Его балерина

Глава 1

Я просыпаюсь от холода.

В квартире около 16 градусов. Батарея под окном едва тёплая — старая, забитая, с вечной воздушной пробкой. Сворачиваюсь калачиком и натягиваю одеяло до подбородка, но мороз всё равно просачивается под кожу.

Не люблю утро. Не люблю просыпаться. На старом окне тонкая корка льда, двор за стеклом выглядит как типичный фильм Балабанова.

Поворачиваюсь к соседней кровати.

Она пустая.

Значит, брат снова ночевал не дома. У кого-то из друзей. Я его понимаю — там теплее, сытнее и тише. Но всё равно беспокоюсь. Ему семнадцать. Он ещё подросток. Только поступил на первый курс. Профессию выбирали вместе — инженер-эколог, химический факультет. Он любил учиться в школе, в отличии от меня. Я знаю, он справится. И я сделаю для этого всё.

Мы давно делим одну комнату, но всё реже — одну жизнь.

Отец ушёл, когда мне было тринадцать, а брату — девять. Он не хлопал дверью и не кричал. Просто собрал вещи и вышел, оставив после себя ощущение, будто нас вычеркнули. Сначала он даже платил алименты, иногда заезжал, трепал Мишку по голове, спрашивал про мои дела. А потом уехал в другой город и больше не объявлялся.

Мама тогда долго держалась. Сначала делала вид, что всё под контролем. Потом перестала.

Всё воспитание Миши легло на мои плечи.

В пять лет родители отдали меня на балет. Тренировки, школа, переходный возраст — всё шло одновременно. Мне пришлось рано повзрослеть. В четырнадцать я начала подрабатывать. Денег катастрофически не хватало. Мама ещё какое-то время работала на заводе.

Алкоголь появился не сразу. Сначала — «для сна». Потом — для тишины в голове. В квартире начали задерживаться чужие люди. Они говорили громко, мешали нам с братом спать, оставляли после себя запах перегара и липкое ощущение грязи. Со временем наш дом перестал быть укрытием. Он стал местом, где хотелось задерживаться как можно меньше.

Я рано научилась исчезать. Уходить первой. Возвращаться последней. Не задавать вопросов и не смотреть по сторонам.

Звук будильника вырывает меня из воспоминаний.

Провожу пальцем по треснувшему экрану и отключаю его.

В голове стук, как набат: нужны деньги. Срочно. Много денег.
Последние месяцы приходят письма от администрации. Квартира муниципальная, долги за коммунальные услуги почти достигли миллиона. Грозятся выселить. Мать? Ей всё равно. Она продолжает сидеть на кухне с бутылкой, будто вокруг не жизнь, а мы не её дети. Иногда в пьяном угаре дергает меня, просит показать что-то из балета. Я обычно обещаю «потом» и убегаю в нашу с братом комнату.

Сжимаю зубы и встаю. Злость и ощущение несправедливости разрастаются в груди, как тёмный вонючий комок грязи.

Мне двадцать один. И чего я добилась? Да, дают ведущие партии, аплодируют после спектаклей, ставят меня на сцену в лучших постановках. Но за кулисами, где всё решают деньги и связи, меня уже обгоняют девочки с золотыми фамилиями, чьи родители могут оплатить всё: костюмы, репетиторов, гастроли.

В квартире тихо. Мать, кажется, ещё спит. Я осторожно пробираюсь в ванную, стараясь не задеть скрипучую дверь. Холодный кафель сразу отзывается в ступнях. Вода из крана ледяная, но я не убавляю — она помогает окончательно проснуться.

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с отражением.
Из зеркала на меня смотрит блондинка с васильковыми глазами и длинной тонкой шеей — той самой, за которую меня когда‑то хвалили педагоги. Волосы растрепались после сна, светлые, почти до поясницы. Я давно хочу их обрезать, каждый раз обещаю себе решиться, и каждый раз откладываю

Отвожу взгляд и начинаю собираться. Сегодня будет тяжёлый день.

Сначала барре — медленно, точно, до жжения в мышцах. Потом репетиция постановки, где хореограф Лия Мансуровна будет зверствовать и тыкать носом.

Вечером работа. Я выступаю в коммерческой труппе, нас зовут на праздники, корпоративы, свадьбы — «кардабалет», как мы шутим между собой. Здесь нет души спектакля. Только ритм, музыка, улыбки публики и деньги, которые нужны мне, чтобы содержать нас с братом, платить долги и хоть как-то выживать.

Я в своё время не пошла учиться — не хватило времени. Но Миша должен получить образование и выбиться в люди.

Слышу шаги за дверью и резкий стук:
— Верка, опять закрылась! Мать ссать хочет, а ну пусти меня!

Быстро выключаю воду и открываю дверь, стараясь выскользнуть, не глядя на маму. Сейчас это уже не та женщина, что когда-то с улыбкой водила меня на занятия и помогала с уроками.

— Куда пошла? — Она хватает меня за руку и щурит глаза. — Ты в моей квартире живёшь, а когда платить будешь?

Ощущаю гнилостный запах изо рта и опускаю глаза. В груди сжимается комок, горло сдавлено.

— Сегодня выступаю на мероприятии. Там сразу дадут зарплату. Хватит, чтобы закрыть этот месяц.

Мать хмыкает и хватает рукой за край моего плеча, будто проверяет я её дочь или нет:
— Жопой что ли трясти будешь? Хотя мне без разницы. Деньги жду сегодня вечером.

Сердце начинает биться быстрее. Слезы уже готовы прорваться, но я их сдерживаю, сжимаю кулаки. Рука выскальзывает из её захвата, и я бегу в комнату.

Быстро натягиваю одежду, собираю всё для тренировки — пуанты, ленты, форму — и кидаю в рюкзак.

Я бы давно ушла отсюда. Сняла бы комнату, пусть крошечную, пусть далеко, но свою. Меня всегда останавливала ответственность за Мишку. Сейчас он почти взрослый. Куратор в институте обещал, что на втором курсе ему дадут место в общежитии. Я жду этого момента с нетерпением. Хочется уехать отсюда и больше никогда не возвращаться.

Мы с братом пытались вытащить маму из этой ямы. Выливали водку, закрывали дверь, разговаривали спокойно, потом срывались на крик. Плакали. Уговаривали. Ничего не помогло.

Где-то глубоко внутри всё ещё теплится наивная надежда: что однажды я заработаю достаточно денег и смогу отправить её на лечение. Положить в клинику. Спасти.

Но это лишь розовые мечты.

В прихожей накидываю куртку, застёгиваю молнию до подбородка и натягиваю ботинки.

Глава 2

Мы с девчонками выходим из клуба почти вприпрыжку. Деньги отдали сразу, как и обещали. Сумма приличная — для меня это почти спасение. Хватит закрыть коммуналку, купить Мише тубус и ватманы, отложить немного на новые пуанты.

— Вер, тебя подвезти? — Натали заводит свою старую «Калину».

Я почти соглашаюсь, но в последний момент передумываю. Домой не тянет.
— Не надо, — улыбаюсь. — Подышу воздухом.

Мы быстро обнимаемся и расходимся в разные стороны. Холод бодрит, мысли проясняются. В голове сразу складывается маленький план — порадовать Мишку. Есть одна пиццерия недалеко от дома, куда мы заходим, когда удаётся заработать чуть больше обычного. Ничего особенного, но для нас — почти праздник.

Два кусочка сырной. Горячие, с тянущимся сыром. Думаю об этом и ловлю себя на том, что впервые за день мне хочется есть и смеяться.
Подхожу к дороге, зарываясь подбородком в ворот куртки. Рюкзак тянет плечи вниз, но внутри — редкое чувство лёгкости. Радуюсь, как дурочка. Вот бы нас почаще звали на такие тусовки для жирных кошельков. Сама себе ухмыляюсь.

Уже делаю шаг к переходу — и тут за спиной:
— Вера.

Я замираю. Медленно оборачиваюсь.

Ко мне идёт здоровяк в кожанке. Бритый, плечи — хоть шкаф заноси, шаги тяжёлые, уверенные. У меня внутри всё сжимается. Инстинкт орёт: беги. А тело, как назло, замерло — ноги будто в бетон залили.

— Вера? Это вы? — спрашивает он неожиданно спокойно.

Я смотрю на него снизу вверх и чувствую, как язык прилипает к нёбу.
— Я… А вам чего?

— Мне велено вам кое-что передать.

Он достаёт коричневый конверт. Плотный.

— Мне? — вырывается у меня. — От кого? Это розыгрыш?

Здоровяк усмехается, будто я его развеселила.
— Расслабьтесь. Это благодарность. От спецгостя.

Он протягивает конверт ближе, почти суёт в руки.
— Возьмите по-хорошему. А то мне потом прилетит, а я этого не хочу.

Я мну́сь ещё пару секунд и всё-таки беру конверт. Пальцы сразу чувствуют вес — не пустышка.

— От кого хоть? — предпринимаю последнюю попытку.

— Велено только передать, — коротко отвечает он. — Хорошего вечера.

Разворачивается и уходит обратно, в сторону клуба.

Я засовываю конверт в карман куртки. Соблазн вскрыть его прямо сейчас огромный — руки чешутся, внутри всё зудит от любопытства. Но нет. Лучше в пиццерии. Там тепло, светло и хотя бы не так жутко.

Настроение резко ползёт вниз, как лифт с оборванным тросом. Всё это начинает напоминать дешёвый детектив: загадочный мужик, конверт, «спецгость».

Тьфу.
Вот только интуиция подсказывает — ничего хорошего в этой истории не будет.

В кафешке тепло и светло, пахнет тестом и сыром. Я заказываю маленькое какао и три куска пиццы с собой. Брату нужно есть больше — растущий организм, учёба, нервы. Мне и одного куска хватит.

Дышу на ладони, согревая пальцы. Почти отпускает.

Достаю конверт. Открываю сразу, не раздумывая.

И замираю.

Деньги.

Много денег.

Сердце ухает куда-то вниз, пальцы начинают дрожать. Я вытаскиваю купюры — пятитысячные — и машинально считаю, сбиваясь:
пять… десять… двадцать…
Сглатываю.
Пятьдесят тысяч.

— Что за черт… — вырывается у меня шёпотом.

Внутри лежит ещё и записка. Короткая.

Завтра в семь вечера. Кафе «Агата».
Деньги твои, трать на своё усмотрение. Т.С.

Какао остывает, а мне вдруг становится жарко.

В голове поднимается рой. Мысли бьются, как мухи о стекло.
Кто такой этот Т. С.? Зачем мне куда-то идти ровно в семь? С какой стати вообще?

А если это подстава? Если за этими деньгами тянется что-то грязное, незаконное? Я не из их мира, мне туда нельзя.

Сижу, уставившись на стол, и понимаю — поздно.
Пятьдесят тысяч уже лежат в моём кармане, тёплые, тяжёлые, реальные. Я их сама засунула туда, неосознанно.
И отмахнуться от этого как от бреда уже не получается.

Нам с Мишей нужны деньги, Тем более, аноним сам написал, чтобы тратила, куда хочу. Меня же это не обязывает приходить на встречу?

Выходит, этот Т. С. был в клубе — иначе с чего бы тот здоровяк ушёл обратно именно туда. Мысль щёлкает резко, неприятно. И тут же всплывает образ: тень сбоку сцены, мужчина в костюме, тёмные глаза, которые будто прожгли мне щёку.

В груди что-то сжимается.

Лида же что-то говорила…
Точно.

Тимур.
Фамилия — вроде Северин.
Кличка — Север.

Чёрт.

Всё встаёт на свои места слишком гладко, слишком логично. От этого становится не по себе.

Угораздило же меня взять деньги у такого человека.
Кто он там на самом деле?
Криминальный авторитет? Бандит?

В раздумьях подхожу к дому. Свет на кухне ещё горит — наверное, мать опять с бутылкой. Сердце сжимается, но надежда всё равно есть: Миша уже дома.

Я захожу в квартиру — и всё сразу встаёт на свои места.
С кухни гул, смех, чей‑то хриплый голос, звон бутылок. Воздух тяжёлый, пропитанный перегаром и грязью.

— Верка пришла! — орёт мать. — Давай деньги!

Я не отвечаю. Проскакиваю мимо и ныряю в нашу с Мишей комнату, захлопывая дверь.

Брат лежит на кровати в наушниках. И только сейчас замечаю: ссадина на скуле, нос распух и покраснел.

— Что случилось? — голос застревает в горле.

Он снимает наушники и смотрит на меня зло, устало.
— Дружки матери постарались. Снова сюда полезли, — он обводит рукой нашу тесную коморку.

Я молчу. В груди поднимается глухая ярость, а по щекам катятся горячие капли. Даже вытереть их сил нет.

Миша смотрит прямо, жёстко, как взрослый:
— Вера, нам надо уезжать. Мать не спасти. Надо нас самих спасать.

Я подхожу к нему и крепко обнимаю.
— Ты прав, полностью прав. Мне сегодня хороший гонорар дали. Давай ещё одну ночь продержимся. Завтра у нас с тобой выходной, мы обязательно что-то придумаем. Постараемся рядом с твоим универом найти комнату или что-то лучше, — подмигиваю брату.

Миша смотрит на меня недоверчиво, но когда я достаю пиццу, замечаю, как уголки губ чуть поднимаются.

Глава 3

Я застываю перед ним, как прибитая к полу. Его карие глаза медленно, без стеснения, проходят по мне — от лица к рукам, ниже, задерживаются, возвращаются обратно. Взгляд — оценивающий, холодный, хищный. Так смотрят на вещь, прежде чем решить, стоит ли она своих денег.

Мне становится не по себе. Спина напрягается, подбородок тянется вверх — жалкая попытка сохранить достоинство. Я ощущаю себя экспонатом за стеклом: трогать нельзя, но рассматривать — сколько угодно.

— Садись, — он кивает на стул.
Не просит, приказывает.

Колени дрожат — то ли ещё от мороза, то ли организм уже всё понял раньше головы. Внутри воет тревога: Вера, разворачивайся, пока жива и сматывайся.

Я не двигаюсь секунду. Потом ещё одну.
И всё же опускаюсь на стул напротив него.

Тут же появляется официант:

— Что-то уже выбрали? — спрашивает, но мужчина почти мгновенно его перебивает.
— Бренди.
Пауза, взгляд в мои глаза:

— Для неё – салат с креветками, тушеную утку в сливочном соусе, бокал красного вина.

Я моргаю. Вот так просто — решил за меня, что я буду есть.

— Я не голодна, — вырывается с тихой, но колкой ноткой. Внутри закипает злость.

Он ухмыляется. Левый уголок губ дерзко поднимается.

Я ловлю себя на том, что рассматриваю его: прямой нос, карие, почти чёрные глаза, щетина, волосы цвета смолы. Большой. Широкие плечи, мощная грудь — видно, что занимается спортом. На руке татуировка.

Я быстро отвожу взгляд, боясь, что он подумает, будто я проявляю интерес.

Кажется, он это чувствует — и ухмылка на губах становится чуть шире.

— Что вы хотели? Зачем эта встреча? — вкладываю в голос как можно больше серьёзности. Мне хочется быстрее закончить все это и оказаться в новой, теплой и светлой квартире.
— Я Тимур. Давай на «ты».

Я сглатываю. — Тимур… что ты хочешь от меня? Тебе вернуть твои деньги?

В его глазах вспыхивает огонёк раздражения.

— Я уже сказал, эти деньги твои, — делает паузу, — видел, как ты танцуешь. Мне понравилось. Ты балерина? Я прав?

— Ну, допустим, прав, — я переплетаю руки на груди, принимая защитную позу.

Подходит официант, ставит перед нами блюда и бокалы, кивает и быстро уходит. Слишком быстро нас обслужили…

Беру в руки вилку. Внутри бурлит смесь нервозности и злости. Сначала думала отказаться, но не пропадать же добру — еда выглядит слишком аппетитно, чтобы проигнорировать. Надеюсь, что этот бандюган заплатит.

Он медленно берёт бокал с бренди, отпивает и снова смотрит на меня.

— Ну что, — позволяю себе язвительно улыбнуться, — собираешься объяснять, или будем молчать, пока я не съела всю утку?

Демонстративно подцепляю кусок мяса и отправляю в рот. Боже, это потрясающе — никогда не пробовала ничего настолько вкусного. Внутри хочется визжать от удовольствия. Живот урчит и требует ещё.

И откуда во мне столько смелости и дерзости? Если Лида не врала и он действительно из тех, кто привык решать вопросы силой, он просто возьмёт своё. Без объяснений.

А меня найдут мёртвой где‑нибудь за городом — в грязи, среди голых веток и прошлогодних листьев. Пара сухих строк в новостях, чужой голос за кадром, и всё. Конец.

От этой мысли внутри становится холодно. В горле пересыхает, ладони липкие, тело напрягается, а несчастная утка не лезет в горло.

— Вижу, язык у тебя острый. Люблю такое, — Тимур снова улыбается. — Навёл кое‑какие справки о твоей жизни. Надо сказать, чертовски хуёвой.

Он снова оглядывает меня — медленно, без спешки — и задерживает взгляд на одежде. Щёки вспыхивают от стыда. Хочется либо провалиться сквозь землю, либо — куда честнее — врезать этому козлу прямо в нос.
— Хочу тебя на ночь, — говорит Тимур и слегка наклоняет голову, вглядываясь прямо в глаза, без тени смущения.
Вилка выскальзывает из пальцев и с коротким звоном ударяется о тарелку. Я застываю. Слишком долго смотрю на него, забыв, как дышать. Внутри всё обрывается и летит вниз — унижение, страх, злость, стыд, паника сплетаются в один тугой узел.

— Что ты сказал? — переспрашиваю, не сразу поверив услышанному.

Тимур наклоняется через стол. Расстояние между нами сжимается. От него тянет дымным парфюмом, чем‑то опасным, как огонь в закрытом помещении.

— Хочу тебя трахнуть, — произносит спокойно. — За это заплачу. Хватит, чтобы ты перестала выживать и начала жить.

Меня пробирает крупная дрожь.
— Ты вообще себя слышишь? — Голос подрагивает, глаза становятся мокрыми. — Думаешь, если у тебя деньги, ты можешь все купить?

Он даже не моргает.

— Посмотри на себя, — продолжаю, уже не сдерживаясь. — Холодный, самодовольный, уверенный, что любая женщина — это товар. Да ты не страшный. Ты просто пустой. И жалкий.

Я хватаю бокал. Резко, без раздумий, плескаю вино ему в лицо. Красное растекается по коже, по вороту рубашки, капает на стол.

— Подавись своими деньгами, — бросаю напоследок. — И запомни: не всё продаётся.

Я резко встаю, разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Шаги быстрые, дыхание сбитое, внутри всё дрожит, но останавливаться нельзя. Ни на секунду. В гардеробе забираю куртку и бегу на улицу.
В горле саднит, подступает тошнота. Я всё время оглядываюсь, ожидая услышать шаги за спиной. Кажется, что он выйдет из темноты в любой момент. Поэтому сворачиваю во дворы, петляю, путаю маршрут, иду почти на ощупь.

Ноги подкашиваются. Возле старой пятиэтажки, утонувшей в темноте, без фонарей, я наконец опускаюсь на холодную скамейку. Сил больше нет.

Слёзы текут сами, без рыданий, тихо. Горло сжимает так, что дышать трудно. Хочется закричать, выплеснуть всё, но нельзя. Здесь нельзя. Я прижимаю ладонь ко рту и сижу, сжавшись, слушая тишину и собственное дыхание, боясь лишнего звука.
Постепенно до меня доходит, что я натворила. Такие люди не слышат «нет». Не потому что не понимают, а потому что привыкли к другому исходу.

Он не из тех, кто пожмёт плечами и забудет. Не из тех, кто списывает оскорбления на эмоции.
От холода и страха начинает трясти. Единственное, что удерживает на ногах, — он не знает, где я теперь живу. Мы съехали от матери. Это крошечное, но всё-таки укрытие.

Глава 4

— Ты почему трубку не берёшь? — спрашиваю я, не скрывая раздражения.

Миша смотрит на меня и улыбается. Улыбка ровная, спокойная, не к месту. Будто он вышел из другой реальности и ему сейчас просто любопытно. Я ловлю себя на мысли, что эта улыбка злит сильнее, чем если бы он огрызнулся.

День не задался ещё утром. Я вскочила слишком поздно, металась по квартире, собирая вещи на ходу. Брат домой так и не пришёл — ни следа, ни записки, ни ответа на звонок. Вышла, хлопнув дверью, и почти бегом добралась до драматического театра, стараясь не думать о том, сколько всего сегодня может пойти не так.
Тревожность за Мишу растёт.

Сегодня — прогоны. Главная роль моя.
Лия Мансуровна весь день держит нас в напряжении: останавливает сцену на полуслове, повышает голос, выходит курить, возвращается и начинает заново. В зале пахнет табаком и усталостью. Мы повторяем одни и те же мизансцены. Самый сложный кусок — сцена в центре. Длинная. Много ходьбы, резкие остановки, перенос веса с ноги на ногу. Балет здесь прячется внутри: корпус собран, шея вытянута, но внешне — почти бытовое движение. Я знала, где должна смотреть, где отворачивать лицо, где позволять плечам немного «провалиться», не теряя ось.

Голеностопы жжёт от усталости, руки не поднимаются — в них пусто и тяжело одновременно. Пять часов вечера. Я иду домой, есть соблазн заскочить к матери, вдруг брат там, но отгоняю эту мысль.

Поворот ключа в замке. Я захожу — свет горит.

— Миша, ты засранец! Ты в курсе вообще?! Ты с ума меня свести хочешь?

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Я быстро стягиваю ботинки, куртку, бросаю всё на тумбу и иду в комнату почти бегом.

Он стоит посреди наших неразобранных вещей. Высокий, почти под два метра, в растянутой футболке, с этой своей ленивой уверенностью. И улыбается.

— Занят был, систер. Не ори.

Брат суёт руку в задний карман джинсов и достаёт деньги. Складывает их на ладони. Двадцать тысяч. Я замираю и смотрю на них слишком долго.

— Откуда?

Миша хмыкает.

— Подвернулась нормальная работа. Платят достойно.
Пауза.
— За сутки заработал. Сейчас заживём!

Меня начинает трясти.

— Ты куда влез? — говорю я уже тише. — Что это за работа такая, где за сутки парню без образования платят такие деньги?

Улыбка исчезает. Медленно, я вижу разочарование. Миша сжимает челюсть, смотрит на меня исподлобья. Его раздражает, что я не радуюсь вместе с ним.

— Не твоё дело, — говорит он. — Я же сказал: работа.
Он резко кидает деньги на стол и идёт к двери. Купюры расползаются, одна соскальзывает на пол. Я бросаюсь за ним, шаги сбиваются, будто пол подо мной двигается.

— А учёба? — выдыхаю ему в спину. — Миша, не уходи. Давай нормально поговорим.

Он уже в куртке. Застёгивает молнию одним движением и разворачивается так резко, что я не успеваю отступить. Его руки ложатся мне на плечи — крепко, без грубости, но так, что сразу становится ясно: решение принято.

— Вера, ничего не случится за пару дней. Ты правда не понимаешь? Я могу заработать нормальную сумму.

Говорит быстро, будто боится, что я снова перебью.

— Считай, что я курьер. Важные бумаги передаю.

На последнем он сбавляет голос, почти успокаивает — меня или себя.

— Два дня меня не будет. Вернусь с бабками. Будет чем платить за квартиру, будет на что жить.

Он наклоняется, быстро целует меня в щёку — мимо, почти не касаясь — и сразу же отстраняется. Дверь хлопает. Шаги по лестнице уходят вниз.

Первый порыв — броситься за ним, догнать, остановить, вырвать из этого всего. Но я знаю Мишу. Он не остановится. Даже если я буду кричать, даже если побегу. Во что он влез? Что за работа? Деньги такие — и так быстро. Закрываю лицо ладонями и плачу. Мне безумно страшно за него.

Чтобы как-то отвлечься начинаю раскладывать вещи, прибираться. Готовлю суп и второе, в надежде, что Мишка вернется. Я не верующий человек, но уже готова молиться, чтобы он вернулся живым и здоровым.
Следующий день проходит почти мгновенно, поглощённый репетицией постановки. Связки, сцены, поддержка партнёра — тело работает без осознанного участия разума, но внутри всё равно крутятся мысли: Миша, Миша, Миша.
Домой я почти бегу, не чувствуя ног. В груди тесно, дыхание сбивается. Я всё время ускоряюсь, цепляясь за одну мысль — он там.

Ключ входит в замок слишком легко. Я замираю. Дверь приоткрыта.

— Миша? Ты здесь?

Голос выходит тихим, неровным. Делаю шаг в квартиру. Свет из окна падает полосами на пол — фонарь во дворе горит ярко. Этого хватает, чтобы различать силуэты.

Захожу в комнату — и вскрикиваю.

На диване сидят двое мужчин. Большие, широкие, занявшие пространство целиком. Пальто на них расстёгнуты. Один поднимает голову, и свет из окна выхватывает край шеи — тёмный рисунок уходит под ворот. Второй сидит в тени, видно только руки и тяжёлые плечи.

Миши нет.

Сердце начинает биться быстро и глухо. Я делаю шаг назад. Потом ещё один. Пол под ногами скрипит слишком громко.

Они не двигаются. Просто смотрят.

— Куда ты пошла, красотка? — говорит тот, что ближе к свету.
Противный, сальный голос заставляет замереть. В голове шум. Обрывки мыслей сталкиваются, мешают друг другу. Успею ли я добежать до двери? Два шага? Три? А если они рванут одновременно? Если один перехватит, а второй закроет выход?

Я машинально смотрю в сторону прихожей. Дверь близко. Слишком близко, чтобы не надеяться. И слишком далеко, чтобы быть уверенной.
Дергаюсь в сторону двери, но не успеваю, сзади догоняют и хватают за волосы. Я вскрикиваю, звук выходит рваный, высокий, и сразу же гаснет.

Ладонь закрывает рот. Ощущаю запах пота и табака. Я бьюсь, хватаюсь за руку, царапаю, но меня держат крепко.
Сердце колотится в горле. Я мычу, пытаюсь вырваться, повернуть голову, но хватка только усиливается.

— Тише, — говорит он рядом с ухом. — Миша твой брат?

Глава 5

Снег летит хлопьями — крупными, медленными. Он липнет к стеклу и тут же исчезает. Совсем скоро Новый год. В центре города всё уже в огнях: витрины, фонари, гирлянды. Людей много, они торопятся, смеются, тащат пакеты, обгоняют друг друга. У каждого есть куда идти и кому покупать подарки.

Джип идёт быстро, местами агрессивно. Машину дёргает на поворотах, водитель не сбрасывает скорость. Я смотрю в окно и стараюсь не думать ни о чём. Мысли тяжёлые, чёрные, от них только хуже. Я устала. По-настоящему устала. От этой жизни, от постоянного напряжения, от проблем, которые не заканчиваются, а только меняют форму.

Рядом со мной сидит тот, с татуировкой. Молчит. Смотрит вперёд. Его колено почти касается моего. Я чувствую это даже сквозь куртку. За рулём второй — сосредоточенный, жёсткий.

Они сказали, что Миша у них.

Этого оказалось достаточно. Я не спрашивала где. Не спрашивала как. Не торговалась. Просто села в машину и захлопнула дверь. Потому что если брат у них — значит, выбора у меня больше нет.

За стеклом мелькают огни, лица, витрины. Город живёт своей жизнью. А я еду мимо, словно смотрю кино и понимаю, что у меня так никогда не будет.
— Приехали, — грубый голос выдёргивает меня из мыслей. Я вздрагиваю, резко возвращаясь в реальность.

— На выход. Чё сидишь, глазками хлопаешь?

Дверь распахивается, в салон врывается ледяной воздух. Я выхожу, машинально одёргиваю куртку.
Перед нами — дом. Огромный, тяжёлый, словно вросший в землю. Высокий забор с коваными узорами, массивные ворота, по обе стороны — каменные столбы с фонарями, заливающими двор жёстким белым светом. Фасад перегружен деталями: лепнина, вензеля, балконы с вычурными перилами. Окна горят ровным светом, как глаза, за которыми кто-то внимательно следит.
Мне такой стиль не по душе. В этом доме будто не живут — им владеют. И хозяину важно, чтобы об этом знали.

Меня заводят в дом и проводят через холл. Пространство огромное, гулкое, каждый шаг отзывается эхом. Я стараюсь смотреть прямо перед собой, не разглядывать, не цепляться взглядом за чужой интерьер. Сейчас для меня важно только одно — Мишка. Где он и что с ним.

Но взгляд всё равно уходит в стороны, будто сам по себе. Старинные картины в тяжёлых рамах, потемневшее золото багета. Широкая дубовая лестница, отполированная до зеркального блеска, с резными перилами. Под ногами — шкуры медведя, густые и тёмные, с застывшими оскалами.

Мы поднимаемся на второй этаж. Ступени тихо скрипят под подошвами.
Останавливаемся у двери из красного дерева. Толстая, с тяжёлым бронзовым косяком. Тот, что с татуировкой, стучит три раза, и я слышу низкий, басовый голос:

— Войдите.

Меня слегка подталкивают вперёд. Я делаю шаг. Дверь открывается.

Кабинет большой, перегруженный. Тяжёлый стол, кресла с высокой спинкой, плотные шторы, не пропускающие свет. Люстра горит слишком ярко, но углы всё равно тонут в тени.

Мужчина, сидит за столом лет 50 -55, и первое ощущение — тяжесть. Не от веса тела, а от самого присутствия. Крупный, широкий в плечах, с плотной шеей, будто вросшей в ворот рубашки. Лицо грубое, неухоженное: массивная челюсть, толстые губы, слегка обвисшие, кожа неровная, с пятнами и следами старых шрамов.

Глаза тёмные, мутные, без блеска. В них нет интереса — только холодная оценка, как у человека, который давно перестал видеть в других людей. Взгляд липкий, давящий, от него хочется отвернуться, но я не решаюсь. Он смотрит медленно, задерживаясь на деталях, изучает, как зверюшку.

Руки лежат на столе. Большие, тяжёлые, с коротко остриженными ногтями. Пальцы толстые, уверенные, такие легко представить сомкнувшимися на чьей‑то шее. На запястье дорогие часы, слишком вычурные, не к месту, как и всё в этом доме.

От него тянет неприятным запахом — смесь табака, алкоголя и чего‑то кислого, въевшегося, старого.

Он не улыбается. Даже не пытается. Лицо застывшее, тяжёлое.

— Подойди, — говорит он снова, медленно.

Колени слабеют. От этого человека хочется отступить, спрятаться, исчезнуть.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Пол глушит звук, ковёр мягкий, как будто создан, чтобы никто не слышал, как сюда входят.

— Ты сестра Миши, — произносит он, не спрашивая.

Я киваю. Горло сухое.

Он смотрит ещё несколько секунд, затем медленно откидывается на спинку кресла.

— Значит, говорить буду с тобой.

Мужчина коротким движением руки указывает на дверь. Те, что привезли меня, мгновенно выходят и оставляют нас одних.

Он хмыкает:

— А ты похожа на куколку.

Внутри что‑то резко обрывается. Я ясно понимаю: здесь со мной могут сделать что угодно, и остановить это будет некому. Слёзы подступают, но я не позволяю им выйти. Быстро смаргиваю и опускаю взгляд в пол.

— Твой брат, — продолжает он, — поступил очень некрасиво. Он должен был передать сумку с большой суммой одному человеку. Только вот… не донёс все деньги.
Интонация меняется. Голос становится жёстче, ниже. В нём появляется раздражение, тщательно сдерживаемое.

— Может, он часть моих денег отдал своей любимой сестрёнке?

Я резко поднимаю голову и смотрю ему в лицо. Страшно, до дрожи, но молчать невозможно.

— У меня нет никаких денег, — говорю твёрдо. — Я никогда не возьму чужое. И Миша тоже. Я уверена в этом.

Голос звучит ровнее, чем я ожидала.

— Я хочу знать, где он сейчас.

Я даже слегка приподнимаю подбородок, сама удивляясь этому жесту.

Он медленно встаёт. Стул тихо отъезжает назад. Мужчина обходит стол, не спеша, будто даёт мне время пожалеть о сказанном.

Тревога вспыхивает резко, как удар током.
Зря. Надо было молчать.

Он подходит ближе. Теперь между нами почти нет расстояния. Я понимаю: если он захочет, всё закончится здесь и сейчас — без крика, без свидетелей.

Колени подкашиваются. Мужчина заходит мне за спину, и я боюсь обернуться. Кожа между лопаток немеет от ожидания.

— Я, пожалуй, представлюсь, — произносит он спокойно.

Глава 6

Я дура. Какая же я дура.
Зачем я сказала про Тимура. Зачем вообще произнесла его имя вслух.

Но был ли у меня выбор?

Я знала о нём немного. Только обрывки, услышанные от Лиды: важный человек, серьёзный, с влиянием, бандит. Всё. Ни гарантий, ни уверенности — пустота. И именно за эту пустоту я ухватилась, как за последнюю нитку.

Мне нужно было выиграть время. Любой ценой.

Я не просчитывала последствий. Не думала, что будет дальше. В тот момент существовала одна задача — дать шанс выжить мне и Мише.

Если для этого нужно было назвать имя — я назвала.

И теперь остаётся только одно: сделать так, чтобы эта ошибка не стала смертельной.

Где взять такие деньги?
Вопрос крутится по кругу, душу рвёт чувство безысходности.

Я звоню девочкам из труппы. Разговоры короткие, неловкие. Кто-то сразу извиняется, кто-то осторожно называет сумму, которую может одолжить. Я слушаю и киваю, хотя они этого не видят. Несколько тысяч, иногда меньше.

Я понимаю всё ещё до того, как разговор заканчивается. Просить дальше бессмысленно. Эти деньги — капля. Они не приблизят меня ни на шаг. Кладу телефон и долго смотрю в потолок. Не помню, когда в последний раз ела нормально. Желудок сводит судорогой, но боль стала привычной. Тело смирилось и больше не протестует.

Ночь проходит в беспокойстве. Я ворочаюсь, считаю тени на потолке, прислушиваюсь к каждому звуку. Сон приходит ненадолго, поверхностный, рваный. Выныриваю из него с ощущением, что и не спала вовсе.

Утро приносит боль. Голова тяжёлая, будто её всю ночь сжимали в тисках. Движения замедленные, неуклюжие. Нужно идти на репетицию постановки.

Зачем? Ради чего?

За спектакли платят гроши. Деньги оседают выше — у балетмейстеров, у хореографов. Нам остаются копейки и ожидание.

Нам втирают, что нас заметят. Что впереди гастроли, сцена за границей, другая жизнь. Эти слова звучат годами и давно утратили смысл. Их произносят автоматически, как часть ритуала. Чушь, все это чушь. Я так злюсь. Посвятить всю себя балету….

Стою на кухне и понимаю: вера закончилась.

Я иду на репетицию не ради будущего. Ради тишины в голове. Пока тело работает, мысли отступают. Мне нужна передышка, по-другому не могу.

Приезжаю в театр раньше обычного. В коридорах ещё полумрак, пахнет пылью, канифолью и холодным камнем. Раздевалка пустая. Я переобуваюсь, завязываю ленты на пуантах и ловлю себя на том, что руки дрожат.

— Вера, подойди, — зовёт Лия Мансуровна.

Я иду к ней, чувствуя, как внутри сжимается всё заранее. Она стоит у зеркала, строгая, собранная, но взгляд мягче обычного. Это пугает.

— Главную партию в постановке отдаём Маше Завьяловой.

Слова падают на грудь, как холодная плита. Дышать становится трудно. У меня перехватывает горло.

— Почему?.. — вырывается почти шёпотом. — Я же готовилась. Репетиции… всё было…

Лия Мансуровна отводит взгляд, словно ищет оправдание.

— Это приказ сверху, — говорит тихо. — Не моё решение.

Она делает шаг ко мне, обнимает. Совсем по-человечески, не как педагог. Кладёт ладонь мне на голову, гладит по волосам. И в этот момент всё, что я держала внутри, рушится. Слёзы текут сами, горячие, унизительные. Я утыкаюсь лбом ей в плечо и не могу остановиться.

— Ты сильная девочка, — говорит она. — Ты остаёшься подстраховкой. Если что-то случится — ты выходишь сразу. Ты готова. Я знаю.

Подстраховка.

Слово бьёт наотмашь, как пощёчина. Я киваю, потому что больше ничего не могу. Плакать стыдно, но остановиться невозможно.

— Вера, иди домой, отдохни. Всё наладится. Я позвоню тебе, как будут новости, — Лия Мансуровна говорит с жалостью в голосе.

***

На улице мороз. Колючий, беспощадный. Пальцы на руках и ногах немеют, перестаю чувствовать их совсем. Иду по городу без цели, мимо витрин, огней, чужих лиц. Снег скрипит под ногами.

Хочется исчезнуть. Раствориться в этом холоде, стать такой же незаметной, как следы, которые заметает через минуту. Чтобы больше не чувствовать ни боли, ни страха, ни усталости.

Если бы не Миша, я бы уже сдалась.
Мысль о нём держит на поверхности, не даёт упасть окончательно.

У меня остаётся единственный вариант — идти к Северину.

Его имя тяжёлым грузом ложится на плечи. Я знаю о нём слишком мало и достаточно одновременно. Такие, как он, не помогают просто так. У них за любую услугу есть цена. Свою он озвучил — ночь со мной.
Я понимаю: переступив этот порог, назад дороги уже не будет.
Но если есть хоть малейший шанс вытащить брата — я его использую.

Захожу в ближайшую кофейню, беру чай и обхватываю стакан ладонями. Горячо. Медленно становится легче дышать. Достаю телефон и набираю Лиду.

— Привет. Мне нужна твоя помощь.

В трубке короткий вздох — я узнаю его сразу.

— Привет, Вер… извини, я больше денег дать не смогу.

Я закрываю глаза, на секунду прижимаю пальцы к переносице.

— Я не про деньги. Помнишь, ты рассказывала про Тимура Северина? У него ещё кличка… Север.

— Конечно помню, — отвечает она сразу. — Он тогда тебя просто пожирал взглядом.

Щёки заливает жар, будто меня поймали с поличным.

— Лида, мне нужно с ним встретиться.

Молчание. Короткое, но тяжёлое.

— Ты уверена? Думаешь, он решит твои проблемы? — она делает паузу и уже тише добавляет: — О которых ты мне так и не рассказала.

— Я знаю, — глотаю слова. — Но другого выхода у меня нет. Ты можешь помочь?

Она медлит.

— Не обещаю, — наконец говорит. — Вова говорил, что сегодня у них в клубе снова бои. Какой-то чемпионат. Я попробую узнать, будет ли там Север. Если что — перезвоню.

— Спасибо. Я буду ждать.

Сбрасываю звонок и делаю глоток чая. Зелёный, без сахара — такой, как я люблю. Горячий, терпкий.

Дома гипнотизирую телефон. Я не хочу загадывать, что буду говорить Северу, но если ему нужна эта ночь, есть шанс, что он даст деньги.

Я переступлю через всё. Не я первая и не я последняя.
Эта мысль больше не вызывает паники — только глухое онемение. Если цена — поиметь меня, значит так тому и быть. Я сожму зубы, переживу, выживу.
Ловлю себя на том, что вспоминаю его лицо. Он внешне привлекателен — холодная, тёмная красота. Крепкое тело, безразличные глаза.
Князев — его полная противоположность. Грубый, липкий, отталкивающий на каком-то глубинном уровне.

Глава 7

Я теряюсь от его вопроса. Хочу ответить, но во рту сухо, будто я проглотила пригоршню песка. Язык прилипает к нёбу, и каждое слово застревает где-то внутри.

Север снова осматривает меня — медленно, без стеснения. Его взгляд скользит сверху вниз и задерживается на ногах чуть дольше, чем нужно. Поза говорит сама за себя: он развалился на диване, небрежно закинув руки на кожаную спинку, ноги широко расставлены. Здесь он хозяин.

Сегодня он не в костюме. Чёрная водолазка, джинсы, белые кеды. В такой одежде он выглядит моложе, опаснее — будто хищник, который может позволить себе не притворяться.

Рядом с ним я действительно выгляжу как девушка лёгкого поведения. Эта мысль обжигает, заставляет плечи непроизвольно сжаться. Хочется струсить, развернуться и сбежать, но я слишком далеко зашла. Обратного пути нет.

— Я… я хотела с тобой поговорить, — слова даются с трудом, голос предательски сипит, будто простуженный.

Я не решаюсь смотреть ему в глаза и опускаю взгляд на его руку. Там по коже расползается татуировка — паутина, переплетённая с какими-то буквами, смысл которых мне не понятен. Чёрные линии будто живые, цепляются за взгляд, и я хватаюсь за них, как за спасение, лишь бы не утонуть в его тёмном, внимательном взгляде.
— Говори, — Север берёт бокал с янтарной жидкостью и делает короткий глоток, не сводя с меня глаз.

Я собираю остатки смелости, будто вдыхаю перед прыжком в ледяную воду.

— Ты… ты предлагал, — начинаю и тут же сбиваюсь. — Я про ту ночь.

Слова цепляются друг за друга, звучат жалко. Я опускаю взгляд в пол.

— Ты говорил, что дашь деньги.

Щёки мгновенно заливает жар, кожа горит, и мне кажется, что это видно даже в полумраке комнаты. Я сжимаю пальцы, чтобы не дрожали.

Молчание затягивается. Он не отвечает сразу. Не торопится. В комнате слышна только музыка за стеной и мой собственный сбивчивый пульс.

— Деньги надо заработать, девочка, — он снова делает глоток алкоголя.

Я впиваюсь ногтями в ладони до боли. В ушах поднимается глухой шум, кровь бьёт по вискам.

— Я согласна на всё, — слова вырываются из самого нутра.

Поднимаю глаза и натыкаюсь на его взгляд. Чёрные провалы — я не знаю, как описать иначе. Там будто пусто, но эта пустота тянет к себе, засасывает, сбивает с ног. Он смотрит медленно, внимательно, не спеша, как на вещь, ценность которой ещё предстоит определить.

Север отставляет бокал на стол. Стекло тихо звякает.

— «На всё» — это слишком размыто, — спокойно произносит он. — Я не люблю неточных формулировок.

Тимур чуть наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени.

— Раздевайся.

Вздрагиваю, будто слово бьёт по коже хлыстом. Резко. Страх накрывает резко, липко, сковывает грудь.

— Что?.. Прямо здесь? Сейчас? — дыхание сбивается, слишком частое, поверхностное. Адреналин делает руки чужими, они не слушаются, колени подрагивают.

Он смотрит на меня без спешки, с ленивым интересом, похоже именно этой реакции и ждал.

— А как ты хотела? — уголок его губ приподнимается в ухмылке. — Ты что, думала, я устрою тебе свидание при свечах?

Север откидывается на спинку дивана, занимая пространство целиком.

— Забыла, чем закончилась наша последняя встреча? — продолжает он, не повышая голоса. — Я напомню.

Он выдерживает паузу.

— Ты плеснула мне в лицо вино.

Произносит это слишком спокойно.

— Не строй иллюзий, детка. Ты пришла за деньгами, я хочу тебя поиметь. Выгоду свою каждый получит.
Кладу сумку на стоящий рядом стул и приказываю себе не думать о том, что будет дальше. Не сейчас. Если начну — сломаюсь. Выпрямляю спину, словно выхожу на сцену перед первым актом.

— Мне нужна большая сумма. Пятьдесят тысяч долларов.

Слова звучат глухо, будто не мои. Задерживаю дыхание и всматриваюсь в лицо Тимура, пытаясь поймать хоть тень удивления, но его нет. Ни вздёрнутой брови, ни усмешки. Только холодное, оценивающее внимание.

— Захотела красивую жизнь? — лениво бросает.

Во мне что-то щёлкает. Страх отступает, уступая место злости — острой, испепеляющей. Я сжимаю пальцы в кулаки, и резко поднимаю подбородок.

— Это вас не касается, — голос дрожит, но я не позволяю себе отвести взгляд. — Вы согласны или нет?

Тишина снова растягивается. Он смотрит на меня долго, слишком долго, словно решает, сколько я на самом деле стою. Потом медленно ставит бокал на стол.

— Раздевайся. Больше повторять не стану.

Ну вот, настала точка невозврата. Главное — смириться. Это всего лишь секс. Мой первый секс. И что с того, что не по любви? Так бывает. Не я первая, не я последняя.

Я отвожу непослушные руки за спину, пальцы немеют от напряжения. Медленно тяну за язычок молнии, осторожно убираю лямки с плеч — платье падает к ногам. На мне бежевый бра и стринги. Мурашки бегут по коже, тело непроизвольно дрожит.

Север смотрит слишком внимательно, изучает небольшую грудь, бёдра, ноги и поднимается к лицу.
— Сними верх, — сухой приказ.
Как же мне стыдно. Голова слегка кружится. Это первый мужчина, который увидит меня голой. Аккуратно снимаю бра и пытаюсь прикрыться руками, но взгляд Севера даёт понять, что лучше этого не делать.
Тимур встаёт с дивана, словно тигр на охоте. Я зажмуриваю глаза, стараюсь дышать ровно. Он совсем близко. Чувствую густой, дымный аромат его парфюма и лёгкий запах алкоголя.

Слышу ещё один шаг. Мои соски касаются его водолазки. Я вздрагиваю и хочу шагнуть назад, но вовремя себя торможу.

— Открой глаза, — голос тихий, утробный.

Мне страшно. Медленно открываю глаза. Теперь он полностью хозяин положения.

— Ты девственница? — Север кладёт шероховатую ладонь с татуировкой на мою грудь и смотрит прямо в глаза.

Сердце бьётся так, что, кажется, он слышит каждый удар.

Я киваю.

— Блять!

Слышу его раздражение. Глаза начинают наполняться слезами. Вера, держись, не смей рыдать, — повторяю это как мантру в голове.