Егерь

Закись

Три недели назад.
Отцу Бормиру, настоятелю церкви Авалор, село Кривчи.
Грамота ваша получена. Хворь, что описана, нам ведома.
Отправляем егеря Миндавда.
С уважением,
Волхвы Лесов Трайн
Сейчас:
— Хватит! Ты с ума меня сводишь! — Морла смотрела на мужа, голос её срывался. — Весь дом гниёт! Почему ты молчишь?!
Посреди аккуратной бревенчатой избушки в деревянном кресле сидел мужчина. Взгляд пустой, один зрачок поблёк, затянулся серой плёнкой плесени. Кожа на руках потрескалась, из трещин сочилась влага, а из-под кожи медленно пробивались тонкие стебли с багряными бутонами. Они пульсировали тусклым алым светом в такт его дыханию.
— Я так больше не могу, — выдохнув, она осела на пол, уткнувшись лицом в колени.
Муж Морлы заболел около недели назад. Она знала, к чему это приведёт, видела, как такая же хворь сгубила соседей, их дома Многие за эти пару недель сбежали из села, осталось лишь десяток домов, где ещё топилась печь. Хворь забирала всё, переходя с человека на стены домов, оставляя после себя радужную плесень да тернии багряных цветов.
В дверь ворвался сосед, запыхавшийся:
— Морла! Егерь... егерь пришёл!
Она вскочила, вытерла глаза рукавом и выбежала наружу.
Вечер стоял зябкий, мокрый, ноябрьский. У колодца в центре села толпились те немногие, кто не смог покинуть село, — оттуда доносился гул. Морла расталкивала людей, не глядя по сторонам, рухнула в ноги путнику, которого обступили сельчане.
— Помогите! Мой муж... мой муж!
В её глазах этот человек был последней надеждой, они ждали его три недели, многие, кто так надеялся на его приход, уже сгинули.
— Встань. Негоже бабе на коленях перед незнакомцем стоять. — Голос крепкий, прокуренный.
Путник взял её за руку, поднял. Морла протёрла глаза — и разглядела. Мужчину лет тридцати-сорока, чуть плешивого, с трубкой в зубах. Дым из неё валил густой, серый, пахло не табаком — чем-то горьким. Одет просто: плащ кожаный, потрёпанный, поверх него деревянный ящик, на ящике сбоку — арбалет. К правой ноге прикреплён льняной мешок, из которого торчали свитки. На груди — нашиты кармашки, битком набитые бутыльками. Лицо в мелких шрамах, щетина неопрятная, левая рука от локтя до пальцев туго обмотана льняными лентами.
Егерь затянулся глубоко, выпустил густое облако и сказал негромко, но так, что услышали все:
— Расходитесь по домам. Я вас понял, разберусь.
Для людей эти слова казались слишком простыми. Повис немой вопрос, перерастающий в коллективное возмущение:
— Это всё? Просто расходитесь? Мы вас три недели ждали?! — прозвучали возмущённые голоса из толпы.
Егерь промолчал, лишь ещё больше набрал дыма в лёгкие, выпустив вокруг, создавая густую едкую завесу.
Люди закашлялись, замахали руками, отходя от егеря, — дым ел глаза.
Егерь смотрел на деревушку сквозь дым.
Село было пропитано запахом душного погреба, каждый третий дом был покрыт плесенью. Трава, давно не кошенная, начала поглощать всё вокруг, дорастая до окон, перекрывая редкие тропинки.
Вглядываясь сквозь дым в поросшие багряными цветами избы, он видел причину. То, что казалось плесенью наяву, сквозь дым выглядело иначе: жидкая бесформенная масса поглотила дома, а в ней, словно в водной ряби, то всплывали, то таяли очертания людей с лицами, застывшими в искажённом ужасе. А из толщи этой массы, будто водяные лилии, тянулись к небу багряные цветы.
— Закись, значит, — тихо сказал егерь. Про себя подумав: «Зацвела, слишком быстро зацвела».
Никто не отреагировал на слова егеря, они затерялись в общем гуле возмущений. Батюшка пытался успокоить народ, худо-бедно ему это удалось.
— Егерь, что от нас ещё требуется? — спросил батюшка.
— Ничего, Бормир. Заразы много развели. Мне ночлег и еда. И в лес — ни шагу, — егерь обвёл взглядом толпу, стараясь заглянуть каждому в глаза. — Это всех касается.
Все молча это проглотили, не рискнув дерзить ему.
Затем он обратился к Морле:
— Как звать?
— Морла, — ответила тихо.
— Слушайте все. У кого кожа побледнела, зрение падает, руки покрылись глубокими трещинами — жду у Морлы. Кто сам идти не может — несите.
Глядя, насколько отчаялась и молила его Морла, он решил начать свою работу с её дома, сделав там временный лазарет.
Паника в глазах сельчан начала угасать, в словах егеря они услышали уверенность, им казалось слушая его, у них есть шанс.
Люди начали расходиться. Рядом остались только Морла, батюшка да парень лет двадцати пяти. У всех троих уже проступали следы заразы.
— Миндавд, — представился егерь. — Морла, веди.
— Миндавд, я знаю, в прошлом мы с тобой не на хвалебной ноте разошлись. Но прошу, не ради себя, ради людей помоги. — сказал батюшка.
Полгода назад Миндавд приходил к отцу Бормиру по личному делу. Переписать, купить былинные берестяные свитки, что хранились в церкви с незапамятных времён. Но Бормир на подобное отреагировал резко, с неприсущей для священнослужителя грубостью:
— Ты понимаешь, что ты просишь?! Эти свитки — со времён Первородных Авалора! Я никогда не позволю, чтобы те, кто отверг их учения, прикасались к подобному. Проваливай!
После этих слов они больше не виделись.
— Я помогу. Это моя работа. — сухо, без эмоций ответил егерь.
Батюшка приободрился и продолжил:
— Пусть хранят тебя Тройка Авалора. Ты уже знаешь, что это?
— Закись. Боюсь, тебе молебны первородным не помогут. Тварь куда старше их.
Бормир знал: существа, что старше прародителей рода людского. Но его вера была непоколебима, хоть эти слова и звучали подобно страшному приговору. Он склонил голову и зашептал молитву:
— Святая Тройка Авалор, первородные отцы, духу и телу людского, созданного по подобию лика вашего... Вернитесь, очистите народ ваш, сынов и дочерей... Исправьте ошибки Отца вашего, Творца первого...
— Егерь... — несмело позвал парень, пряча потрескавшиеся руки. — А что с нами будет?
— Вы и сами знаете. Не вы первые. Но вам троим бояться нечего.
Миндавд словно знал, что хотел услышать парень, с его лица медленно, неспешно стала пропадать гримаса паники, страха.
— А зачем оно напало? — продолжил парень.
— Не напало. Оно не думает. Ей всё равно. Просто живёт, такая у неё природа. — Миндавд насыпал в трубку коричневого порошка, прикурил от уголька, что носил с собой в жестянке. — Попала туда, где ей не место, и выживает, как умеет.
Пробираясь через высокую траву до дома Морлы, ноги покрылись росой. Стало зябко, сапоги издавали хлюпающие звуки. В домах по дороге из труб начал идти дым. Из соседнего дома на натянутой простыне, как на носилках, вытаскивали женщину с проросшим цветком в районе груди.
— Пришли, — сказала Морла.
Изба Морлы выглядела прилично, красивые резные наличники на окнах, да резные фигуры по контуру крыш, домик тёплого жёлтого цвета, хотя местами брёвна были прогнившими.
Миндавд, открыв калитку, тут же двинулся к двери.
Дверь в избу отворилась со скрипом. Удушливый запах сырости ударил в горло. Морла и парень закашлялись, батюшка даже не поморщился.
Внутри темно, лишь тусклый алый свет пробивался из глубины. Мужчина сидел в том же кресле. Глаза его скользнули по вошедшим, без эмоций, как у куклы.
Егерь набрал полные лёгкие дыма, медленно окурил избу. Серые клубы поползли по стенам, печи, пробираясь через кружева на окнах. Плесень на стенах съёжилась на миг.
— Ждите здесь, — сказал Миндавд и прикрыл за собой дверь.
Миндавд оглядел сидящего мужчину. Сквозь дым он видел, что половина его тела уже поглощена этой слизнеподобной массой, да и три бутона на руке уже расцвели.
— Его не спасти, — проговорил он себе под нос.
Это существо утягивает всё, в чём прорастает, в другой план бытия, сливаясь с жертвой. Делает это не специально, оно не должно было попасть в наш мир, оно словно зажато между, цепляясь за всё, до чего может дотянуться, пытаясь выжить.
Выйдя через пару минут, позвал Морлу.
Она вошла. Егерь стоял у тела. Освещённый тусклым алым светом цветов, на фоне висящего на стене ковра, покрытого радужной плесенью.
— Поздно, — сказал он тихо, словно самому себе. — Ему уже не помочь.
Морла уже знала об этом, но в душе теплилась маленькая надежда, что вот он, егерь, сможет его спасти. Морла не закричала — просто рухнула, опустив голову, почти бесшумно всхлипывая.
Миндавд подошёл, положил тяжёлую ладонь ей на плечо.
— Мне жаль, я могу помочь вам поговорить. В последний раз. Но...
Она вскинула голову, вцепилась в него взглядом.
— ...это будет больно. Очень. Шрамы на лице останутся навсегда.
Морлу в этот миг не волновала цена. Она словно не слышала её, не пытаясь слушать, сразу уверенно согласилась.
— Да, пожалуйста. Я хочу поговорить.
Глядя на её решимость, он начал готовить ритуал. Размотал льняные ленты на левой руке. Обнажился указательный палец — сморщенный, похожий на кору, с дюжиной шрамов в форме рун. Достав нож, прорезал на пальце очертания одной руны. Чёрная кровь залила ладонь.
Ритуал позволит неподготовленному человеку услышать, узреть сквозь дым сущность другого бытия. Ценой невыносимой боли, следами, что останутся навсегда.
Егерь протянул ей кусок кожи, свёрнутый в толстую трубку.
— Зажми это в зубах и закрой глаза.
Она зажмурилась, сильно зажав кусок кожи в зубах.
— И помни: ни в коем случае ты не должна открывать глаза, пока я не позволю.
Затем егерь провёл окровавленным пальцем по её векам. Кожа вспыхнула, словно на лицо пролился расплавленный свинец. Кровь стекала по щекам, оставляя глубокие ожоги. Морла стиснула зубы, дрожала, судороги охватили тело, но она держалась.
— Терпи! — рявкнул егерь, заметив, как её лицо свело от боли.
Он сунул ей в руки курительную трубку.
— Вдыхай. Полные лёгкие.
Она втянула дым. Горло сжало спазмом, лёгкие обожгло, но она давилась, сдерживала кашель. Дым был густым. Губы мгновенно потрескались, в горле пересохло.
— Выдыхай.
Воздух вырвался с хрипом.
— Открывай глаза.
Морла, открыв глаза, сквозь клубы дыма увидела мужа. Он был здесь и не здесь.
Половина его тела ещё сидела в кресле — бледная, неподвижная. Но вторая половина... она текла. Расплывалась в мутной ряби слизи, что колыхалась прямо в воздухе, прилепленная к стене, к полу, к потолку, везде, где была плесень. Очертание человека в этой массе дёргалось, билось, пыталось вырваться — и кричало.
— МОРЛА! Я ЗДЕСЬ! МОРЛА!
Голос родной, до дрожи знакомый. И такой отчаянный.
Она обернулась к егерю. Тот стоял у двери, тяжело дыша, прислонившись спиной к стене. Лицо бледное, мокрое от пота. Левая рука, та самая, со шрамами, висела. Правой он доставал из нагрудного кармана маленький бутылёк и сыпал что-то на окровавленный палец — палец уже начал дымиться, затягиваясь новой коркой.
— Пять минут, — выдохнул Миндавд. Голос сел, говорил с хрипом, с одышкой. — Больше ты не выдержишь.
Он кивнул на мужа. На рябь. На слизь.
— И не смей прикасаться к нему. Ты в дыму — он тебя не тронет. А тронешь — заберёт к себе.
Морла кивнула и шагнула ближе.
Очертание в слизи замерло. Смотрело на неё — она чувствовала этот взгляд, хотя глаз уже не было.
— Ты меня слышишь? — спросило оно.
— Слышу.
— Я рад, что смог докричать.
— Да, смог. — Слёзы потекли по щекам.
Слизь колыхнулась. Очертание дёрнулось, попыталось подняться — и не смогло. Только рябь пошла кругами, затухая.
— Не пытайся, — тихо сказала она. — Не надо.
— Я хотел... — начал он и замолчал. Долго смотрел куда-то сквозь неё. — Забыл.
Поглощённый мужчина понимал, что с ним говорит тот, кто ему дорог, но память, восприятие от него медленно утекали, он уже стал частью этой сущности. Даже егерь не знает точно, говорит она с мужем или лишь с тенью, что плавает в этом существе.
— Ничего.
Она опустилась на пол. Села напротив, поджав под себя ноги.
— Холодно, — сказал он, практически неразборчиво, запинаясь на каждом звуке.
Морла протянула руку — и замерла в дюйме от слизи. На миг в её голове появилась мысль прикоснутся к этому существу, стать единой с мужем, но она быстро прогнала эти мысли из головы, он бы этого не хотел, не позволил.
— Прости, что не услышала раньше.
— Ни-че-го. Ты сей-час слы-шишь...
Повисло молчание.
— Ме-ня спа-сти?
Морла зажмурилась. Часто задышала. Она хотела бы сказать «да», что всё будет хорошо, но её муж всегда ценил прямоту, она не смогла даже в последний миг ему соврать:
— Нет.
— Не плачь. — Голос его дрогнул, рябь колыхнулась, образ мужа стал ярче.
— Прости меня, Морла. За всё. — эти слова прозвучали чётко.
Она заплакала ещё сильнее.
— И ты меня прости.
— Я люблю тебя, — сказала она.
Пряди на голове Морлы начали седеть. Волосы теряли цвет, становились пепельными. Она не замечала. Она смотрела только на него.
— Время! — крикнул егерь.
Морла обернулась, открыла рот, чтобы попросить ещё минуту, — но Миндавд уже чиркнул кресалом.
Зелёный порошок, который он распылил в воздухе во время их разговора, вспыхнул яркой вспышкой. Ослепительный свет ударил по глазам — и вместе с ним исчезло всё. И рябь. И слизь. И очертание.
Остался только муж в кресле с пустым взглядом. Три багряных цветка на руке. И плесень, что поедает их дом.
Последнее, что она услышала, проваливаясь в эту тишину:
— Прощай...
Тишина. Морла сидела на полу, глядя перед собой, и не видела ничего. Мысли были пустые, словно всю жизнь высосали в миг. Физически она очень ослабла, но не обращала на это никакого внимания.
— Протри глаза, вставай. — Голос егеря прозвучал откуда-то издалека. — Пора дом очистить.
Она моргнула. Подняла голову. Миндавд стоял над ней, протягивал руку. Лицо усталое, левая рука всё ещё висела плетью.
— Да, — сказала она. Голос сорванный. — Сейчас.
Ухватилась за его ладонь, поднялась. Ноги не слушались, пришлось опереться о стену.
Миндавд уже снимал с плеч деревянный ящик. Поставил на лавку, открыл. Достал ступку, свёрток с иглами, несколько бутыльков. Засушенные корни, кусочки коры — всё это полетело в ступку.
— Сейчас тебя вылечим, — сказал он, размеренно перемалывая кору в порошок.
Людей, заражённых, чьё бытие было пока ещё на нашем плане существования, можно было спасти, вводя под кожу смесь, рецепт которой знают лишь волхвы и их егеря.
Морла смотрела на его руки и не понимала, зачем смотрит. Пока голос Миндавда не вывел её из беспамятства.
— Давай руку, — сказал егерь, окуная иглу в пасту. — Закатывай рукав.
Она послушно протянула руку. Длинные иглы входили под кожу — раз, другой, третий. Было больно, но боль приходила откуда-то издалека, будто не её. Она смотрела, как вздуваются бугорки под кожей, как вокруг проколов проступает естественный цвет кожи, и думала о другом.
— Вторую, — велел Миндавд.
Она протянула вторую. Иглы снова вошли в руку — десять раз, двенадцать, она сбилась со счёта. Потом егерь полез в нагрудный карман, достал маленький пузырёк с серым порошком.
— Ещё кое-что.
Егеря мучила совесть, что, хоть и по её воле, он изуродовал красивое лицо девушке. Решив хоть как-то уменьшить плату за разговор.
Насыпал порошок на палец и шагнул к ней. Принялся втирать в шрамы на лице.
— Шрамы это не уберёт, — сказал он, не прекращая движений. — Но поменьше сделает. И красными не будут.
Миндавд убрал руку. С минуту смотрел на неё — не оценивая, жалея, как раненого зверя.
Потом сунул пузырёк ей в ладонь.
— Оставлю тебе. Втирай каждый день. Неделю. — Помолчал. — На солнце не выходи, пока порошок на лице. Сгорит кожа.
Морла сжала пузырёк в кулаке. Кивнула. Несмотря на боль, она была очень благодарна, хоть пока как следует не может этого показать.
— Спасибо, — сказала она.
Егерь кивнул в ответ, отвернулся к ящику — собирать инструменты.
— Посиди пока, — бросил через плечо. — Я домом займусь. Там работы немного.
Морла опустилась на лавку, прижала пузырёк к груди и уставилась в окно. За ним было темно, только редкие огоньки в соседних избах.
Егерь взял густую массу из ступки и очертил ею круг вокруг кресла, в котором сидел муж Морлы. Затем посыпал линию зелёным порошком. Не снимая льняных лент, он проткнул ножом левую ладонь и дал крови стечь на круг. После этого достал банку с угольком.
— Морла, отвернись, — сказал он.
Она не шелохнулась, продолжая смотреть в окно, будто ничего вокруг не существовало.
Егерь поджёг круг. Зелёное пламя мгновенно пробежало по линии, и воздух внутри круга дрогнул. Пространство в центре словно провалилось само в себя, искривилось, как будто его тянуло в бездонную воронку. Из искажённой пустоты донёсся гул — не звук, а ощущение, будто он рождался прямо в голове, под кожей, на внутренней стороне век. Его невозможно было запомнить: он возникал и тут же ускользал, оставляя только тревожное эхо.
Внутри искажения проступали образы. Слизь, попадая в эту воронку, вытягивалась, обретала свою настоящую форму. Форму переплетённых лент с бледными глазами без зрачков и багровыми бутонами, пульсирующими на концах.
Этих существ, их настоящую суть можно было увидеть лишь через разлом их бытия. Существо тянуло за собой тело мужчины, затягивая его внутрь разлома.
Когда последняя тень твари исчезла, егерь стёр круг ногой. Пространство мгновенно сомкнулось, вернувшись в норму. Гнили не было. Плесени не было. Тела — тоже. Но это было не всё. Это всего лишь часть существа, одно его щупальце.
Сам егерь закашлялся кровью и дрожащей рукой вытащил пузырёк, вдохнул его содержимое. Кровь вытер тыльной стороной ладони.
— Всё, — сказал он глухо, голосом человека, который борется за жизнь с усталостью. — Дом чист.
Морла медленно повернула голову. В её взгляде был только один вопрос, и задавать его вслух не требовалось.
— Мой муж... он мёртв?
— Да. Он ушёл. Умер без страданий.
— Спасибо, — тихо сказала она. Её охватила тоска, не бушующая, спокойная, умиротворяющая. Наконец-то он не будет мучиться.
Миндавд, опираясь о стену, двинулся к выходу.
— Пойдём. Твой дом теперь чист. Эта тварь сюда больше не вернётся. Надо заняться остальными...
На улице стемнело. У крыльца собралось ещё пять человек с симптомами. Трое не могли стоять — их принесли на руках. У всех на коже уже проклюнулись бутоны.
Увидев Морлу, люди замерли. Лицо её было покрыто глубокими ожогами, волосы местами поседели. Многие испугались, подумав, что это цена лечения.
Батюшка шагнул вперёд:
— Ты что с ней сделал?!
Морла остановила его:
— Всё в порядке. Я сама просила. Он помог.
Бормир перевёл дыхание, но взгляд на егеря остался тяжёлым.
Миндавд раскурил трубку, выпустил облако дыма.
— Дом чист. Все, у кого нет бутонов, заходите внутрь. Там зараза не вернётся.
Люди переглянулись, затем посмотрели на Морлу. В глазах читался страх, они боялись той же участи. Спустя мгновения молчания Миндавд добавил:
— Не бойтесь. Лечение не связано с тем, как выглядит Морла.
Селяне с недоверием отнеслись к этому, те, кто поверил, зашли в дом. Но многие так и остались стоять на месте.
— Мне без разницы. Можете отказаться. Но сдохнете страшной смертью. — повысив голос, егерь. Эти слова их убедили.
— А с лежачими что? — спросил батюшка.
— Ими я сейчас займусь. — Миндавд раскурил трубку, выпустил облако дыма, посмотрел на Морлу. — Прости, что твой дом в лазарет превращаю. Но очистить все дома сразу я не в силах.
— Всё хорошо. Если это поможет — я рада. — немного отошедшая от шока, ответила Морла с мягкой едва уловимой улыбкой.
Миндавд открыл ящик, отрезал нераскрывшиеся бутоны у лежащих, складывая их в банку, замешал новую пасту и методично, укол за уколом, вносил её под кожу. Закончив, велел заносить всех в избу, и сам пошёл с ними.
Там повторил процедуру с оставшимися пациентами, батюшкой.
Закончив, он вышел на крыльцо.
— Бормир, выйди. Поговорить надо.
Тот вышел, прикрыл за собой дверь.
— У Морлы в доме безопасно. Но чтобы очистить остальную деревню, нужно найти место, откуда зараза пошла.
— Хорошо. Ты уже знаешь, где оно? — почесывая проколы, спросил Бормир.
— Да. Но в первую очередь поговорим о моей оплате. Сельчан я вылечил. Хочешь, чтобы землю очистил, плати вперёд.
Батюшка тут же поменялся в лице. Он понимал, что Миндавд будет просить тоже, что и полгода назад. Но по негласным правилам за помощь егеря волхва платят серебром, он не обязан их ему отдавать, чего-то больше.
— Серебро?
— Серебро волхвам, мне не это нужно. — Егерь выбил трубку о каблук, поднял глаза. — Или ты уже забыл?
Батюшка помолчал, потом кивнул:
— Нет, помню я. Свитки. Былины о Фантазме, их ты хотел?
— Да, — сухо ответил егерь.
Батюшка шагнул ближе, в глазах читалась злость. Эти свитки — сокровище церкви, за их утрату святого отца могли сжечь.
— А если не отдам? Ты всё равно обязан выполнить работу, что волхвы скажут?
Миндавд улыбнулся, он знал, что у Бормира нет выбора. Он на этот вопрос и рассчитывал.
— Обязан, да. Но я не всесильный. Вдруг я не успел. Не нашёл источник. Для этих стариков такой причины будет достаточно.
Батюшка замешкался, на лбу проступил пот, который он то и дело пытался вытереть рукавом рясы. Егерь прав, его слова никак не проверят, волхвы не могут покинуть лес. А то что они поверят словам местных противовес егерю, смешно даже думать.
— Но я не понимаю, зачем тебе эти сказки. Или ты правда хочешь найти это?
Егерь посмотрел в сторону леса.
— Мои намерения тебя не касаются. Где свитки?
Бормир развернулся, опустил голову, метался от одного к другому: отдаст — есть шанс, что сожгут, да и кары первородного боялся. Но если не отдаст, умрёт он и вся деревня...
— Боюсь, у меня нет выбора.
— Идём. В церкви. Будут тебе эти свитки.
— Бормир. Ты делаешь правильный выбор. Спасаешь деревню, себя.
— Когда-нибудь волхвы узнают о твоих деяниях.
Тем временем они подошли к остроугольной каменной церкви с витражами. Церковь старая, даже древняя, снизу заросла мхом, над дверью горел фонарь. Никто из местных уже и не помнит, кто её построил, были это деревенские или деревня возникла вокруг, но это не важно, сейчас это церковь Тройки первородных Авалор.
Батюшка отпер дверь. Внутри пахло ладаном и лавандой. У алтаря позади была гигантская статуя без лица, державшая своды церкви, по обе стороны алтаря тоже было ещё по одной статуи. Тройка Авалор, держащие людские жизни. Сам храм не был украшен драгоценностями, лишь хрустальными пирамидами с жаровнями, что стояли вдоль стен. У стены стояла кровать и стол с едой.
— Мы здесь тебе накрыли. И не кури свою бурду в храме.
Егерь притушил трубку пальцем, сел за стол. Бормир подошёл к алтарю, вырвал доски, повалил его на землю. Из тайника достал два берестяных свитка.
— Держи.
Миндавд развернул свитки. Вокруг основного текста шёл орнамент с рунами. Он медленно провёл пальцем по рунам. "Они наконец-то, я их получил." Прозвучало в мыслях Егеря.
— Они. Ночью я очищу землю.
— Ночью? Сейчас? — Бормир удивился, глядя, сколько сил надо было, чтобы очистить дом Морлы, он за ночь собрался всю деревню очистить?
— Да. Я пойду в лес. За мной не ходить. Утром деревня будет чиста.
Бормир хотел спросить ещё что-то, но Миндавд уже вышел, направляясь в лес.
Он шёл быстро, не оглядываясь. Только когда деревня скрылась за деревьями, остановился, достал свитки, перечитал руны ещё раз.
— Три недели, — сказал он в темноту. — Три недели ждал.
Луна висела низко, жёлтая.
Зайдя за холм, была небольшая пещера. Вход был завален ветками и замаскирован мхом. Рядом стояла палатка, потухший костёр, котелок.
Егерь поднял котелок, повесил на ящик. — Вот где ты был.
Откинул ветки, мох.
Внутри горел зелёный круг. На камне — руны. Старые, залитые кровью, которая давно почернела.
Миндавд стоял на пороге, глядя на трещину между планами, что пульсировала в центре. Из неё тянулись ленты с бледными глазами, уходили в землю, тянулись в сторону деревни.
— Оно того стоило? — сказал он тихо, с лёгким сомнениям.
Шагнул внутрь. Стёр круг ногой.
Пространство схлопнулось. Трещина закрылась. Закись, оставшаяся в деревне, начала умирать без подпитки — но это будет не сразу. К утру всё кончится.
Егерь закурил трубку, глядя, как исчезает последний багряный бутон.
— Жаль, Морлу, — сказал он. Вынул свитки из-за пазухи. Провёл пальцем по рунам. — Но я получил, что хотел.
Лес молчал. Только дым от трубки тянулся вверх, тая в ночном небе.