные пальцы провели в сантиметре от холодного металла. Кожа на ладонях заныла — верный признак сильного остаточного заряда. Он закрыл свинцовые глаза, позволив внутреннему, испорченному чутью растечься. Мир вокруг окрасился в невидимые спектры: серо-коричневая агония самой земли, мертвенно-синие пятна застывшей эфирной энергии и… янтарное, ровное свечение, бившееся в такт, как спрятанное сердце, прямо внутри балок. Древняя, но не разлагающаяся техномагия. Замок.

Голос Элиара прошипел, будто от внезапной боли: «Там. Панель. Схема три-семь-ноль… по солнцу…» Внутреннее мерцание в зрачках Айлена вспыхнуло ярче, проецируя на сетчатку фантомный чертёж, вложенный ему в память.

Беззвучно выдохнув, он нашёл пальцами шов — идеально ровную линию, почти сросшуюся с ржавчиной. Приложил ладонь к холодной поверхности. Боль немедленно впилась в запястье и побежала вверх по руке, как будто его вены пытались вывернуться наизнанку. Цена. Он позволил тонкой струйке собственной, отравленной эфирной энергии — частичке того, что поддерживало его уродливую жизнь, — просочиться в механизм.

ГЛАВА 2: ГРОХОТ КУЗНИЦЫ И ШЁПОТ КРОВИ

Из-за скалы выпрыгнула она, и это было подобно взрыву жизни в мире выжженных трупов.

Она была невысокой, но сшитой из упругой мускулатуры и каменной уверенности. Её кожа отливала тёмным, полированным гранитом с рыжими прожилками меди. Вместо левого глаза — сложный оптический сенсор, кристаллическая линза, которая вращалась и фокусировалась с едва слышным жужжанием. Её волосы были невозможным хаосом медных проводов, стальных штифтов и цветных изоляционных лент, собранных в небрежный, взрывной хвост. Одежда — простой, промасленный комбинезон, но на его костяшках красовались замысловатые механические перчатки, а на поясе висела целая коллекция ключей, отвёрток и странных, сияющих голубым инструментов. Это была Кайра, дочь Архитектора, и в её единственном человеческом глазу горел огонь яростного любопытства.

Она не обратила внимания на неподвижного Автоматона. Она смотрела прямо на место, где стоял Айлен. Вернее, где он перестал быть видимым.

— Теневая маскировка, третьей степени, — пробормотала она, щурясь. Её оптический глаз зажужжал, меняя фильтры. — Импульсная. Низкое качество… но эффективное. Странно. Эфирный скиталец, да ещё и знающий технику? На территории Ковачей? Папа не рассказывал про таких шпионов.

Её голос был громким, дерзким, словно она вела беседу с невидимым собеседником. Айлен, прижатый к холодной балке, чувствовал, как его силы тают. Кузнечный приклад, — пронеслось в голове. Она видит меня. Сквозь тень.

— Недремлющий! — крикнула Кайра, не отрывая взгляда от размытого пятна. — Не стрелять! Цель для захвата! Я хочу его… изучить.

Автоматон повернул к ней свою «голову». Алые сенсоры мигнули. В его процессоре произошёл конфликт: базовая программа приказывала уничтожать неопознанные цели в зоне охраны. Приказ уполномоченного техника-оператора (пусть и младшей дочери Архитектора) требовал захвата. Машина зависла на долю секунды. Этого хватило.

Айлен почувствовал предел. Тело начало материализовываться, покалывая миллионами игл. Он увидел, как Кайра делает стремительный шаг вперёд, её рука с механической перчаткой тянется к поясу, к странному пистолету с кристаллическим аккумулятором. Охотничий иммобилайзер. Техномагнитный импульс.

Внутри него что-то лопнуло — не физически, а в искажённом пространстве его разума. Боль от усилия, страх быть пойманным, ненавистный голос Элиара, оравший: «Выше! Подними капсулу!» — всё это слилось в один всплеск.

Пространство вокруг Айлена дрогнуло. Невидимая волна искажения, холодная и тихая, расходилась от него. Пепел на земле подпрыгнул и завис. Ржавые балки заныли на высокой, леденящей кости ноте. Оптический глаз Кайры заискрил и потускнел, выдав пронзительный писк. Она застыла на полшага, её лицо исказила гримаса внезапной, ничем не обоснованной паники — её мозг на секунду пронзил чужой, древний страх, страх инженера, запертого в обречённой лаборатории.

Автоматон среагировал иначе. Его системы, защищённые грубыми, но надёжными экранами, не пострадали. Но его сенсоры зафиксировали мощный всплеск неклассифицированной эфирной аномалии. Протокол «Угроза биологическая/эфирная» перевесил приказ о захвате. Алые фары вспыхнули ослепительно.

ТУМ-ТУЗЗЗ-ТУМ!

Махина рванулась вперёд. Её рука-манипулятор с громким хлопком выстрелила, выпуская сеть из тонких стальных тросиков под напряжением. Сеть была рассчитана на захват, но при контакте с сильным эфирным полем она срабатывала иначе — тросики раскалялись докрасна, прожигая плоть и парализуя нервную систему.

Айлен, выпавший из тени, едва успел отпрыгнуть. Сеть с шипением врезалась в пепел там, где он только что стоял, оплавив его в чёрное стекло. Запах озона и гари ударил в ноздри. Он прижал капсулу к груди и бросился к ближайшему скоплению камней, двигаясь зигзагами, используя остатки скорости тенесклейки.

— Стой, чёрт тебя дери! Я сказала захват! — завопила Кайра, тряся головой, чтобы отогнать остаточный страх. Она рванула иммобилайзер. Раздался хлопок, и сфера сине-белой энергии, похожая на молнию в шаре, помчалась вслед за Айленом.

Он нырнул за камень. Сфера ударила в скалу и разрядилась, покрыв её поверхность узором из трескающихся искр. Камень на мгновение стал полупрозрачным, обнажив странные, скелетоподобные окаменелости внутри. Потом всё вернулось в норму, оставив лишь дымящееся пятно.

Автоматон неумолимо преследовал. Он не бежал — он методично, сокрушительно шагал, расчищая путь. Его манипулятор снова выстрелил, на этот раз гарпуном с шипастым наконечником. Айлен упал на живот, и гарпун, просвистев над головой, вонзился в камень позади, отколов огромный кусок.

Слишком медленно, — думал Айлен, сердце колотилось о рёбра. Она видит слабые места. Машина не устаёт. Я не дойду.

И тогда он увидел их.

В дрожащем воздухе за спиной Автоматона, там, где он прошёл, остались не просто следы. Из глубин пепла, потревоженные вибрациями и всплеском эфирного «Эха», начали подниматься фигуры. Полупрозрачные, размытые, как снимки на старой плёнке. Они не имели чётких форм — лишь очертания людей в странных, обтягивающих комбинезонах. Их движения были повторяющимися, зацикленными: один поднимал руки к небу, другой бежал, оглядываясь, третий просто стоял, держась за голову. «Отголоски». Призрачные записи последних мгновений жизни, вмёрзшие в саму ткань этого проклятого места.

ГЛАВА 3: СТРАЖ НИЗВЕРГНУТЫХ ТАЙН.

Здесь царила не просто тишина. Здесь тишину лелеяли, культивировали как идеальную среду. Воздух в вырезанной в скале комнате был прохладен и абсолютно неподвижен. Стены, покрытые мягким, бархатистым мхом особого сорта, поглощали любой звук до шепота. Свет исходил не от факелов или кристаллов, а от живых грибных культур, вживленных в потолок и стыки плит. Их мерцание было медленным, пульсирующим, словно дыхание спящего гиганта.

В центре комнаты стояла не ванна, а купель тишины. Это был бассейн, высеченный из цельного чёрного обсидиана, наполненный не водой, а особой субстанцией — густой, серебристо-молочной жидкостью, холодной как лёд и абсолютно бесшумной. Это была «роса забвения», алхимический дистиллят, очищающий не тело, а эфирный след, смывающий с ауры шум чужих эмоций и навязчивых мыслей.

Из купели поднялась Каэлин.

Сначала показалась её голова, с лицом, гладким и бесстрастным, как маска из фарфора. За ней — шея, длинная, изящная, с пульсирующими под полупрозрачной кожей серебристо-пурпурными венами. Капли «росы» скатывались по её коже, не оставляя влажных следов, а будто впитываясь, делая плоть ещё более сияющей изнутри.

Она вышла на обсидиановый пол, и свет грибов упал на неё.

Тело Каэлин было произведением искусства эволюции, доведённой до фанатичного идеала. Оно было высоким, гибким, с плавными, длинными линиями, лишёнными излишней мягкости. Каждая мышца, каждый сухожильный рельеф читался под кожей, но не грубо, а как тончайшая гравировка на драгоценном камне. Её кожа была не просто бледной. Она была глубоко-мерцающей. В спокойном состоянии она отливала перламутром, но при движении под поверхностью пробегали волны тусклого серебра и тёмной сирени, словно под тончайшим слоем плоти текли не кровь и лимфа, а само полярное сияние, взятое в плен.

Её груди были небольшими, высокими, с сосками цвета бледной лаванды. Ребра изящно проступали под кожей на тонкой талии, которая резко расширялась к покатым, плавным бёдрам. Между них, в треугольнике из почти невидимого, такого же сияющего пуха, скрывалась интимная часть её — аккуратная, сдержанная, похожая на закрытый бутон редкого подземного цветка.

На её спине и ягодицах, местах, обычно скрытых, узор эфирных вен был особенно сложен и ярок, напоминая татуировку или карту неизведанных подземных рек. Они пульсировали в медленном, гипнотическом ритме, синхронно с мерцанием грибов.

Она подошла к зеркалу. Оно было не стеклянным, а выполированным до зеркального блеска куском чёрного гранита, в который были вкраплены осколки самоцветов. Отражение было слегка искажённым, размытым по краям, что делало его ещё более сюрреалистичным.

Каэлин не любовалась собой. Она оценивала. Её чёрные, бездонные глаза, в глубине которых мерцали галактики серебристых точек, скользили по отражению, отмечая малейшие детали.

Тонус мышц в норме. Регенерация после последнего контакта с поверхностным шумом завершена. Она провела длинными, холодными пальцами от ключицы вниз, к соску. Кожа под пальцами была прохладной и гладкой, как шёлк, но с лёгкой, едва уловимой упругостью упругого полимера. Она слегка сжала грудь, наблюдая, как под кожей вспыхивает и гаснет сеть пурпурных огней. Эфирный потенциал стабилен. Каналы чисты.

Её пальцы опустились ниже, скользнули по плоскому животу, где также проступал приглушённый свет, и коснулись той самой сокровенной области. Не с похотью, а с холодным клиническим интересом. Она знала, что её репродуктивная система, как и у всех чистопородных Скитальцев её поколения, была атрофирована, переработана эволюцией для иных целей — для тонкой настройки эфирного резонанса и вынашивания не детей, а идей. Прикосновение не вызвало ни трепета, ни тепла. Лишь лёгкое, знакомое покалывание — подтверждение, что каналы в этой чувствительной зоне также открыты и работают.

Она отвернулась от зеркала. Её отражение, прекрасное и пугающее в своей нечеловеческой совершенности, осталось застывшим в камне.

Ритуал очищения был завершён. Теперь — работа.

Она надела одежду не как укрытие, а как доспехи и инструмент. Сначала — узкие, облегающие штаны из того же тенетканя, которые сливались с её кожей, становясь почти невидимыми. Потом — такой же топ, оставляющий руки и часть живота открытыми. На запястья, щиколотки и шею она надела чёрные обсидиановые браслеты, в которых мерцали капли её собственной, кристаллизованной эфирной «крови». Это были не украшения. Это были фокусы, концентраторы, антенны.

Наконец, она распустила свои белые, светящиеся волосы, собрала их в тугой, сложный узел с помощью шпилек из чёрного кости, и накинула на плечи длинный, струящийся плащ из абсолютно поглощающей свет материи.

Она была готова.

В углу комнаты, на небольшом возвышении из камня, лежал её рабочий инструмент — не оружие, а сенсор. Это был плоский диск из тёмного металла с выгравированными на поверхности концентрическими кругами. Она подошла, присела на корточки (движение было плавным, бесшумным, как движение змеи) и положила ладонь в центр диска.