Его балерина

Глава 1

Я просыпаюсь от холода.

В квартире около 16 градусов. Батарея под окном едва тёплая — старая, забитая, с вечной воздушной пробкой. Сворачиваюсь калачиком и натягиваю одеяло до подбородка, но мороз всё равно просачивается под кожу.

Не люблю утро. Не люблю просыпаться. На старом окне тонкая корка льда, двор за стеклом выглядит как типичный фильм Балабанова.

Поворачиваюсь к соседней кровати.

Она пустая.

Значит, брат снова ночевал не дома. У кого-то из друзей. Я его понимаю — там теплее, сытнее и тише. Но всё равно беспокоюсь. Ему семнадцать. Он ещё подросток. Только поступил на первый курс. Профессию выбирали вместе — инженер-эколог, химический факультет. Он любил учиться в школе, в отличии от меня. Я знаю, он справится. И я сделаю для этого всё.

Мы давно делим одну комнату, но всё реже — одну жизнь.

Отец ушёл, когда мне было тринадцать, а брату — девять. Он не хлопал дверью и не кричал. Просто собрал вещи и вышел, оставив после себя ощущение, будто нас вычеркнули. Сначала он даже платил алименты, иногда заезжал, трепал Мишку по голове, спрашивал про мои дела. А потом уехал в другой город и больше не объявлялся.

Мама тогда долго держалась. Сначала делала вид, что всё под контролем. Потом перестала.

Всё воспитание Миши легло на мои плечи.

В пять лет родители отдали меня на балет. Тренировки, школа, переходный возраст — всё шло одновременно. Мне пришлось рано повзрослеть. В четырнадцать я начала подрабатывать. Денег катастрофически не хватало. Мама ещё какое-то время работала на заводе.

Алкоголь появился не сразу. Сначала — «для сна». Потом — для тишины в голове. В квартире начали задерживаться чужие люди. Они говорили громко, мешали нам с братом спать, оставляли после себя запах перегара и липкое ощущение грязи. Со временем наш дом перестал быть укрытием. Он стал местом, где хотелось задерживаться как можно меньше.

Я рано научилась исчезать. Уходить первой. Возвращаться последней. Не задавать вопросов и не смотреть по сторонам.

Звук будильника вырывает меня из воспоминаний.

Провожу пальцем по треснувшему экрану и отключаю его.

В голове стук, как набат: нужны деньги. Срочно. Много денег.
Последние месяцы приходят письма от администрации. Квартира муниципальная, долги за коммунальные услуги почти достигли миллиона. Грозятся выселить. Мать? Ей всё равно. Она продолжает сидеть на кухне с бутылкой, будто вокруг не жизнь, а мы не её дети. Иногда в пьяном угаре дергает меня, просит показать что-то из балета. Я обычно обещаю «потом» и убегаю в нашу с братом комнату.

Сжимаю зубы и встаю. Злость и ощущение несправедливости разрастаются в груди, как тёмный вонючий комок грязи.

Мне двадцать один. И чего я добилась? Да, дают ведущие партии, аплодируют после спектаклей, ставят меня на сцену в лучших постановках. Но за кулисами, где всё решают деньги и связи, меня уже обгоняют девочки с золотыми фамилиями, чьи родители могут оплатить всё: костюмы, репетиторов, гастроли.

В квартире тихо. Мать, кажется, ещё спит. Я осторожно пробираюсь в ванную, стараясь не задеть скрипучую дверь. Холодный кафель сразу отзывается в ступнях. Вода из крана ледяная, но я не убавляю — она помогает окончательно проснуться.

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с отражением.
Из зеркала на меня смотрит блондинка с васильковыми глазами и длинной тонкой шеей — той самой, за которую меня когда‑то хвалили педагоги. Волосы растрепались после сна, светлые, почти до поясницы. Я давно хочу их обрезать, каждый раз обещаю себе решиться, и каждый раз откладываю

Отвожу взгляд и начинаю собираться. Сегодня будет тяжёлый день.

Сначала барре — медленно, точно, до жжения в мышцах. Потом репетиция постановки, где хореограф Лия Мансуровна будет зверствовать и тыкать носом.

Вечером работа. Я выступаю в коммерческой труппе, нас зовут на праздники, корпоративы, свадьбы — «кардабалет», как мы шутим между собой. Здесь нет души спектакля. Только ритм, музыка, улыбки публики и деньги, которые нужны мне, чтобы содержать нас с братом, платить долги и хоть как-то выживать.

Я в своё время не пошла учиться — не хватило времени. Но Миша должен получить образование и выбиться в люди.

Слышу шаги за дверью и резкий стук:
— Верка, опять закрылась! Мать ссать хочет, а ну пусти меня!

Быстро выключаю воду и открываю дверь, стараясь выскользнуть, не глядя на маму. Сейчас это уже не та женщина, что когда-то с улыбкой водила меня на занятия и помогала с уроками.

— Куда пошла? — Она хватает меня за руку и щурит глаза. — Ты в моей квартире живёшь, а когда платить будешь?

Ощущаю гнилостный запах изо рта и опускаю глаза. В груди сжимается комок, горло сдавлено.

— Сегодня выступаю на мероприятии. Там сразу дадут зарплату. Хватит, чтобы закрыть этот месяц.

Мать хмыкает и хватает рукой за край моего плеча, будто проверяет я её дочь или нет:
— Жопой что ли трясти будешь? Хотя мне без разницы. Деньги жду сегодня вечером.

Сердце начинает биться быстрее. Слезы уже готовы прорваться, но я их сдерживаю, сжимаю кулаки. Рука выскальзывает из её захвата, и я бегу в комнату.

Быстро натягиваю одежду, собираю всё для тренировки — пуанты, ленты, форму — и кидаю в рюкзак.

Я бы давно ушла отсюда. Сняла бы комнату, пусть крошечную, пусть далеко, но свою. Меня всегда останавливала ответственность за Мишку. Сейчас он почти взрослый. Куратор в институте обещал, что на втором курсе ему дадут место в общежитии. Я жду этого момента с нетерпением. Хочется уехать отсюда и больше никогда не возвращаться.

Мы с братом пытались вытащить маму из этой ямы. Выливали водку, закрывали дверь, разговаривали спокойно, потом срывались на крик. Плакали. Уговаривали. Ничего не помогло.

Где-то глубоко внутри всё ещё теплится наивная надежда: что однажды я заработаю достаточно денег и смогу отправить её на лечение. Положить в клинику. Спасти.

Но это лишь розовые мечты.

В прихожей накидываю куртку, застёгиваю молнию до подбородка и натягиваю ботинки.

Глава 2

Мы с девчонками выходим из клуба почти вприпрыжку. Деньги отдали сразу, как и обещали. Сумма приличная — для меня это почти спасение. Хватит закрыть коммуналку, купить Мише тубус и ватманы, отложить немного на новые пуанты.

— Вер, тебя подвезти? — Натали заводит свою старую «Калину».

Я почти соглашаюсь, но в последний момент передумываю. Домой не тянет.
— Не надо, — улыбаюсь. — Подышу воздухом.

Мы быстро обнимаемся и расходимся в разные стороны. Холод бодрит, мысли проясняются. В голове сразу складывается маленький план — порадовать Мишку. Есть одна пиццерия недалеко от дома, куда мы заходим, когда удаётся заработать чуть больше обычного. Ничего особенного, но для нас — почти праздник.

Два кусочка сырной. Горячие, с тянущимся сыром. Думаю об этом и ловлю себя на том, что впервые за день мне хочется есть и смеяться.
Подхожу к дороге, зарываясь подбородком в ворот куртки. Рюкзак тянет плечи вниз, но внутри — редкое чувство лёгкости. Радуюсь, как дурочка. Вот бы нас почаще звали на такие тусовки для жирных кошельков. Сама себе ухмыляюсь.

Уже делаю шаг к переходу — и тут за спиной:
— Вера.

Я замираю. Медленно оборачиваюсь.

Ко мне идёт здоровяк в кожанке. Бритый, плечи — хоть шкаф заноси, шаги тяжёлые, уверенные. У меня внутри всё сжимается. Инстинкт орёт: беги. А тело, как назло, замерло — ноги будто в бетон залили.

— Вера? Это вы? — спрашивает он неожиданно спокойно.

Я смотрю на него снизу вверх и чувствую, как язык прилипает к нёбу.
— Я… А вам чего?

— Мне велено вам кое-что передать.

Он достаёт коричневый конверт. Плотный.

— Мне? — вырывается у меня. — От кого? Это розыгрыш?

Здоровяк усмехается, будто я его развеселила.
— Расслабьтесь. Это благодарность. От спецгостя.

Он протягивает конверт ближе, почти суёт в руки.
— Возьмите по-хорошему. А то мне потом прилетит, а я этого не хочу.

Я мну́сь ещё пару секунд и всё-таки беру конверт. Пальцы сразу чувствуют вес — не пустышка.

— От кого хоть? — предпринимаю последнюю попытку.

— Велено только передать, — коротко отвечает он. — Хорошего вечера.

Разворачивается и уходит обратно, в сторону клуба.

Я засовываю конверт в карман куртки. Соблазн вскрыть его прямо сейчас огромный — руки чешутся, внутри всё зудит от любопытства. Но нет. Лучше в пиццерии. Там тепло, светло и хотя бы не так жутко.

Настроение резко ползёт вниз, как лифт с оборванным тросом. Всё это начинает напоминать дешёвый детектив: загадочный мужик, конверт, «спецгость».

Тьфу.
Вот только интуиция подсказывает — ничего хорошего в этой истории не будет.

В кафешке тепло и светло, пахнет тестом и сыром. Я заказываю маленькое какао и три куска пиццы с собой. Брату нужно есть больше — растущий организм, учёба, нервы. Мне и одного куска хватит.

Дышу на ладони, согревая пальцы. Почти отпускает.

Достаю конверт. Открываю сразу, не раздумывая.

И замираю.

Деньги.

Много денег.

Сердце ухает куда-то вниз, пальцы начинают дрожать. Я вытаскиваю купюры — пятитысячные — и машинально считаю, сбиваясь:
пять… десять… двадцать…
Сглатываю.
Пятьдесят тысяч.

— Что за черт… — вырывается у меня шёпотом.

Внутри лежит ещё и записка. Короткая.

Завтра в семь вечера. Кафе «Агата».
Деньги твои, трать на своё усмотрение. Т.С.

Какао остывает, а мне вдруг становится жарко.

В голове поднимается рой. Мысли бьются, как мухи о стекло.
Кто такой этот Т. С.? Зачем мне куда-то идти ровно в семь? С какой стати вообще?

А если это подстава? Если за этими деньгами тянется что-то грязное, незаконное? Я не из их мира, мне туда нельзя.

Сижу, уставившись на стол, и понимаю — поздно.
Пятьдесят тысяч уже лежат в моём кармане, тёплые, тяжёлые, реальные. Я их сама засунула туда, неосознанно.
И отмахнуться от этого как от бреда уже не получается.

Нам с Мишей нужны деньги, Тем более, аноним сам написал, чтобы тратила, куда хочу. Меня же это не обязывает приходить на встречу?

Выходит, этот Т. С. был в клубе — иначе с чего бы тот здоровяк ушёл обратно именно туда. Мысль щёлкает резко, неприятно. И тут же всплывает образ: тень сбоку сцены, мужчина в костюме, тёмные глаза, которые будто прожгли мне щёку.

В груди что-то сжимается.

Лида же что-то говорила…
Точно.

Тимур.
Фамилия — вроде Северин.
Кличка — Север.

Чёрт.

Всё встаёт на свои места слишком гладко, слишком логично. От этого становится не по себе.

Угораздило же меня взять деньги у такого человека.
Кто он там на самом деле?
Криминальный авторитет? Бандит?

В раздумьях подхожу к дому. Свет на кухне ещё горит — наверное, мать опять с бутылкой. Сердце сжимается, но надежда всё равно есть: Миша уже дома.

Я захожу в квартиру — и всё сразу встаёт на свои места.
С кухни гул, смех, чей‑то хриплый голос, звон бутылок. Воздух тяжёлый, пропитанный перегаром и грязью.

— Верка пришла! — орёт мать. — Давай деньги!

Я не отвечаю. Проскакиваю мимо и ныряю в нашу с Мишей комнату, захлопывая дверь.

Брат лежит на кровати в наушниках. И только сейчас замечаю: ссадина на скуле, нос распух и покраснел.

— Что случилось? — голос застревает в горле.

Он снимает наушники и смотрит на меня зло, устало.
— Дружки матери постарались. Снова сюда полезли, — он обводит рукой нашу тесную коморку.

Я молчу. В груди поднимается глухая ярость, а по щекам катятся горячие капли. Даже вытереть их сил нет.

Миша смотрит прямо, жёстко, как взрослый:
— Вера, нам надо уезжать. Мать не спасти. Надо нас самих спасать.

Я подхожу к нему и крепко обнимаю.
— Ты прав, полностью прав. Мне сегодня хороший гонорар дали. Давай ещё одну ночь продержимся. Завтра у нас с тобой выходной, мы обязательно что-то придумаем. Постараемся рядом с твоим универом найти комнату или что-то лучше, — подмигиваю брату.

Миша смотрит на меня недоверчиво, но когда я достаю пиццу, замечаю, как уголки губ чуть поднимаются.

Глава 3

Я застываю перед ним, как прибитая к полу. Его карие глаза медленно, без стеснения, проходят по мне — от лица к рукам, ниже, задерживаются, возвращаются обратно. Взгляд — оценивающий, холодный, хищный. Так смотрят на вещь, прежде чем решить, стоит ли она своих денег.

Мне становится не по себе. Спина напрягается, подбородок тянется вверх — жалкая попытка сохранить достоинство. Я ощущаю себя экспонатом за стеклом: трогать нельзя, но рассматривать — сколько угодно.

— Садись, — он кивает на стул.
Не просит, приказывает.

Колени дрожат — то ли ещё от мороза, то ли организм уже всё понял раньше головы. Внутри воет тревога: Вера, разворачивайся, пока жива и сматывайся.

Я не двигаюсь секунду. Потом ещё одну.
И всё же опускаюсь на стул напротив него.

Тут же появляется официант:

— Что-то уже выбрали? — спрашивает, но мужчина почти мгновенно его перебивает.
— Бренди.
Пауза, взгляд в мои глаза:

— Для неё – салат с креветками, тушеную утку в сливочном соусе, бокал красного вина.

Я моргаю. Вот так просто — решил за меня, что я буду есть.

— Я не голодна, — вырывается с тихой, но колкой ноткой. Внутри закипает злость.

Он ухмыляется. Левый уголок губ дерзко поднимается.

Я ловлю себя на том, что рассматриваю его: прямой нос, карие, почти чёрные глаза, щетина, волосы цвета смолы. Большой. Широкие плечи, мощная грудь — видно, что занимается спортом. На руке татуировка.

Я быстро отвожу взгляд, боясь, что он подумает, будто я проявляю интерес.

Кажется, он это чувствует — и ухмылка на губах становится чуть шире.

— Что вы хотели? Зачем эта встреча? — вкладываю в голос как можно больше серьёзности. Мне хочется быстрее закончить все это и оказаться в новой, теплой и светлой квартире.
— Я Тимур. Давай на «ты».

Я сглатываю. — Тимур… что ты хочешь от меня? Тебе вернуть твои деньги?

В его глазах вспыхивает огонёк раздражения.

— Я уже сказал, эти деньги твои, — делает паузу, — видел, как ты танцуешь. Мне понравилось. Ты балерина? Я прав?

— Ну, допустим, прав, — я переплетаю руки на груди, принимая защитную позу.

Подходит официант, ставит перед нами блюда и бокалы, кивает и быстро уходит. Слишком быстро нас обслужили…

Беру в руки вилку. Внутри бурлит смесь нервозности и злости. Сначала думала отказаться, но не пропадать же добру — еда выглядит слишком аппетитно, чтобы проигнорировать. Надеюсь, что этот бандюган заплатит.

Он медленно берёт бокал с бренди, отпивает и снова смотрит на меня.

— Ну что, — позволяю себе язвительно улыбнуться, — собираешься объяснять, или будем молчать, пока я не съела всю утку?

Демонстративно подцепляю кусок мяса и отправляю в рот. Боже, это потрясающе — никогда не пробовала ничего настолько вкусного. Внутри хочется визжать от удовольствия. Живот урчит и требует ещё.

И откуда во мне столько смелости и дерзости? Если Лида не врала и он действительно из тех, кто привык решать вопросы силой, он просто возьмёт своё. Без объяснений.

А меня найдут мёртвой где‑нибудь за городом — в грязи, среди голых веток и прошлогодних листьев. Пара сухих строк в новостях, чужой голос за кадром, и всё. Конец.

От этой мысли внутри становится холодно. В горле пересыхает, ладони липкие, тело напрягается, а несчастная утка не лезет в горло.

— Вижу, язык у тебя острый. Люблю такое, — Тимур снова улыбается. — Навёл кое‑какие справки о твоей жизни. Надо сказать, чертовски хуёвой.

Он снова оглядывает меня — медленно, без спешки — и задерживает взгляд на одежде. Щёки вспыхивают от стыда. Хочется либо провалиться сквозь землю, либо — куда честнее — врезать этому козлу прямо в нос.
— Хочу тебя на ночь, — говорит Тимур и слегка наклоняет голову, вглядываясь прямо в глаза, без тени смущения.
Вилка выскальзывает из пальцев и с коротким звоном ударяется о тарелку. Я застываю. Слишком долго смотрю на него, забыв, как дышать. Внутри всё обрывается и летит вниз — унижение, страх, злость, стыд, паника сплетаются в один тугой узел.

— Что ты сказал? — переспрашиваю, не сразу поверив услышанному.

Тимур наклоняется через стол. Расстояние между нами сжимается. От него тянет дымным парфюмом, чем‑то опасным, как огонь в закрытом помещении.

— Хочу тебя трахнуть, — произносит спокойно. — За это заплачу. Хватит, чтобы ты перестала выживать и начала жить.

Меня пробирает крупная дрожь.
— Ты вообще себя слышишь? — Голос подрагивает, глаза становятся мокрыми. — Думаешь, если у тебя деньги, ты можешь все купить?

Он даже не моргает.

— Посмотри на себя, — продолжаю, уже не сдерживаясь. — Холодный, самодовольный, уверенный, что любая женщина — это товар. Да ты не страшный. Ты просто пустой. И жалкий.

Я хватаю бокал. Резко, без раздумий, плескаю вино ему в лицо. Красное растекается по коже, по вороту рубашки, капает на стол.

— Подавись своими деньгами, — бросаю напоследок. — И запомни: не всё продаётся.

Я резко встаю, разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Шаги быстрые, дыхание сбитое, внутри всё дрожит, но останавливаться нельзя. Ни на секунду. В гардеробе забираю куртку и бегу на улицу.
В горле саднит, подступает тошнота. Я всё время оглядываюсь, ожидая услышать шаги за спиной. Кажется, что он выйдет из темноты в любой момент. Поэтому сворачиваю во дворы, петляю, путаю маршрут, иду почти на ощупь.

Ноги подкашиваются. Возле старой пятиэтажки, утонувшей в темноте, без фонарей, я наконец опускаюсь на холодную скамейку. Сил больше нет.

Слёзы текут сами, без рыданий, тихо. Горло сжимает так, что дышать трудно. Хочется закричать, выплеснуть всё, но нельзя. Здесь нельзя. Я прижимаю ладонь ко рту и сижу, сжавшись, слушая тишину и собственное дыхание, боясь лишнего звука.
Постепенно до меня доходит, что я натворила. Такие люди не слышат «нет». Не потому что не понимают, а потому что привыкли к другому исходу.

Он не из тех, кто пожмёт плечами и забудет. Не из тех, кто списывает оскорбления на эмоции.
От холода и страха начинает трясти. Единственное, что удерживает на ногах, — он не знает, где я теперь живу. Мы съехали от матери. Это крошечное, но всё-таки укрытие.