Эхо Смерти

Глава 1

Сырая, ледяная земля впивалась в босые ступни, и каждый камешек, каждая прелая ветка отпечатывались в сознании болезненной, слишком четкой реальностью. Если это и был сон, то его телесность пугала: студеный октябрьский ветер сжимал кожу мурашками, влажный воздух пах гнилой листвой и сырой глиной. Я шла, повинуясь слепому, животному позыву — просто двигалась вперед, вглубь ночного леса.

Тьма была почти осязаемой, непроглядной тканью. Очертания сосен едва угадывались как более черные силуэты на фоне черноты. Внезапно из мрака выступила колючая ветка, впившись острыми шипами в локоть.

— Ай! Я зашипела от боли, остановившись. Нащупала рукой влажную кожу, липкую от крови. Под кожей ныли сосуды, пульсирующей болью. Осмотреться было невозможно, но царапина горела огнем. Сделав глупый, осторожный шаг, я замерла. Воздух застрял в горле.

Прямо передо мной, в шаге, лежало тело.

Оно было... целым. Совершенно целым. Девушка в темном, аккуратном платье, будто уснула на сырой, холодной земле. Руки сложены на груди, волосы раскинулись по опавшей листве темным, почти декоративным ореолом. Ни крови, ни ран, ни следов борьбы. Только неестественная, кукольная бледность кожи и абсолютная, могильная неподвижность.

А я завороженная этим жутким спокойствием, невольно опустила взгляд к ее лицу.

И все внутри оборвалось.

Там, где должны были быть глаза, зияли две черные, абсолютно сухие впадины. Не кровавые выемки, не следы удара — а идеально гладкие, будто отполированные углубления, как у античной статуи, которой забыли вырезать зрачки. Они были темнее самой ночи, бездонными колодцами, втягивающими в себя не свет, а саму суть взгляда, саму возможность видеть. Это было не насилие — это было стирание. Отрицание самой важной части лица.

Желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Я рванулась назад, ударившись спиной о шершавый ствол сосны, и в этот миг губы на том бледном, безупречном лице дрогнули.

Не звук — а хриплый выдох, шелест пустоты, наполненный смыслом, донесся до меня:

— Помоги… мне.

И это были не просто слова. Вслед за звуком обрушилась волна. Но не паники и боли, как можно было ожидать. Это была леденящая, плотная лавина чистого, бездонного отсутствия. Ощущение невыразимой потери, вакуума там, где должна быть личность, звенящая пустота вместо «я». Это чувство не пришло извне. Оно взорвалось внутри меня, заполнило каждую клетку, вытеснив мой собственный разум этим всепоглощающим ничем. Горло сдавил чужой, бесслезный спазм. Я вскрикнула, вжавшись в дерево, и зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но даже за закрытыми веками плясали те самые две черные, бездонные впадины...

А когда я открыла глаза — увидела потолок своей комнаты. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. С губ сорвался все тот же, не выкрикнутый до конца, крик.

— Сон… Это всего лишь сон, — прошептала я, судорожно глотая воздух. — Кошмар. Убеждала я себя.

Дрожащей рукой я провела по лицу, пытаясь снять остатки леденящего ужаса. Но под пальцами на локте пульсировала знакомая, острая боль. Медленно, преодолевая страх, я свела глаза к царапине.

Тонкая, кровавая полоска. Свежая. Идентичная той, что я получила там, в лесу, от колючей ветки.

Тело похолодело. Это был не просто сон. Это было что-то другое.

Откинув одеяло, я вжалась в край кровати. Подошвы ног горели ледяным воспоминанием о сырой земле. Ужас — не просто испуг, а глубокая, костная дрожь — сковало тело, заставив чувствовать каждый мускул, каждую клетку, всё ещё помнившее тот лес.

Что это было? Вопрос ударил в виски пульсирующей болью. Прошлое? Настоящее? Или… возможно, Будущее? Она — эта девушка с пустыми глазницами — просила о помощи. И я ощутила её отчаяние, как своё собственное. Но как ей помочь? Я не знала даже, где она.

Мой дар… Он эволюционировал. Если это можно так назвать. В детстве это были лишь тени на краю зрения, смутные силуэты, которых не видели другие. Потом пришли рисунки. Рука сама выводила на бумаге образы, лица, места — чужие воспоминания или мысли, пойманные на лету. Я соскочила с кровати и, не включая свет, начала лихорадочно рыться на столе, сметая на полкниги и ручки.

Вот она — папка с плотной черной обложкой. Я не притрагивалась к ней месяцы, надеясь, что всё закончилось. Но теперь пальцы дрожали, расстегивая завязки. Новый виток. Это не было простым видением, мимолётной картинкой перед сном.

Я была там.

Я чувствовала леденящую сырость земли, впивавшуюся в кожу. Ощущала колючий ветер октября. Боль от той ветки была реальной — вот она, свежая царапина на локте, подёрнутая сукровицей. Это была не галлюцинация. Это было путешествие. Физическое вторжение в другой мир, в чужую трагедию.

И если я смогла почувствовать её боль и ужас… то что, если в следующий раз я почувствую и то, что почувствовала она в свои последние мгновения? Мысль была такой чудовищной, что я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Дар перестал быть просто странностью. Он стал порталом. И дверь, похоже, уже нельзя было закрыть.

Я соскользнула на пол, прислонившись спиной к кровати. Папка лежала на коленях, тяжелая, как надгробие.

Я достала чистый лист. Он смотрел на меня молчаливым белым упреком. Карандаш валялся рядом. Я подняла его, сжимая в руке.

Не надо, — кричало внутри всё рациональное. Закрой папку. Сожги её. Это вход туда, откуда не возвращаются.

Но на моем локте пульсировала царапина. А в ушах — не звук, а сама форма того шепота: «Помоги... мне».

Я закрыла глаза, и они снова возникли. Не глаза — их отсутствие. Те две идеально гладкие, темные впадины, лишившие лицо смысла. Я сжала карандаш так, что он едва не треснул.

И начала рисовать.

Сначала контур лица — овал, слишком правильный, кукольный. Потом линии спокойно сложенных рук, складки темного платья. Я не думала. Рука вела сама, будто обводя невидимый трафарет, проступающий из глубины памяти. Я почти не дышала, погруженная в холодное, механическое воспроизведение увиденного. Это был не творческий процесс. Это был ритуал. Экзорцизм на бумаге.