Эхо Сапфира

ПРОЛОГ.

1453 год.
Апрель начинался для Ники с тишины. Не с далёкого гула пушек, что уже слышались со стороны Феодосиевых стен, а с той губительной тишины, что поселилась в их доме, которую уже не нарушали мамины песни или ее звонкий смех. Теперь здесь звучали лишь шёпот отцовских молитв у постели больной да и её собственное, хриплое и прерывистое дыхание, за которым Ника ловила себя, замирая от ужаса. Поэтому она так цеплялась за эти утренние часы у уличной печи. Едкий запах гари от обжига смешивался со сладковатым ароматом влажной глины, создавая знакомый, почти успокаивающий коктейль. Шипение пламени, скрип железной крышки, шуршание кисти по поверхности будущей вазы — это была иная, живая и понятная тишина. В ней можно было не думать о завтрашнем дне, который, как знал весь город, мог и не наступить. Ника сидела на низкой скамье, обмакивая кисть в краски — охру, замешанную на яйце, и зелёную, добытую из медной ржавчины. Руки работали автоматически, заполняя узором глиняное блюдо. Каждое движение отца у печи было резким, экономным. Напряжённая спина, скупые взмахи кочергой — всё кричало об одном: Нужно успеть. Успеть обжечь вчерашнюю партию, продать товар гильдии, пока та ещё собиралась, а еще купить хоть каких-нибудь трав, чтобы продлить агонию матери ещё на день - два. Ника отложила кисть, сжала онемевшие от утреннего холода пальцы. Мысли, против воли, упрямо возвращались к одному: сегодня Георгий, наверное, снова попытается заговорить с отцом. Бесполезно, — сухо отсекла она сама себя. Сын куриала и дочь гончара… Такое даже в городских легендах не случалось. Социальная пропасть между ними была шире и глубже, чем ров под стенами Феодосия. Но когда он смотрел на неё своими нездешними, слишком яркими для этого серого города глазами, холод внутри неё таял. И на одно опасное, предательское мгновение, она позволяла себе поверить в чудо.

— Ника, сходи к обрыву, набери воды для месива, — окликнул её отец, не отрываясь от печи. Голос его был привычно усталым, потрёпанным, как и всё в их жизни. А потом, уже обращаясь к пустоте, к апрельскому ветру или к самому Господу, добавил обрывком фразы, в котором звучала вся горечь их мира:

— Гильдия, возможно, завтра уже не соберётся. А цены на муку… и вспоминать нечего.

Вот он. Их завтрашний день. Не празднества и не беззаботность, а мука, которой может не хватить, и гильдия ремесленников, которой может не быть. Османы у стен были абстрактной угрозой, а пустой желудок и безысходность в глазах отца — самой осязаемой реальностью. Ника молча встала, отряхнула подол простой шерстяной юбки. Надо идти. К обрыву, к воде, туда, где шум города стихал, заглушаемый плеском волн и криками чаек. И где, если очень повезёт, её уже мог ждать тот, из-за чьих глаз хотелось забыть и про голод, и про гибель, и про всю эту безнадёжную круговерть, имя которой было — жизнь.

Ветер с Босфора потянул холоднее, предвещая не просто прохладу, а нечто большее. Она накинула на плечи один из тёплых платков, последнюю заботу отца о её здоровье, которое стало роскошью. Если она сляжет, работать будет некому. А это было нужно. Потому что остановиться — значило признать поражение. А её, Нику, дочь гончара из последнего, отчаянно цепляющегося за жизнь Константинополя, пока ещё не сломили. Шум города действительно остался позади, отсеченный крутым спуском. Под ногами хрустела не земля, а серая, каменистая почва, перемешанная с глиной и ракушечником. Сюда не доносились ни крики разносчиков, ни гул тревоги — только ветер, далёкие крики чаек да настойчивый плеск волн о камни внизу. Это место было её маленькой тайной. И его. Позади послышалось шуршание — слишком отчётливое, чтобы быть ветром. Прежде чем она успела обернуться, чьи-то сильные руки мягко, но настойчиво подхватили её на руки и закружили так, что ведра, которые Ника несла, разлетелись в разные стороны в жухлую траву.

— Георгий! — вырвалось у неё скорее с упрёком, чем со страхом. Она рассмеялась, и он тоже, его смех был чистым и беззаботным, каким он мог быть только здесь, вдали от глаз своего мира. А потом парень кротко, с какой-то невыносимой нежностью, поцеловал её в кончик носа. Георгий был её обратной стороной. Сын куриала, наследник состояния и имени, с детства докучавший ей, когда сбегал из своего дома в её квартал, чтобы притвориться сыном кузнеца. Её отец долго сердился, узнав правду, но в итоге сдался перед упрямством мальчишки и его слезными просьбами не выдавать его родителям. А когда им стукнуло по четырнадцать и просто «гулять» стало нельзя, у них появилось это место. У обрыва. Их место.

— Ника, постой! — крикнул он вдогонку, когда она, отряхнув юбку, пошла к воде. — Я сегодня поговорю с отцом!

Она остановилась, не оборачиваясь. В груди что-то болезненно сжалось.

— Зачем? Ты же знаешь его ответ. Он не будет согласен, а твоя мать? Она вечно организует смотрины для тебя, чтобы ты выбрал достойную. Я — не та невеста, которую бы хотели они видеть подле своего сына, — все было именно так. И это было не в первый раз.

— Ну и пусть. Формального согласия не будет. Мне все равно. Есть другие пути… У меня есть… ресурсы. Мы можем уехать завтра на рассвете, до того как падут стены. Я присмотрел один корабль в гавани. Уплывем на Сицилию. — Он подошёл ближе, и в его серо-голубых, непохожих ни на чьи другие глазах, она увидела не ребяческий задор, а решимость взрослого мужчины. Решимость, которая пугала. — Ты думаешь, есть другой способ? По всюду идёт молва, что город падёт. У императора появились предатели. И в случае нападения этих османских ублюдков я либо отправлюсь на войну, либо мы вместе сбежим. — Георгий продолжал смотреть на Нику и молча ждал ответа. Он говорил о бегстве, а она слышала приговор. Бежать от семьи, от долга, от всего, что составляло его суть. Ради неё. Страх, холодный и липкий, заполз ей в горло.

ГЛАВА I

Новый год. Прекрасный и чудесный праздник. Так говорили все вокруг. Вероника тоже хотела так думать. Она заставляла себя верить, что в новогоднюю ночь случаются чудеса и сбываются самые заветные мечты, как верят в прописную истину, которую сам не испытывал. Но стоило зазвучать первым аккордам «Иронии судьбы», как внутри всё сжималось. Память услужливо подсовывала картинку: гирлянда, отражающаяся в слезах на лице матери, и её шёпот, заглушаемый курантами: «Я не заслужила...» Вероника резко тряхнула головой, гоня прочь призрак того вечера. С тех пор для нее Новый год пах слезами. Материнская депрессия сменилась вечными придирками, а тема любви стала минным полем. Она научилась изображать праздник — сначала для класса, потом для парня. Чтобы не быть как она. Чтобы доказать, что её можно любить. Но страх, что ее могут бросить, как это сделал отец, остался таким липким и неприятным, что мысли непроизвольно возвращались к этому эпизоду, который скрыть по пятьюдесятью замками. Поэтому она и сидела сейчас на холодной лавочке у антикварной лавки, пряча по очереди замёрзшие руки в карманы и глядя на свой список. Главный пункт всё ещё был не вычеркнут: «подарок Максу». После трёх часов бесцельного блуждания по магазинам ноги Вероники гудели, а в голове стоял туман. Шопинг был для неё пыткой, а не развлечением.

Лавка встретила её тихим звоном колокольчика, от которого она внутренне съёжилась. Веронике не нравилось повышенное внимание к своей персоне. Внутри было нагромождено всё, что у мира уже отжило свой век: часы с остановившимися стрелками, картины с потухшими красками, вазы, книги, фотографии незнакомых людей, смотревших в никуда. На стене за кассой вместо обоев были старые газеты. Это место дышало не волшебством, а забвением. Продавщица — женщина с ухоженными руками, рыжими кудрями и слишком внимательным взглядом — улыбнулась ей как старой знакомой.

— Добрый день и с наступающим! Может, нужна помощь?

— Ищу подарок для парня. Он любит всякое такое, старинное, — сказала Вероника, чувствуя себя неловко. Ее взгляд упал на витрину. Серебро она не любила — оно казалось холодным. А вот это... Между перстней и кулонов лежало золотое колечко... Простое, золотое, с небольшим сапфиром. Цена была смехотворно низкой. Странно, — мелькнуло у неё.

— Отличный выбор, — голос продавщицы прозвучал прямо над ухом. Вероника вздрогнула. — Думаю, оно ждало именно вас. — Фраза, сказанная тихо и уверенно, пробежала по её спине ледяными мурашками. В этих словах не было поздравления. В них было… узнавание.

— С чего вдруг? — выдавила Вероника, нервно облизывая губы, которые предательски пересохли от волнения.

— Чувствую. Берите. Считайте новогодним подарком. — Продавщица произнесла это максимально невозмутимо, будто такое уже происходит не впервые. Женщина улыбалась искренне, но Вероника почувствовала прилив паники. Бесплатный сыр, ловушка, что-то не то. Её внутренний скептик взбунтовался.

— Спасибо, не могу, — она резко ткнула пальцем в первый попавшийся амулет на соседней полке. — Вот это, пожалуйста. Упакуйте. — Пока продавщица повернулась к кассе, Вероника, чтобы избежать неловкого молчания, снова отвела взгляд к полкам, разглядывая старинные трубки для курения. Терминал, как заметила Вероника, не работал, поэтому быстро достала наличные деньги и расплатилась, а затем получила аккуратный пакетик и, всё ещё смущённая, почти выбежала из лавки, утыкаясь взглядом в пол. На пороге она резко столкнулась с кем-то — твёрдым, высоким, в тёмном пальто.

— Ой, извините, — пробормотала она автоматически, даже не подняв глаз, и прошмыгнула мимо, на улицу. Она не заметила ни его лица, ни того, как он замер, пропуская её, а потом обернулся и проводил долгим, задумчивым взглядом, прежде чем снова шагнуть в лавку. На улице Вероника резко сунула пакет в сумку. Надо просто забыть. Сказать Максу…

Морозный воздух обжёг лёгкие. Она набрала его номер, дрожащими пальцами прижимая телефон к уху. Он ответил на пятый гудок. Голос был ровным, без интонаций.

— Алло.

— Привет, я помешала?

— Честно? Да. Не ждал твоего звонка сегодня.

Сегодня? У неё внутри что-то напряглось и медленно начало проваливаться в ледяную пустоту.

— Ну, так «сегодня» новый год, если ты не забыл, — съязвила она. Ей было неприятно, что он так отвечает.

— Не забыл, что ты хотела?

— Уже ничего. Где встречаемся?

— Вероника, — Максим произнес её имя и замолчал. Это было очень непривычно: его манера общения совершенно была другой. Он был вторым после отца, кто называл ее Никой, но почему-то не сейчас. Её сердце настолько сильно застучало, что стало больно.

— Макс, все хорошо?

— Послушай, — он вздохнул и продолжил. — Не пойми меня неправильно, ты классная, хорошая, замечательная, но...

— Но? — Вероника уставилась на растаявшую крышку канализационного люка, на которой была изображена ель.

— Я тебя разлюбил. Прости. — Максим скинул звонок. В этот миг внутри неё что-то лопнуло с сухим, болезненным хрустом. Три года. Первый поцелуй, клятвы — всё рассыпалось в прах одним щелчком. Телефон выскальзывал из мокрых пальцев. Играли настолько разные эмоции, но одна из всех была ярче и ее было тяжелее сдержать — крик. Слезы душили её изнутри, но она не могла позволить себе разрыдаться посреди улицы. Так уж она была воспитана. Вероника вновь набрала знакомый номер и считала злосчастные гудки. Наконец, на восьмой гудок, Максим ответил.