Эгоист

Пролог

Ночью мой привычный ритуал — молитва и медитация — едва не дал сбой. С тех пор как я научился возводить внутри себя глухие стены, мой сон стал напоминать плотно задраенный люк, не пропускавший ни звуков, ни запахов внешнего мира.

Но в этот раз сквозь покой просочился странный, ни на что не похожий резонанс. Моя кожа, обычно онемевшая от волевых усилий, отозвалась мимолётной дрожью, будто где-то в бесконечной дали лопнула струна.

Чья-то боль на мгновение коснулась сознания, царапнув по нему острым краем, но я лишь плотнее сомкнул веки. Я привычно вытеснил этот всплеск в пустоту, как вытесняют мысли о неоплаченных счетах или старых ранах.

Я слишком долго учился не слышать этот мир, чтобы теперь открывать глаза навстречу тому, что в нем просто появилось.

Глава 1. Возвращение в ад

Рассвет был серым, как больничная овсянка. Он не обещал ничего, кроме ещё одного долгого дня.

Я сжал пальцами холодный руль — старый, потрескавшийся пластик, единственное, что связывает меня с реальностью. Мой старый «ЛиАЗ» натужно кашлял сизым дымом, выплёвывая в туман остатки своей механической жизни.

Маршрут № 42. От одного бетонного кладбища до другого.

На мгновение мир наполнился кислым привкусом, а на зубах заскрипел песок. Я глубоко вдохнул и мысленно отсчитал до десяти. Белые стены. Тишина. Там никого нет. Только Бог. Даа, на выдохе.

На остановке «Старый парк» тишина дрогнула.

Она вошла, едва касаясь ступеней через дальние двери. Далеко от меня, но всё равно заглушила всех остальных.

Тонкая, как соломинка, которую вот-вот переедет телега.

Ей было лет девятнадцать — возраст, когда полагается верить в любовь, а не прятать глаза.

По моей белой стене побежала первая трещина. Тонкая, как волос. От неё паутиной разошлись другие. «Белая комната» треснула. Чувство беспомощности заползало на меня невнятной липкой субстанцией, лишая права на дистанцию.

Я почувствовал холод плитки, впившейся в её колени. Услышал звук застёжки ремня, который отрезал жизнь от не-жизни. Это было соучастие. Я проживал её ужас прямо сейчас, сидя в промасленном кресле водителя.

В лёгких стало тесно.

Воздуха не хватало нам обоим.

— Господи, помоги... Это не моё. Это не я... — шептал я.

Пальцы на руле побелели и заныли.

В соседнем ряду за грязным стеклом скользнула тень.

Чёрный внедорожник. Он не ехал — он крался.

Я не смотрел туда, но по спине пробежал сквозняк. Там что-то хищное, чужое, но в то же время хорошо мне знакомое. Оно словно наслаждалось чем-то.

— Ну же, саятоша… — Голосом в голове. — Забери… Стань ею… Или твой Бог не любит грязных девочек?

Я приложил все усилия, чтобы отвлечься от девчонки… на других людей. В салоне было душно: здесь была свинцовая усталость тех, кто сдаёт смену, и едкая злоба тех, кто на неё отправляется.

И вдруг — вспышка. Пацан в жёлтой шапке вбежал и вцепился в поручень. Весь автобус наполнился его энергией! От него исходила такая яростная, чистая надежда, что мне захотелось зажмуриться. Он верил: день впереди — и у него в нём всё схвачено.

Трещина в стене замерла, будто испугалась.

Внедорожник резко подрезал автобус.

Я ударил по тормозам. Пассажиров швырнуло вперёд, как тряпичных кукол.

Салон взорвался лаем:

— Глаза разуй!

— Придурок!

Я молчал!

Выругался про себя. Блядь… Как же хочется курить! Не ради табака, а ради гари, которая тоже глушит.

Достал сигарету и прикурил. Глубоко затянулся.

По салону пополз запах дыма.

Люди загудели:

— Ну что это такое?

— Здесь же дети!

Я жадно впитывал этот плоский, предсказуемый гнев. Он был моим щитом. Он накрыл салон тяжёлым брезентом, заглушая безмолвный, невыносимый крик девчонки.

Чёрная машина мигнула фарами и исчезла в тумане.

Телефон в кармане пискнул: «Лошара».

Я прочитал сообщение, не доставая аппарат.

Мой брат презирал меня за то, что я выбрал этот автобус вместо того чтобы вместе с ним жрать этот мир. Он называл это эгоизмом. Может быть, он был прав.

— Рыночная площадь! Конечная!

Я открыл двери. Я ждал, что она уйдёт. Что она заберёт свой ад с собой на грязный тротуар.

— Давай… Иди девочка! Думал я.

Пацан в жёлтой шапке спрыгнул на асфальт, унося с собой свет.

Салон опустел.

Она не вышла.

Она сидела на последнем сиденье, маленькая и неподвижная. Её страх превратился в каменную обречённость.

Она ехала в тупик. В депо. Туда, где свет умирает окончательно.

Я посмотрел в зеркало заднего вида — и время исчезло.

Вместо девчонки там сидела Марина. Моя жена.

Когда-то давно она смотрела на меня точно так же — в никуда, но на меня, в меня.

Тогда я забирал боль не задумываясь. Достаточно было слова, касания — и это перетекало в меня. Ей становилось не легче, нет! Это исчезало совсем, без следа. Но ненадолго.

Марина всегда возвращалась к своей боли. Той же, свежей и зудящей. Я не смог ей помочь. Я просто крал её право на исцеление.

— Я не эгоист, — сказал я в пустоту кабины. Голос был хриплым.

— Я просто не хочу снова исчезнуть.

Белая комната внутри была разрушена.

Бог молчал, но это было требовательное молчание.

Я заглушил мотор. Тишина давила как бетонная плита.

Выключил свет и медленно встал.

Шаги по линолеуму раздавались чем-то колючим и глухим, словно комья грязи по крышке гроба.

Остановился рядом с ней.

— Конечная, — сказал я тихо. — Дальше только депо.

— Вы проехали остановку?

Она подняла голову.

И посмотрела в глаза. Мне захотелось выпить залпом бутылку водки.

Телефон в кармане снова завибрировал.

Я знал, что там:

«С возвращением в ад, братишка».