Эхо: Безмолвие

1. Раб своей силы.

Затыкая уши в этом жестоком и шумном мире, я находила спокойствие в секундах тишины. Не в той звенящей пустоте, что наступает после взрыва, а в той, что рождалась внутри, когда я сама становилась глухой раковиной, захлопывающей створки от океана безумия. Мир снаружи превращался в немое кино — жутковатое, но безопасное. В эти вымученные, драгоценные паузы не было слышно ни выстрелов у самого порога нашего дома, в той самой яме города, куда даже полиция заглядывала только за трупами, ни визга тормозов погонь. Банды, делившие наш район на зоны влияния, больше не волновали, превращаясь в размытые силуэты за грязным стеклом. Даже ломящиеся в дверь коллекторы — те самые, что выбивали долги за несуществующий свет, — становились всего лишь следами грязи от грубых ботинок на истёртом до ниток коврике. Я могла разглядывать эти узоры из глины и крови, как учёный рассматривает иллюстрации в книге о чужой, неинтересной жизни.

Мама поглаживала меня по голове — сухими, дрожащими пальцами, что бегали по моим волосам, будто отстукивая азбуку Морзе собственной паники. Она тряслась в страхе, обнимая всё крепче и крепче, впиваясь в меня, как утопающий в соломинку. Её страх был липким, кислым, он въедался в кожу.

— Скоро это закончится... — шептала она, и слова звучали как заевшая пластинка, как заклинание, в которое перестали верить даже боги. — Скоро всё изменится. Всё будет хорошо.

Я знала, что не закончится. Не изменится. Отец пропал, растворился в городском смоге, как дешёвый дым, а мы балансировали на лезвии ножа, на самом краю гибели, и с каждым днём поскальзывались всё ниже. Денег больше не было. Надежды — и подавно. Была только эта комната, пахнущая плесенью и отчаянием, да мамины пустые обещания, звонкие, как фальшивая монета.

— Скоро вернётся папа и заберёт нас, правда, Эхо? — её голос сорвался на писк, став тонким, как лезвие бритвы.

Я тихонько открыла уши, выходя из тишины, похожей на утробу матери — тёплой, тёмной, беззвучной.

Реальность ворвалась обратно волной: где-то далеко билось стекло, кто-то кричал, за стеной плакал ребёнок. И сквозь этот гул я услышала свой собственный голос, весёлый, звонкий, неестественно радостный, будто я сообщала о начале праздника.

— Мама, ты чего? — я растянула губы в самой широкой, самой солнечной улыбке, какая только могла поместиться на моём лице. Выстрелы за окном стихли, наступила та самая звенящая пауза после того, как один из шальных снарядов лопнул, словно перезревший плод, нашу последнюю лампочку, осыпав пол осколками хрустального смеха. — Папа пропал. Он не вернётся и не вернулся. Уже двенадцать лет прошло.

Я наблюдала, как эти слова, высказанные с таким безупречным, безумным весельем, ударяют в неё. Как её лицо сначала обмякает, потом застывает в маске непонимания, а потом — трескается.

Трещина прошла по её глазам, по губам, по всему существу. Она не закричала. Не стала меня трясти. Она просто отстранилась, будто от прикосновения к раскалённому металлу, и её руки бессильно упали на колени. В комнате повисло молчание, гуще и страшнее любого шума. А внутри меня что-то ликовало — маленькое, чёрное, острое. Ликовало от этой чистой, безжалостной правды, выложенной на стол, как окровавленный нож. Вот. Смотри. Вот как оно есть. Перестань притворяться.

Потом я снова заткнула уши и ушла в свою тишину, оставив её одну разбираться с осколками. Мне было плевать. Плевать на её страх, на её слёзы, на этот безнадёжный мир. В моей тишине было чисто, безлюдно и спокойно. Там не было пропавших отцов, ломящихся в дверь кредиторов и матерей, которые лгали так прозрачно, что сквозь их слова был виден весь ужас правды.

Тишина была моей крепостью. И моей тюрьмой. И единственным, что у меня по-настоящему было.

***

Цокая каблуками по разбитому асфальту, я шла по самой бледно-тёмной улице города. Здесь не просто погасли фонари — они, казалось, были вырваны с мясом, оставив после себя кривые ржавые пни. Исчез неоновый рубиновый отсвет вывески «Ночной отель» и розовое сияние «Поцелуйчика» по соседству. Теперь здесь царствовали только тени, такие густые, что их, казалось, можно было резать ножом. Граффити на стенах выцвели под дождями и кислыми туманами, слились с серой штукатуркой в единый пятнистый камуфляж разрухи. Все, кроме одного. Оно сияло неестественно яркой, ядовитой зеленью, будто его нарисовали светящейся краской по худу мертвеца: «УНИЧТОЖЬ ЭТОТ МИР ИЛИ ОН УНИЧТОЖИТ ТЕБЯ». Я фыркнула. Искренне.

— Дом, старый дом... — нашептывала я себе под нос, будто колдую, не опуская головы и рассматривая верхние этажи слепых, тёмных многоэтажек. Там, в каменных сотах, ещё теплилась жизнь — упрямая, глупая. Доживали свой век старики, которых бедность не убила, а лишь приковала к этим клеткам. По стенам, словно чёрные артерии, сползали обрывки проводов — «мыши» обгрызли изоляцию, оставив голую, смертоносную медную начинку.

Я шла по знакомой улице, где пространство сжималось с каждым годом. Когда-то здесь могла проехать машина. Потом — только мопед. Теперь стены близ стоящих домов, будто сговорившись, сошлись в почти интимном, удушающем рукопожатии, оставив щель, в которую с трудом протискивалась моя ладонь. Тупик. Не физический, а ментальный. Память настойчиво твердила, что здесь должен быть проход, а реальность, упрямая стерва, демонстрировала лишь груду кирпича и забвение.

Развернувшись на каблуке с тихим скрипом, я направилась дальше, петляя по старым улицам-лабиринтам, выученным наизусть ещё в те времена, когда боялась потеряться. Кончиками пальцев я водила по стенам, читая их, как книгу шрамов. Вот выступ, где мы с ребятами прятали «секретики». А вот — аккуратная дырка от пули, оставшаяся с прошлой «разборки». Чуть дальше — целая россыпь, словно стена заболела чёрной оспой. Я дошла. Мой дом. Точнее, его призрак. Крыша провалилась внутрь, как проломленный череп. Балкон, тот самый, с которого я в детстве запускала бумажных голубей, исчез бесследно, будто его и не было. Не то чтобы я по нему скучала. Скучать тут было не по чему. Только по тому чувству, когда за спиной ещё стояло что-то целое.

Меня дёрнули за плечо. Резко, грубо, без спроса. Адреналин ударил в виски не страхом, а холодной, мгновенной яростью. Кто посмел? Медленно, нарочито медленно, будто разворачивалась ось мира, я обернулась. Передо мной стоял смуглый блондин. Парень с лицом, которое просилось на обложку дешёвого романтического комикса, и с улыбкой настолько белоснежной и радостной, что сразу хотелось выбить ему несколько зубов, чтобы нарушить эту дурацкую гармонию. Он что-то оживлённо показывал мне руками, его пальцы порхали в воздухе, сплетая немые узоры.

— Я не знаю жестовый, — выдохнула я, и мои слова прозвучали плоским, скучающим лезвием.

Парень, услышав это, оскалился ещё шире, будто я только что объявила его королём карнавала. Его жесты стали размашистее, радостнее, он начал показывать на меня, на себя, на небо, изображая что-то невероятно важное и захватывающее.

Терпение лопнуло. Я молниеносно схватила его за предплечье — хватка была железной, отработанной в тысячах уличных стычек, — и отбросила в сторону, к груде мусора. Он не ожидал ни такой силы, ни такой скорости, споткнулся и едва удержался на ногах. На его лице улыбка замерла, а потом рассыпалась, сменившись чистым, неподдельным изумлением.

Зло скорчив лицо в самую неприятную, отталкивающую гримасу, какую только смогла изобразить, я подошла вплотную. Он был выше, но я приподняла подбородок, заглядывая ему прямо в глаза снизу вверх, с вызовом. Теперь мы были на одном уровне. Его изумление плавно перетекало в замешательство, а потом и в лёгкую тревогу. Хорошо.

— Я сказала: не. говорю. на. жестовом, — отрезала я, вбивая каждое слово, как гвоздь, в пространство между нами. Потом, с преувеличенной театральностью, я начала сама размахивать руками перед его лицом, изображая карикатурную немоту. *Понял, ублюдок? Ты не только не можешь говорить, но и, вполне возможно, не слышишь. Ты просто пустое место, издающее вибрации.

Помахав руками в последний раз, с чувством выполненного долга, я резко отвернулась, намереваясь раствориться в сумерках, как и собиралась.

Сзади меня раздался хохот. Не тихий, а громкий, раскатистый, полногрудый смех, который эхом отозвался в каменном мешке улицы.

Вот же ж сука.

Не глухой. И не немой.

— Забавно! — он схватился за живот, скрючившись от смеха, и его голос звучал приятным бархатным контральто, которое так не шло к этой помойке. — Что это за лицо, мисс? — парень, продолжая держаться за живот одной рукой, вытянул вторую руку и, почти в слезах, указал пальцем в сторону меня.

Кровь застучала в висках ровным, мерным, почти ласковым гневом. Я медленно повернулась к нему снова, на лице — маска ледяного спокойствия.

— Неподалёку цирк? — поинтересовалась я ангельским тоном. — Мне нужно заявить о пропаже клоуна. Видимо, он сбежал и теперь пугает честных граждан.

Не дожидаясь ответа, я достала из кармана телефон — чёрную, потёртую пластиковую плитку, — и, делая вид, что набираю номер, пошла прочь, оставляя его хихикать в одиночестве. Пусть подавится своим смехом. Псих.

***

— Ты пришла.

Голос был низким, ровным, лишённым даже намёка на вопросительную интонацию. Он констатировал факт, как машина констатирует завершение цикла. Мужчина в деловом костюме, до смешного, до неприличия чужеродном в этой пустыне ржавых балок и битого кирпича, повернулся ко мне в тот самый миг, когда мой ботинок оторвался от земли для следующего шага. Будто не глазами увидел, а услышал само смещение воздуха, созданное моим присутствием. Винсент.

— Эхо.

Он произнёс моё имя так, будто это не имя, а технический термин. Модель устройства. Код операции. Я не ответила. Молча, спокойно, презирая каждую трещину на этом гниющем тротуаре, я прошла к нему, замыкая пространство между нами. Остановилась в шаге, нарушив негласную дистанцию деловой беседы. Вызов. Я видела, как его зрачки чуть сузились, но лицо осталось каменной маской благополучного человека, случайно забредшего в ад. Такая маска стоила денег. У меня их никогда не было.

Я покрутила головой из стороны в сторону, давая своим тёмным, нечесаным волосам разлететься, ударить его невидимым хлыстом. Потом резко повернула лицо к нему, изогнув одну бровь в немом, презрительном вопросе и опустив подбородок, чтобы смотреть на него из-под тяжёлых век — взглядом хищницы, оценивающей дичь. Он не отступил.

— И что это? — мои слова выпали лениво, растянуто, будто я спрашивала о погоде, а не о причине, по которой меня выдернули из моего болота в это конкретное, ещё более вонючее болото.

Он медленно перевёл взгляд с моего лица на окружающий пейзаж, будто впервые его замечая. Его взгляд скользнул по провалившейся крыше моего бывшего дома, по следам пуль на стене, по унылому силуэту заброшенной трансформаторной будки.
— Место, которое ты должна «оглушить», — произнёс он, и в его устах это слово звучало как медицинский диагноз или военный приказ. Он бегло взглянул на дорогие, тонкие часы на запястье. Платиновый блеск на фоне всеобщей серости резал глаз. Деловитость его была оскорбительна. Я представила, как эти часы разбиваются о стену, рассыпаясь на сотню дорогих, никому не нужных осколков.

— Тут нечего оглушать, — выдавила я, и голос мой зазвучал резко, металлически. Я схватилась за голову, будто пытаясь удержать внутри рвущиеся наружу мысли. Они понеслись, горячие и ядовитые, выплёскиваясь через край. — Этот район отрезали от общей сети как мёртвую ткань. Здесь нет энергии, нет связи, нет даже крыс — они сдохли от голода! Ты нанял меня, чтобы я оглушила уже оглушённый район? Это что, новый вид развлечений для богатых? Пострелять по уже мёртвой мишени?

Я ждала вспышки раздражения. Холодного гнева. Хоть чего-то. Но он лишь повернулся ко мне, и его спокойствие было плотнее бетона, холоднее стали.

— Это ты так думаешь, — сказал он, и в его интонации не было ни злобы, ни оправданий. Только факт. — Ты судишь по тому, что видишь и не слышишь. Я плачу за то, что вижу и слышу я. Просто работай. Я не просто так плачу тебе такие деньги.

Его последняя фраза повисла в воздухе, как отточенный крюк. Он знал, куда цеплять. Деньги. Грязные, пахнущие красивой квартиркой в пентхаусе где-то на окрайне мегаполиса, а если постараюсь то и ближе к центру. Возможностью сбежать. Он был моим главным спонсором, моим единственным каналом в мир, где за тишину платили настолько хорошо, что можно было купить кусочек спокойствия. От него, как от ядовитого паука в центре паутины, расходились ниточки к его «нуждающимся» клиентам — бизнесменам с паническими атаками, звёздам, уставшим от славы, параноикам, боявшимся прослушки. Я была для них живым, дышащим глушителем. Удобным и немым.

Помедлив, я впилась взглядом в него, пытаясь разглядеть что-то за этим каменным фасадом — трещину, тень, намёк на то, что он тоже человек. Ничего. Только отражение моего собственного, искажённого злобой лица в его тёмных очках. Я резко выдохнула и, не сказав больше ни слова, отступила. Отмерила ровно пятьдесят шагов, ощущая его взгляд на своей спине, будто прицел лазерной указки.

Присела на корточки, стиснув зубы от ненависти — к нему, к себе, к этому месту. Ладонью, на которой холодным нарывом сидел браслет — «Безмолвие», папино наследие, мой крест и моё оружие, — я прижалась к асфальту. Металл коснулся тёплого, покрытого пылью и мелким гравием покрытия. Браслет отозвался едва заметной вибрацией, будто зверь, учуявший добычу. Я подняла голову и снова встретилась с ним взглядом через всё расстояние. Винсент. Большая шишка в Мегаполисе, владелец сети баров с вычурными названиями, человек, чьё лицо иногда мелькало в сводках новостей о благотворительности. И человек, который знал мою тайну.

Мои мысли, гневные и беспорядочные, на мгновение унеслись в прошлое. В тот вечер, когда всё и началось. Когда желание выпить и на секунду забыться обернулось тем, что я сломала свою жизнь. И свою единственную защиту.

***

По бару, носившему пафосное название «Фобос» и украшенному до тошноты фиолетовыми неоновыми трубками, струился приглушённый, но назойливый пульс электронной музыки. Для нормального уха — просто фон. Для моего, обострённого годами тренировок по отгораживанию от мира, — какофония, способная за полчаса вызвать мигрень, а за час — желание взорвать генераторы. Воздух был густым, как сироп, от смеси дорогого парфюма, пота, алкогольных паров и чего-то ещё, сладковатого и запретного. Чёрные кожаные диваны впитывали в себя и свет, и звуки, и тени их обитателей, создавая мрачные, подходящие для заговоров ниши.

Здесь не было тишины. Была её полная, издевательская противоположность. Музыка била в барабанные перепонки, пьяницы горланили свои тосты и жалобы, проститутки в блёстках и сетках заливисто хохотали, цепляясь за рукава сынков местных олигархов, чьи отцы добывали деньги в шахтах или на войнах. Я сидела за столиком в углу, прижавшись спиной к стене — старая привычка, — и пыталась проглотить свой виски. Он обжигал горло, но не приносил желаемого забвения, лишь подчёркивал всю фальшь и шум этого места.

Мне нужна была тишина. Хоть глоток. Но желание выпить и остаться в своём пузыре — невыполнимая задача в таком эпицентре человеческого гвалта. Разве что ты не сумасшедшая беглянка с нижнего уровня, у которой в кармане лежит сломанный ключ от рая и нет выбора.

Ко мне подсел он. Пьяница, от которого несло дешёвым портвейном и неудачей. Лицо обрюзгшее, глаза мутные, рубашка в пятнах.
— Эй, красотка, одиноко? — он дышал на меня этой гремучей смесью, и мне хотелось отшатнуться. Я лишь прикрыла глаза, пытаясь уйти внутрь себя. Не тут-то было. Его голос пробивался сквозь начинающуюся ментальную блокаду. — Я тебя спрашиваю… как насчёт компании? Я угощаю. А ты потом… отблагодаришь?

Он близко наклонился, и его тухлое дыхание обдало моё лицо. Мерзкая, липкая улыбка расползлась по его губам. Моё терпение, тонкая нить, и так натянутая до предела, лопнула с тихим, звонким звуком где-то в висках. Всё внутри закипело белым, яростным, чистым гневом.

Вот же тварь. Вот же мразь. Сжечь. Сломать.

Я вскинула руку, собираясь не то чтобы схватить его за воротник, а вбить его головой в эту чёрную, поглощающую свет стену. Вложить в удар всю накопленную за жизнь злость, на весь этот шум, на эту вонь, на его наглую рожу.

— Ты!.. — успела прошипеть я.

И в этот миг мой локоть с размаху пришёлся о столешницу. Не глухой стук, а короткий, хрустальный тззз-крик, будто лопнула не стекляшка, а сама ось реальности.

Браслет. «Безмолвие». Треснувший кристалл в его центре, который я так и не починила как следует, не выдержал. Сработал. Не по щелчку мысли, не по моей воле, а в истерике, на максимальной мощности, которую даже папа в своих чертежах помечал красным «ТЕОРЕТИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНО».

Мир не просто замолчал.
Он схлопнулся.

Это было не похоже на мою привычную тишину — ту, куда я ныряла сама. Та была тёплой, тёмной, личной. Это было иное. Вакуум. Не космический, а сенсорный. Абсолютный.

Звук исчез первым. Пульсирующий бит музыки — оборвался на полуслоге, будто кого-то удавили. Грохот бокалов, смех, гул голосов — испарились. Осталась только оглушительная, давящая пустота в ушах, от которой заложило виски.

Затем ушли запахи. Сладковатый дым, парфюм, запах кожи и пота, кислое дыхание пьяницы передо мной — всё растворилось. Воздух стал стерильным, безвкусным, как в больничном морге. Я вдохнула и не почувствовала ничего. Легкие скрипели от этой чистоты, противной, неестественной.

Я открыла глаза — и мир стал немым кино в высочайшем разрешении, но без субтитров. И без звука. Пьяница передо мной замер с открытым в крике ртом, но из его глотки не долетал ни звука. Его глаза, секунду назад мутные от похоти, теперь округлились от чистого, животного ужаса. Он хватал себя за горло, давился, пытался вдохнуть, но, кажется, не чувствовал даже движения воздуха в легких. Его лицо начало синеть.

Я рванула головой по сторонам. Вся жизнь «Фобоса» застыла в причудливых, жутких позах. Проститутка с бокалом в руке замерла, её смех превратился в гримасу с оскаленными зубами. Бармен, вытиравший стойку, стоял как статуя, тряпка в его руке казалась каменной. Люди тыкали пальцами в уши, открывали и закрывали рты, били кулаками по столам, которые не издавали ни малейшего стука. Один из «золотых» мальчиков вскочил и начал колотить кулаками по стене, по лицу своего друга — но это была сюрреалистичная пантомима. Ни ударов, ни стонов. Только лица, искажённые паникой, которую некому было услышать.

Это была не тишина. Это была психологическая атака. Лишение фундаментальных способностей — слышать, обонять, чувствовать вибрации. В мире, где каждый с детства чипирован, имплантирован, подключен к сетям и потокам данных, где даже воздух пропитан нано-ароматизаторами, это было хуже, чем отключить свет. Это было как выдернуть штепсель из самой реальности.

И самое жуткое — техника работала. Неоновые фиолетовые трубки продолжали холодно светиться. Голограммы рекламы за барной стойкой плавно переливались. Но их свет был призрачным, беззвучным, как сны робота. Контраст между живой, немой паникой и мертвым, работающим беззвучно механизмом был невыносимым. Люди метались между этими пульсирующими огнями, как немые актёры в абсурдном, ужасающем спектакле.

А я сидела. И чувствовала. Браслет пылал ледяным огнём на моём запястье, выжигая кожу. Внутри моего черепа стоял высокий, чистый, невыносимый звон — звук самой пустоты, крик вакуума. Я была эпицентром. Я создала это. Я не могла это остановить.

Паника, холодная и острая, как лезвие бритвы, пронзила мою ярость. Что я наделала? Это увидит каждый камер-дрон, каждый сканер. Меня найдут. Исследуют. Разрежут на части, чтобы понять, как девочка с нижнего уровня устроила сенсорный апокалиппс в дорогом баре.

Я судорожно рванула браслет, пытаясь сорвать его, но металл будто прикипел к коже. Кристалл в центре светился ядовитой, нестабильной голубизной, пульсируя в такт звону в моих ушах. Вокруг меня люди начали падать. Не от потери сознания — от потери опоры. Они не слышали собственного равновесия. Один за другим они оседали на пол, на колени, хватаясь за немые глотки, с лицами, полными такой первобытной, немой агонии, что мне стало физически плохо.

И тогда я увидела его.

Он вошёл в мой вакуум, как призрак. Через главную дверь. Он не спотыкался, не хватал воздух ртом. Он просто шёл сквозь этот сюрреалистичный ад, спокойный, прямой, в идеальном тёмном костюме, который даже в этом безумном свете выглядел дорого. Его шаги были бесшумны, но он шёл уверенно, будто знал маршрут. Винсент.

Его взгляд скользнул по корчащимся на полу телам, по замершему в немом крике бармену, по светящимся, бессмысленным голограммам. Ни тени удивления или ужаса. Лишь холодная, аналитическая оценка. Как инженер, осматривающий последствия удачного, но чрезмерного испытания.

Потом он посмотрел на меня. Прямо в глаза. И медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. Не «всё в порядке». А «я здесь, потому что ожидал нечто подобное».

Он подошёл к стойке, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой прибор, похожий на калибровочный датчик. Поднёс его к моему запястью, к безумно пульсирующему браслету. Прибор запищал — звук был крошечным, но в абсолютной тишине вакуума он прозвучал для меня как взрыв. Винсент нахмурился, покрутил регулятор на приборе.

И вакуум… схлопнулся обратно.

Не с грохотом, а с болезненным, резким всхлопом воздуха, звуков, запахов. Мир ворвался обратно со всем своим шумом и вонью, оглушительный, подавляющий. Люди на полу ахнули, закашлялись, закричали — сначала от ужаса, потом от облегчения, потом от боли возвращающихся ощущений. Музыка заглушила всё. Пьяница передо мной отполз, рыдая и вытирая слюни с подбородка.

Винсент убрал прибор в карман. Он смотрел на меня. Не на бар, не на хаос вокруг. На меня.
— Уборка уже в пути, — сказал он спокойно, его голос был единственной ясной вещью в этом море истеричного гула. — Им промоют краткосрочную память, введут успокоительное, спишут на массовую паническую атаку из-за некачественного рекреационного газа. Такова официальная версия.

Я не могла говорить. Тряслась. Браслет на руке был просто холодным металлом, кристалл потух.

— Ты сломала игрушку, — констатировал он, кивнув на моё запястье. — Но принцип рабочий. Мощность… впечатляет. У тебя есть два выбора. Первый: я ухожу, а через десять минут сюда приедет уже другая команда. Из Кибер-сектора. Они не будут стирать память. Они будут её вырезать. Вместе с твоим мозгом, чтобы изучить, как это работает. Второй: ты работаешь на меня. Я даю тебе деньги, защиту и доступ к мастерской, чтобы починить этот… прибор. А ты делаешь для меня тишину. Контролируемую. Точечную. Тихую.