Эхо стали в колыбели заката

Введение

Смерть оказалась не величественным переходом в чертоги предков и не холодным забытьем, а всего лишь неисправным, дребезжащим механизмом, внезапно заевшим хронометром, который вместо того, чтобы остановиться навсегда, начал судорожно вращать свои стрелки в обратном направлении. В тот последний миг, когда небо над Эйдолоном, некогда сияющей жемчужиной империи, окрасилось в противоестественный цвет запекшейся крови, реальность ощущалась как тонкая, пересохшая ткань, рвущаяся под напором неумолимого хаоса. Грохот обрушивающихся шпилей, крики миллионов, слившиеся в единый, невыносимый ультразвуковой стон, и жар пламени, пожирающего саму историю — всё это заполнило сознание до краев, прежде чем вспышка ослепительно-белого, абсолютного света стерла физический мир. Это был не взрыв и не магия в привычном понимании слова, а коллапс самого пространства-времени, момент, когда великая империя, строившаяся тысячелетиями на принципах гармонии стали и духа, превратилась в пепел и радиоактивное эхо.
В этом последнем вздохе существования я чувствовал, как крупицы моей души отделяются от изломанного тела, как молекулы кислорода в легких превращаются в раскаленную плазму, но боль исчезла мгновенно, вытесненная странным чувством инерции. Это было похоже на падение в бездонный колодец, стены которого выстланы зеркалами, отражающими не только то, что было, но и то, что могло бы быть. Каждая секунда прожитой жизни проносилась мимо в замедленной съемке: предательства, которые я не заметил, слова, которые я не сказал, и те роковые ошибки в управлении логистикой снабжения северных фортов, которые в конечном итоге открыли брешь для врага. Я видел лицо императора, озаренное фанатичным безумием, видел ледяные глаза тех, кого считал соратниками, и понимал, что катастрофа не была случайностью — она была закономерным итогом долгого, гнилостного разложения, которое мы все предпочитали называть «золотым веком».
Затем наступила тишина. Она была настолько плотной и осязаемой, что казалась физическим объектом, давящим на грудную клетку. В этой пустоте не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства, лишь осознание того, что великое «Ничто» — это не конец пути, а лишь промежуточная станция для тех, чья воля оказалась сильнее энтропии вселенной. И именно в этой точке абсолютного нуля произошло нечто невозможное: время, этот неумолимый хищник, внезапно споткнулось о мою ярость. Мое нежелание принимать поражение, моя ненависть к тем, кто разрушил наш мир, и моя глубочайшая скорбь по утраченному величию стали тем самым якорем, который зацепился за ускользающую реальность.
Резкий рывок, сравнимый с тем, как если бы живого человека протащили сквозь игольное ушко, вырвал меня из небытия. Свет вернулся, но он был иным — мягким, утренним, пробивающимся сквозь тяжелые бархатные шторы, пахнущие пылью веков и лавандовым маслом. Я почувствовал под пальцами не холодную сталь сломанного меча, а тончайший шелк постельного белья, который казался насмешкой над тем ужасом, который я только что пережил. Влажный, теплый воздух спальни, тихий шелест листвы за окном и отдаленный звон колокола, возвещающего о начале заутрени, обрушились на мои чувства с яростью шторма. Сердце колотилось в груди так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра, но это было сердце молодого человека, полное сил и энергии, а не тот изношенный, израненный орган, который я оставил в руинах Эйдолона.
Взгляд упал на мои руки — на них не было шрамов от ожогов, не было мозолей от рукояти меча, лишь бледная кожа бастарда, чья жизнь до этого момента была чередой праздности и тихой обиды на несправедливость происхождения. Я посмотрел в зеркало, стоявшее напротив кровати, и увидел там отражение, которое должно было принадлежать покойнику. Те же глаза, но без той бездонной усталости и цинизма, которые приходят только после того, как увидишь гибель своего народа. Это было лицо человека, у которого в запасе еще оставались годы, но внутренние часы, настроенные на ритм катастрофы, безжалостно отсчитывали секунды: семь дней. Ровно одна неделя отделяла этот безмятежный утренний покой от момента, когда первые тени врага пересекут границы, и империя начнет свой стремительный полет в бездну.
Это было не просто возвращение, это была диверсия самой судьбы. Время дало мне шанс, но оно же поставило меня в условия абсолютной изоляции: кто поверит бастарду, утверждающему, что через семь дней небо рухнет на землю? Как объяснить элите, погрязшей в интригах и роскоши, что их золото превратится в бесполезный свинец, а их имена будут стерты из памяти человечества? Я понимал, что каждый мой шаг теперь должен быть выверен с точностью ювелира, каждая фраза должна нести в себе скрытый смысл, а каждое действие — приближать меня к единственной цели: взлому той цепи событий, которая привела к финалу. Я стоял в центре комнаты, чувствуя, как внутри меня пробуждается древняя, холодная решимость, и понимал, что теперь я — единственный свидетель будущего, единственный архитектор, способный перестроить руины еще до того, как они будут созданы. Эхо стали уже начало звучать в моих ушах, и это было не эхо прошлого, а предвестник той битвы за само существование реальности, которую мне предстояло вести в одиночку.
Смерть действительно оказалась лишь неисправным хронометром, и я был тем, кто собирался его починить, даже если для этого придется вырвать сердце у самой вечности. Весь мой предыдущий опыт, вся боль и все знания о грядущем крахе стали моим главным оружием в этом мире, который еще не знал, что он уже мертв. Я сделал глубокий вдох, ощущая вкус воздуха, лишенного гари и смерти, и понял, что игра началась заново, но теперь правила диктовал я. Каждая деталь этой комнаты, каждый солнечный зайчик на паркете, каждая пылинка, танцующая в луче света, теперь приобретали стратегическое значение. Я вернулся не для того, чтобы снова прожить свою жизнь, а для того, чтобы стать хирургом, вырезающим опухоль предательства из самого сердца империи, пока пульс истории еще не остановился окончательно.

Глава 1: Ржавчина на золотом блюде

Хрустальный бокал в моей руке дрожал, и мелкая рябь на поверхности вина казалась мне отражением грядущего землетрясения, которое еще не ощутил никто, кроме меня. Я сидел в малой обеденной зале западного крыла дворца, окруженный вызывающей, почти болезненной роскошью, которая в моей памяти была погребена под многометровым слоем копоти и обломков. Стены, облицованные редким лунным мрамором, сияли первозданной чистотой. На фресках под потолком златокрылые грифоны все так же терзали воображаемых врагов империи, и ни одна трещина еще не перерезала горло изображенному на них триумфатору. Это было пробуждение в колыбели, которая пахла не только благовониями и свежей выпечкой, но и едва уловимым, сладковатым ароматом гниения, доступным лишь обонянию мертвеца.
Я, Аллерт, бастард императорской крови, которого еще вчера — или через семь лет, время окончательно запуталось в моих мыслях — придавило рухнувшей колонной в тронном зале, теперь снова ощущал под пальцами прохладу тончайшего стекла. Мое тело было молодым, сильным и совершенно не знало вкуса настоящей боли. Это вызывало тошноту. Все вокруг казалось декорацией, дешевым театром, где актеры еще не знают, что за кулисами уже стоит палач с топором. На золотом блюде передо мной лежали сочные плоды инжира, но я видел лишь ржавчину, которая медленно, атом за атомом, пожирала этот мир изнутри. В памяти всплывали цифры из логистических отчетов министерства обороны, которые я читал перед самым концом: недобор рекрутов в восточных провинциях составлял сорок процентов, а три четверти амбаров в приграничных крепостях были заполнены не зерном, а опилками и отчетами о мнимых закупках.
— Ваша светлость, вы сегодня подозрительно тихи. Неужели вчерашняя прогулка в нижний город оказалась столь утомительной? — Голос принадлежал советнику Октавию, человеку, чье лицо в будущем я увижу насаженным на пику у главных ворот города.
Сейчас Октавий выглядел безупречно. Его расшитый серебром камзол сидел идеально, а в глазах светилась та фальшивая забота, которую придворные льстецы оттачивают десятилетиями. Он отрезал кусочек фазана с такой грацией, будто совершал священнодействие. Я посмотрел на него, и на мгновение перед моими глазами проплыло его искаженное страхом лицо в тот момент, когда он пытался выменять свою жизнь на секретные коды доступа к имперской сокровищнице.
— Я просто размышлял о том, Октавий, как быстро ржавеет золото, если за ним не ухаживать, — мой голос прозвучал суше и тверже, чем следовало бастарду-гуляке.
Советник замер, нож на мгновение застыл над тарелкой. Он поднял на меня взгляд, в котором на долю секунды промелькнуло недоумение, тут же скрытое маской снисходительности.
— Золото не ржавеет, мой мальчик. В этом и заключается его ценность. Оно вечно, как и наша империя. Возможно, вам стоит меньше времени проводить в библиотеках за сомнительными фолиантами и больше — на тренировочном плацу. Или в компании прелестных дам, которые так жаждут вашего внимания.
Я заставил себя улыбнуться. Эта улыбка была похожа на оскал черепа, но Октавий принял ее за обычное смущение. Вечность империи была мифом, в который верили все, от последнего нищего до самого императора. Но я знал правду. Я видел, как «вечное» золото плавилось в огне магического коллапса, превращаясь в бесформенные лужи. Система, которую они считали незыблемой, на самом деле держалась на честном слове горстки преданных офицеров, которых сейчас методично выживали со службы интриганы вроде Октавия.
В голове зашумело. Память будущего накладывалась на реальность настоящего с пугающей четкостью. Я помнил, что именно сегодня, через два часа, в порту Эйдолона пришвартуется корабль из южных колоний. На его борту не будет пряностей или шелка. Там будут первые споры «тихого пламени» — магической чумы, которая за три дня выкосит половину столичного гарнизона, сделав город беззащитным перед вторжением. В первый раз мы сочли это досадной случайностью, трагической эпидемией. Теперь я знал: это была первая фаза спланированной атаки.
Встать из-за стола стоило огромного труда. Каждое движение ощущалось как преодоление вязкой среды. Я чувствовал себя водолазом, пытающимся бежать по морскому дну в тяжелом скафандре.
— Мне нужно уйти, — бросил я, не заботясь о правилах этикета.
— Куда же вы, Аллерт? Его Величество ожидает вас на дневном совете. Обсуждение новых налогов на магические школы — дело скучное, но ваше присутствие необходимо для видимости семейного единства.
— Передайте Его Величеству, что у бастардов иногда случаются приступы совести, — я развернулся и зашагал к выходу, чувствуя на своей спине липкий, подозрительный взгляд советника.
Дворцовые коридоры казались мне бесконечными. Я проходил мимо гвардейцев в начищенных кирасах, чьи копья ярко блестели на солнце. Они салютовали мне, не подозревая, что через неделю эти самые копья будут сломаны о щиты варваров-пустотников, а их тела станут кормом для воронья. Ржавчина была повсюду. Она была в ленивых позах часовых, в пыли, скопившейся в углах под бесценными гобеленами, в самом воздухе, пропитанном самодовольством и отрицанием реальности.
Я вышел на террасу, откуда открывался вид на великий город. Эйдолон раскинулся внизу, как огромный спящий зверь, укрытый дымкой утренних туманов. Сотни белых башен пронзали облака, а золотые купола храмов отражали солнечный свет, создавая иллюзию божественного покровительства. С этой высоты город казался безупречным произведением искусства. Но я знал, что под этим блеском скрывается гнилая инфраструктура: забитые нечистотами стоки, истощенные магические накопители, питающие городские щиты, и армия, существующая только на бумаге.
В моей голове начал складываться план. Если я не могу остановить время, я должен использовать его как рычаг. У меня была неделя. Семь дней, чтобы сделать то, на что у империи ушли столетия — подготовиться к войне. Но сначала мне нужно было разобраться с собственным телом. Этот «бастард» был слишком слаб, слишком изнежен. Я чувствовал, как остатки алкоголя от вчерашней пирушки все еще туманят разум. Нужно было очиститься. Нужно было вернуть ту ледяную концентрацию, которая позволила мне выживать в руинах целых семь лет после падения столицы.
Я спустился в тренировочный зал, расположенный в подземельях западной башни. Там было прохладно и пахло сталью и потом. Старый мастер меча, сир Бран, лениво полировал тренировочный клинок. Он был одним из немногих, кто не участвовал в дворцовых интригах, просто потому что считал их ниже своего достоинства.
— Решили попотеть, милорд? — буркнул он, не поднимая глаз. — Обычно вы появляетесь здесь только под угрозой лишения карманных денег.
Я молча подошел к стойке с оружием и выбрал тяжелый кавалерийский палаш — оружие, которое мой нынешний облик едва ли мог удержать одной рукой. Бран удивленно поднял бровь.
— Это не игрушка для танцев, Аллерт. Вывихнете кисть — император мне голову снимет.
— Нападайте, Бран, — сказал я, становясь в позицию, которой меня научил один наемник в выжженных степях через пять лет после сегодняшнего дня. — И не смейте поддаваться. Если я увижу, что вы жалеете меня, я прикажу вас выпороть.
Бран усмехнулся, принимая вызов. Он думал, что это очередная капризная выходка знатного юнца. Он сделал шаг вперед, нанося ленивый, прощупывающий удар сверху. В его понимании я должен был неуклюже отпрянуть или попытаться поставить жесткий блок, который он легко бы смял.
Но я не был тем Аллертом, которого он знал. Я был тенью из будущего. Я качнулся в сторону, пропуская лезвие в сантиметре от плеча, и одновременно нанес короткий, расчетливый удар эфесом в челюсть мастера. Бран едва успел отпрянуть, его глаза расширились от изумления. Теперь в них не было лени — только профессиональный интерес и капля опасения.
Мы кружили по залу, и с каждым ударом, с каждым лязгом стали я чувствовал, как из моего тела уходит дряхлость и неуверенность. Память мышц медленно просыпалась, откликаясь на команды разума, закаленного в сотнях смертельных схваток. Я видел траектории его движений еще до того, как он начинал их совершать. Это было преимущество человека, который уже видел финал этой пьесы.
Через десять минут Бран тяжело дышал, а на его щеке алела царапина. Я же только начал входить во вкус. Жар битвы выжигал из меня остатки шока от перемещения.
— Где вы этому научились? — выдохнул он, опуская меч. — Это не имперская школа. Это... это пахнет кровью и грязью, милорд. Это техника для тех, кому нечего терять.
— Мне действительно нечего терять, Бран, — ответил я, вытирая пот со лба. — Потому что у нас ничего нет. Все, что ты видишь вокруг, — это иллюзия. Завтра в порт придет смерть, а через неделю она постучит в эти ворота.
Я оставил ошарашенного мастера в зале и направился к выходу. Мой путь лежал в нижний город. Там, в трущобах, среди тех, кого империя предпочла забыть, жили люди, которые станут моей первой линией обороны. Я знал их имена, я знал их судьбы. В прошлой жизни я нашел их слишком поздно, когда они уже были сломлены и умирали от голода. Теперь я приду к ним, когда они еще полны ярости.
Проходя мимо зеркала в вестибюле, я снова замер. Отражение улыбалось мне — холодно, расчетливо. Ржавчина на золотом блюде была всего лишь метафорой, но сталь в моих руках была настоящей. Я понимал, что спасение империи начнется не с указов императора, а с крови тех, кто решится встать на ее защиту в тени.
У меня оставалось шесть дней и двадцать три часа. Время начало свой обратный отсчет, и каждый удар моего сердца теперь звучал как молот, бьющий по наковальне судьбы. Я был бастардом, я был мертвецом, но теперь я стал единственным живым существом в этом огромном склепе, который все еще ошибочно называли величайшим государством мира. Эхо стали уже не просто звучало в моих ушах — оно стало моим дыханием. Колыбель заката качнулась, и я был тем, кто собирался либо остановить ее падение, либо превратить этот закат в ослепительный, карающий рассвет.
Я вышел за ворота дворца, и шум предпраздничного города накрыл меня с головой. Люди смеялись, торговались, строили планы на завтра. Они не знали, что «завтра» для многих из них не наступит. Но я был здесь. И я собирался дать этой империи шанс, которого она не заслуживала, но который был необходим мне, чтобы искупить собственное прошлое. Ржавчина будет счищена, даже если вместе с ней придется срезать саму плоть этого мира.

Глава 2: Память пепла и свинца

Сырость подвалов западной башни пробирала до костей, но именно здесь, среди запаха плесени и старого пергамента, я чувствовал себя в большей безопасности, чем в залитых светом галереях верхнего дворца. Мой личный кабинет, предоставленный мне как бастарду из жалости, больше напоминал склад забытых вещей. Здесь не было золотых инкрустаций или шелковых обоев, только тяжелые дубовые стеллажи, прогибающиеся под весом фолиантов, и массивный стол, заваленный картами, которые в этой реальности еще считались точными. Я запер тяжелую дверь на засов и прислонился к ней спиной, пытаясь унять дрожь в руках. Прошлого больше не существовало, а будущее наступало на пятки с яростью раненого зверя.
Мне нужно было составить инвентаризацию катастрофы. Память — ненадежный союзник, когда она опалена пламенем магического апокалипсиса. Я сел за стол, развернул чистый лист пергамента и обмакнул перо в чернильницу. Чернила были густыми и черными, как та смола, которой враги заливали наши крепостные стены. На мгновение я замер, глядя на белизну бумаги. Что именно пошло не так в первый раз? Если я хотел выжить, мне нужно было препарировать падение империи с хирургической точностью, отделяя случайные неудачи от системного предательства.
Первой в моем списке возникла дата: через три дня. Порт. Корабль «Золотая нимфа». В моей прошлой памяти это судно привезло не только экзотических птиц и специи для императорского стола, но и первого «нулевого пациента». Магическая чума, которую позже назовут Шепотом Пустоты, не убивала мгновенно. Она превращала людей в проводников, в живые антенны, через которые маги-пустотники наводили свои разрушительные заклинания из-за пределов нашего мира. Я записал это крупными буквами: «Нимфа должна сгореть до того, как коснется причала». Это была первая критическая точка. Ошибка в прошлый раз заключалась в милосердии — карантинная служба побоялась портить отношения с торговой гильдией. Теперь у меня не было места для страха перед чиновниками.
Вторая колонка моего импровизированного отчета касалась лиц. Я закрыл глаза, и передо мной поплыли образы тех, кто через неделю наденет траурные одежды, а через две — присягнет на верность захватчикам. Герцог Вальмонт. В этой реальности он — герой войны и правая рука императора. В моей памяти — человек, открывший северные ворота Эйдолона за тридцать сребреников и обещание сохранить его виноградники. Я вывел его имя и рядом нарисовал маленький символ свинцовой печати. Свинец — металл забвения. Вальмонта нельзя было просто убить; его нужно было дискредитировать так, чтобы даже его собственные слуги отвернулись от него. Его предательство не было спонтанным, он готовил почву годами, ослабляя гарнизоны под предлогом экономии средств.
Скрип пера по пергаменту был единственным звуком в тишине кабинета. Я перешел к самому болезненному — к техническому превосходству врага. Почему наши магические щиты, которые считались непроницаемыми, лопнули, как мыльные пузыри, в первую же ночь осады? Ответ лежал не в силе противника, а в нашей собственной самонадеянности. Центральный накопитель «Сердце Эйдолона» питался от системы геомантических линз, расставленных по всему периметру города. Я вспомнил, как после падения города, прячась в канализации, услышал разговор двух инженеров-перебежчиков. Они смеялись над тем, что линзы не чистились десятилетиями, а их фокус был сбит из-за просадки фундамента башен. Мы полагались на магию, которая была мертва еще до начала войны.
Я встал и подошел к окну. Оно было узким, больше похожим на бойницу. Внизу, в сумерках, город начинал зажигать огни. Эйдолон выглядел великолепно, но я видел его как анатомический атлас — с оголенными нервами дорог и пульсирующими венами каналов. Мои знания были моим проклятием. Я знал, что под площадью Согласия проходит заброшенный акведук, по которому диверсанты проведут своих тварей. Я знал, что главный казначей подделывает отчеты о запасах провианта, и на самом деле город протянет в осаде не полгода, а едва ли две недели. Это была «память свинца» — тяжелая, давящая, тянущая на дно.
Старые враги все еще улыбались мне в лицо. Октавий, которого я встретил за завтраком, был лишь верхушкой айсберга. Империя напоминала величественный корабль, пораженный древоточцем. Снаружи — свежая краска и позолота, внутри — труха. Моя задача была не в том, чтобы построить новый корабль, у меня не было на это времени. Я должен был стать той самой ржавчиной, которая разъест планы предателей раньше, чем они успеют нанести удар.
Я вернулся к столу и начал чертить схему связей. Здесь, в тишине подвала, я выстраивал новую хронологию. Чтобы изменить будущее, мне нужно было не только знать факты, но и понимать психологию тех, кто вел нас к гибели. Мой отец-император... его имя я написал последним. Он не был злым человеком, он был просто уставшим. Уставшим от величия, от ответственности, от бесконечного груза короны. Его слабость была главным ресурсом наших врагов. В прошлый раз я пытался воззвать к его чести. Теперь я буду взывать к его страху. Страх — гораздо более надежный двигатель перемен, чем благородство.
Инвентаризация продолжалась. Я записывал имена верных людей, тех, кто погиб в первые часы вторжения, так и не поняв, почему их предали. Капитан гвардии Ренард. Он умрет, защищая пустой склад оружия, потому что кто-то перепутал приказы. Сестра милосердия Изольда, которая первой заметит чуму, но ей закроют рот, чтобы не создавать панику перед ежегодным фестивалем. Эти люди были моими ресурсами. Я должен был переставить их на шахматной доске истории так, чтобы они стали не жертвами, а заградительными отрядами.
Свинец в моей памяти превращался в золото стратегии. Я чувствовал, как внутри меня кристаллизуется план, холодный и беспощадный. Если реальность — это ткань, то я собирался выпороть из нее все гнилые нити, даже если после этого от платья империи останутся лишь лохмотья. Лохмотья лучше, чем саван.
Я закончил писать, когда свеча уже начала оплывать, заливая стол горячим воском. Пергамент был исчерчен мелкими, острыми буквами. Это был не просто план — это был мой приговор старому миру. Я понимал, что став на этот путь, я больше никогда не смогу просто быть Аллертом, праздным бастардом. Я стал хроно-диверсантом, человеком, укравшим у смерти ее главный секрет.
Уборка «воды» из собственного сознания была самым трудным этапом. Никаких надежд на чудо, никаких ожиданий помощи свыше. Только холодный расчет и использование тех крупиц информации, которые я вынес из ада. Я вспомнил запах гари, который преследовал меня все эти годы, и этот запах стал моим компасом. Там, где в прошлый раз была нерешительность, теперь будет сталь. Там, где был шепот, теперь будет крик приказа.
Я сжег исписанный пергамент над пламенем свечи, наблюдая, как буквы превращаются в пепел. Настоящий план должен был храниться только в моей голове. Память пепла — это то, что осталось от моего мира, и я не позволю этому пеплу снова покрыть улицы Эйдолона. Я высыпал серую пыль в ладонь и развеял ее по комнате.
Завтра начнется настоящая игра. Завтра я встречусь с Вальмонтом и улыбнусь ему так же искренне, как он будет улыбаться мне. Но за моей улыбкой будет стоять легион мертвецов, требующих возмездия. Я знал, где зарыты их кости, и я знал, кто держал лопату. Инвентаризация закончилась. Время действия пришло.
Я лег на жесткую кушетку, не раздеваясь. Сон пришел мгновенно, но это не был отдых. Это была тренировка. В своих снах я снова и снова прокручивал моменты падения стен, ища новые лазейки, новые способы укрепить то, что казалось незыблемым. Пепел прошлого и свинец будущего слились в единый сплав, из которого ковался мой новый меч. Империя еще спала, не зная, что ее единственный защитник уже начал свою тайную войну против самой судьбы. И в этой войне не будет пленных, только те, кто успел проснуться, и те, кто навсегда останется в колыбели заката.

Глава 3: Ужин с палачами

Зал Малых Приемов всегда казался мне триумфом человеческого тщеславия над здравым смыслом. Здесь, под сводами, инкрустированными лазуритом и настоящей звездной пылью, воздух был настолько тяжелым от ароматов жасмина и дорогих специй, что едва хватало сил дышать. Огромный стол из черного дерева, отполированный до зеркального блеска, отражал лица присутствующих, превращая их в бледные, искаженные маски. Я шел к своему месту в конце стола, чувствуя, как взгляды приглашенных вонзаются в меня, словно зазубренные наконечники стрел. Для них я все еще был Аллертом — бастардом, досадным недоразумением в родословной, чье присутствие терпели лишь из формального уважения к крови императора. Но для меня каждый из сидящих за этим столом был покойником, чью дату смерти я уже знал.
Напротив меня, вальяжно откинувшись на спинку резного стула, сидел герцог Вальмонт. Его холеные руки с массивными перстнями покоились на скатерти, и он с легкой, почти отеческой улыбкой наблюдал за тем, как слуги разливают вино. В моей памяти эти руки через неделю будут судорожно сжимать рукоять кинжала, направленного в спину моего отца. Рядом с ним расположился кардинал Сарто — человек, чья вера была лишь ширмой для бездонной жадности. Именно он благословит «очистительное пламя» врага, называя гибель миллионов божественным промыслом. Здесь были все: предатели, трусы, недальновидные глупцы и те, кто просто решил, что новая власть предложит условия получше. Я должен был делить с ними хлеб, зная, что этот ужин — лишь прелюдия к кровавой жатве.
Серебряные приборы звякали о тончайший фарфор, создавая призрачный ритм, напоминающий мне стук копыт кавалерии пустотников. Я заставил себя взять нож и отрезать кусок нежной оленины, хотя вкус еды казался мне древесной стружкой.
— Наш юный Аллерт сегодня выглядит так, будто увидел привидение в зеркале, — раздался вкрадчивый голос Вальмонта. — Неужели суровость дворцовых стен начала тяготить вашу свободолюбивую натуру, мой дорогой мальчик?
Я поднял взгляд. Его глаза, холодные и серые, как балтийская сталь, изучали меня с опасным любопытством. Хищник почуял перемену в жертве. В прошлой жизни я бы отшутился, бросил бы какую-нибудь дерзкую фразу о прелестях ночной жизни города, но сейчас каждое слово имело вес золотого слитка на весах судьбы.
— Я просто размышлял о границах, герцог, — ответил я, глядя прямо ему в зрачки. — О том, как легко они стираются, когда за ними перестают следить. И о том, что происходит с теми, кто считает, что стены будут стоять вечно только потому, что они построены из камня.
Сарто тонко улыбнулся, пригубив вино. Его улыбка была похожа на шрам.
— Стены империи держатся не на камне, сын мой, а на вере и незыблемости традиций. Пока мы верны своим клятвам, ни одна тень не посмеет пересечь наш порог.
«Твои клятвы уже проданы», — подумал я, но вслух произнес другое.
— Вера — прекрасный щит, кардинал, но она плохо останавливает арбалетный болт. К тому же, если тень уже внутри дома, стены становятся не защитой, а западней. Вы не замечали, как странно пахнет воздух в последнее время? Сладковатый запах, как от залежалого зерна, которое вот-вот вспыхнет само по себе.
Разговор за столом на мгновение затих. Моя метафора была слишком прозрачной для тех, кто уже начал готовить костры для этой империи. Октавий, сидевший по правую руку от герцога, нервно поправил воротник. Он был слабым звеном в этой цепи, инструментом, который сломается первым. Я видел, как на его лбу выступила мелкая испарина. В этой реальности он еще не знал, что я знаю. Но мой новый тон, моя манера держать спину и эта ледяная уверенность в голосе пугали их больше, чем открытая угроза.
Ужин продолжался, превращаясь в изощренную пытку. Каждое блюдо, подаваемое слугами, казалось мне символом очередной утраченной возможности. Фазаны в меду — это не выплаченное жалование пограничным отрядам. Редкие вина из южных провинций — это отсутствие магических линз в оборонительных башнях. Они проедали будущее этой страны здесь и сейчас, ведя светские беседы о поэзии и новых фасонах плащей, в то время как время неумолимо утекало сквозь их пальцы, подобно песку в разбитых часах.
Я наблюдал за Вальмонтом. Он был виртуозом. Он умудрялся льстить кардиналу, одновременно подмигивая молодой графине и подавая знаки своим шпионам среди прислуги. В его понимании он был архитектором нового порядка, человеком, который выведет империю из стагнации через очистительный хаос. Он не понимал одного: пустотники не заключают союзов. Они просто поглощают всё, до чего могут дотянуться. Герцог считал себя игроком, но на самом деле он был лишь первой костью в домино, которое вот-вот начнет падать.
— Вы заговорили о запахе гари, Аллерт, — Вальмонт снова обратился ко мне, и на этот раз в его голосе не было и тени насмешки. — Скажите, это просто юношеская меланхолия или у вас есть конкретные причины для беспокойства? Возможно, вам стоит поделиться своими страхами с советом?
Это была ловушка. Если я начну рассказывать о видениях или предчувствиях, меня объявят сумасшедшим или, что еще хуже, одержимым, и закроют в самой высокой башне до прихода врага. В прошлый раз я именно так и поступил — я кричал о катастрофе, я умолял отца выслушать меня. Итогом стал домашний арест и позор.
— Страхи? Нет, герцог. У меня нет страхов. У меня есть только наблюдения. Наблюдения за тем, как ржавчина покрывает парадное оружие наших гвардейцев. Как чиновники в казначействе начинают путать свои карманы с государственными. Это не магия, это математика. А математика всегда приводит к результату, нравится он нам или нет.
Я поднял свой бокал, салютуя присутствующим.
— Я пью за ясность зрения. За то, чтобы мы увидели врага раньше, чем он перережет нам горло. И за то, чтобы наше гостеприимство сегодня не стало поводом для нашей казни завтра.
Я осушил бокал до дна и резко встал. Стул с сухим треском отодвинулся по мраморному полу.
— Прошу меня извинить. Вино сегодня слишком отдает металлом. Видимо, кубки плохо вымыли после последнего торжества.
Я уходил, не оборачиваясь, но кожей чувствовал, как их взгляды буравят мою спину. В зале воцарилась тяжелая, липкая тишина, которую не решался нарушить даже звон столового серебра. Я вышел на балкон, ведущий в сад, и жадно глотнул прохладный ночной воздух. Руки все еще дрожали, но теперь это была дрожь предвкушения.
Этот ужин подтвердил мои худшие опасения: они не просто слепы, они активно выкалывают себе глаза, чтобы не видеть надвигающейся бури. Вальмонт уже принял решение. Сарто уже подготовил свои молитвы за упокой империи. У меня не было союзников среди «верхушки». Единственный способ спасти это здание — это снести его часть до того, как огонь охватит всё строение.
Я смотрел на темные силуэты деревьев внизу. Там, в тени, уже прятались мои настоящие палачи — те, кого я завтра начну собирать под свои знамена. Ужин с «официальными» палачами закончился. Начиналась работа с теми, кто готов убивать не за золото, а за право просто дышать в этом городе.
Сзади послышались тихие шаги. Я не оборачивался, зная этот ритм. Это была Лианна, племянница Вальмонта и единственное существо в этом гнезде гадюк, чье сердце еще не превратилось в кусок льда. В той жизни мы погибли вместе, пытаясь защитить библиотеку от пламени. В этой жизни я не мог позволить ей подойти слишком близко. Любовь — это уязвимость, которую я не мог себе позволить в ближайшие семь дней.
— Аллерт, — ее голос был тихим, как шелест травы. — Что с тобой происходит? Ты кажешься... другим. Словно ты ушел куда-то очень далеко и вернулся кем-то чужим. Мой дядя напуган, хотя и пытается скрыть это за шутками.
Я медленно повернулся. В лунном свете она выглядела хрупкой и нереальной, как видение из другого мира.
— Я просто проснулся, Лианна. И увидел, что солнце заходит слишком быстро. Иди внутрь. Там тепло, там вино и музыка. Наслаждайся этим вечером, потому что он — один из последних, когда мы можем позволить себе роскошь не думать о смерти.
Я прошел мимо нее, намеренно не коснувшись ее руки. Каждый мой жест теперь был частью стратегии. Память о ее смерти была тем свинцом, который я должен был выплавить в сталь своей воли. Ужин закончился, и теперь я точно знал: чтобы спасти империю, мне придется уничтожить всё, что эти люди считали ценным. И начать придется с их уверенности в собственной безнаказанности. Завтра «Золотая нимфа» войдет в порт, и я буду там, чтобы встретить ее не с цветами, а с факелом. Эхо стали становилось всё громче, и оно уже не оставляло места для нежных слов или долгих прощаний. Наступала ночь, которая станет началом моего долгого пути сквозь колыбель заката к тому единственному рассвету, который мне еще предстояло отвоевать у самой вечности.

Глава 4: Острые углы этикета

Утренний свет прорезал тяжелые гардины моей опочивальни, словно клинок палача, холодный и беспощадный. Я не спал — я ждал. Каждый удар маятника в углу комнаты отзывался в моем сознании грохотом осадных орудий, которые, как я знал, уже начали свой путь из темных пустошей к границам нашего благословенного края. Этикет империи был похож на застывшую смолу: он сковывал движения, мешал дышать, но именно в его вязкой среде мне предстояло нанести первый удар по невидимым нитям заговора. В мире, где за неверный наклон головы могли лишить титула, а за двусмысленную метафору — жизни, слово становилось опаснее кавалерийского пика.
Я позволил слугам облачить меня в камзол цвета полночной лазури, расшитый серебряными нитями, которые складывались в герб дома бастардов — переломленную стрелу. Ирония судьбы: символ моей неполноценности теперь должен был стать символом моей скрытой силы. Пока мои пальцы привычно проверяли надежность потайного кармана, где лежал флакон с концентрированным антидотом, я репетировал свою партию. Сегодняшний малый совет у императора не был местом для битвы на мечах, но он был идеальной площадкой для битвы на нервах.
Коридоры дворца встретили меня привычным шепотом и шорохом шелка. Каждое «доброе утро, ваша светлость», брошенное мимоходом придворными, ощущалось мною как проверка на прочность. Они искали в моем взгляде прежнюю пустоту, следы вчерашнего хмеля или привычную меланхолию человека, не имеющего права на трон. Но я нес в себе холод семилетней войны, и этот холод, казалось, кристаллизовал воздух вокруг меня. Я шел, глядя сквозь людей, видя не их улыбки, а то, как эти улыбки сползают с их лиц, когда пламя хаоса начинает лизать подолы их роскошных одежд.
Перед входом в Янтарный зал я столкнулся с леди Элоизой, главной фрейлиной императрицы и, по совместительству, лучшим осведомителем герцога Вальмонта. Она была воплощением острого угла этикета: безупречная осанка, веер, порхающий в руках, словно крылья тропической бабочки, и взгляд, способный заморозить кипящую воду.
— Аллерт, мой дорогой, вы сегодня пугающе пунктуальны, — пропела она, приседая в идеальном реверансе, который был призван подчеркнуть её превосходство. — Говорят, вчера вы были весьма... порывисты за ужином. Вальмонт обеспокоен вашим здоровьем.
Я остановился, глядя на её тонкую шею. В будущем, которое я пытался стереть, на этой шее будет красоваться ожерелье из пальцев павших защитников Эйдолона — подарок от её новых хозяев из Пустоты. От этой мысли в желудке шевельнулась холодная ярость, но я заставил себя улыбнуться той самой кривой улыбкой, которую они ожидали.
— Передайте герцогу, Элоиза, что мое здоровье — единственная вещь в этом дворце, которая еще не подверглась коррозии. И скажите ему, что пунктуальность — это вежливость королей, а для бастардов это единственный способ не опоздать к собственному забвению.
Веер замер. Тонкая трещина пробежала по её маске вежливости. Я не дал ей опомниться и вошел в зал, где уже собрались те, кто считал себя вершителями судеб.
Зал пах озоном и старой бумагой. Магические светильники мерцали неровно — еще один признак истощения накопителей, который никто не хотел замечать. В центре, за круглым столом из сапфирового стекла, сидел мой отец, император Эдриан III. Его лицо казалось высеченным из серого гранита, а под глазами залегли тени такой густоты, что казалось, будто сама Тень уже начала поглощать его изнутри.
— Мы обсуждаем поставки зерна в северные провинции, Аллерт, — произнес он, не поднимая головы. — Садись и слушай. Твое мнение здесь не требуется, но твое присутствие необходимо для протокола.
Вальмонт, сидевший по правую руку от императора, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Он был мастером подтекста. Каждое его предложение о «перераспределении ресурсов» звучало как благо для империи, но я видел скрытую схему: он уводил продовольствие из крепостей, которые первыми примут удар, и концентрировал его на складах, которые позже будут сданы врагу без боя.
— Я полагаю, — начал Вальмонт, поглаживая край стола, — что в условиях некоторой... нестабильности на границах, нам стоит ослабить гарнизоны в Каменном Пределе. Это позволит сэкономить средства для укрепления столичных стен. Этикет нашей безопасности требует концентрации сил в сердце империи, а не на её огрубевших конечностях.
Это был идеальный «острый угол». Формально он был прав: столица — приоритет. Но фактически это было приглашение к резне. В прошлый раз совет одобрил это решение за десять минут.
— Острые углы этикета часто скрывают ловушки для тех, кто ходит в темноте, — произнес я, нарушая священную тишину совета.
Император медленно поднял глаза. Кардинал Сарто перекрестился, словно я только что произнес богохульство. Вальмонт лишь приподнял бровь, демонстрируя бесконечное терпение.
— Аллерт, мы заняты делом, — устало сказал отец. — Твои метафоры здесь неуместны.
— Мои метафоры неуместны только в том случае, если мы сидим на пиру, а не на военном совете, — я встал, чувствуя, как взгляды присутствующих превращаются в ледяные иглы. — Вы говорите об экономии, герцог? Давайте поговорим о математике предательства. Ослабление Каменного Предела не сэкономит золото. Оно превратит это золото в пепел, когда враг пройдет сквозь открытые ворота и сожжет те самые поля, урожай с которых вы так заботливо пытаетесь перераспределить. Этикет требует, чтобы мы защищали границы, а не подставляли шею под топор, называя это стратегическим маневром.
Вальмонт рассмеялся — тихо, сухо, как шелест опавших листьев.
— Наш бастард вообразил себя стратегом? Какая трогательная перемена ролей. Скажите, Аллерт, откуда в вас эта внезапная страсть к фортификации? Уж не в объятиях ли портовых девок вы услышали эти «мудрые» мысли?
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но не от стыда, а от концентрации силы. Я подошел к столу и уперся руками в его холодную поверхность, глядя прямо в глаза Вальмонту.
— Я услышал их в тишине ваших недомолвок, герцог. И в том, как вы избегаете смотреть на карту северных перевалов. Этикет велит мне молчать, но долг крови велит мне кричать. Если сегодня мы отдадим приказ об отводе войск, через неделю мы будем обсуждать условия капитуляции под аккомпанемент горящих крыш Эйдолона.
В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит магическое пламя в лампах. Император Эдриан смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. В его взгляде промелькнула искра — не согласия, но сомнения. А сомнение — это уже победа в мире, где царит слепая уверенность.
— Довольно, — голос отца был тихим, но в нем прозвучал старый гром. — Аллерт, ты забываешься. Твои слова граничат с изменой.
— Измена — это молчание, когда видишь пропасть перед ногами правителя, — ответил я, выпрямляясь. — Я ухожу, потому что этикет не позволяет мне присутствовать при самоубийстве моей страны. Но помните: когда сталь начнет звенеть не в учебных залах, а в ваших спальнях, не говорите, что эхо не предупреждало вас.
Я развернулся и вышел, не дожидаясь формального разрешения. Это был огромный риск. Я только что поставил на кон свою жизнь, открыто бросив вызов самому могущественному человеку в империи после отца. Но мне нужно было встряхнуть это болото. Мне нужно было, чтобы Вальмонт начал нервничать, чтобы он начал совершать ошибки, пытаясь устранить «внезапно прозревшего» бастарда.
Выйдя из зала, я почувствовал, как пот течет по спине. Воздух в коридоре казался невероятно свежим. Я знал, что теперь за каждым моим шагом будут следить не просто из любопытства, а с целью уничтожения. Но именно этого я и добивался. Острые углы этикета были срезаны, обнажив сырое мясо реальности.
Я направился в библиотеку, зная, что Вальмонт скоро пришлет своих ищеек. Мне нужно было создать видимость того, что я ищу доказательства, копаюсь в старых документах, чтобы отвлечь их от моих настоящих действий в нижнем городе. Каждый мой шаг теперь был танцем на лезвии бритвы. Этикет требовал изящества, но ситуация требовала жестокости.
Проходя мимо зеркальной галереи, я мельком увидел свое отражение. На фоне золоченой лепнины и хрусталя я выглядел как чужеродный элемент — темное пятно на ярком гобелене. И это было правильно. Чтобы спасти мир от заката, нужно самому стать частью ночи.
Я знал, что мой выпад на совете вызовет цепную реакцию. Завтра Вальмонт попытается изолировать меня или скомпрометировать. Он будет действовать тонко, используя те самые острые углы этикета, о которых мы говорили. Но он не учитывал одного: я уже прожил этот сценарий. Я знал все его ходы наперед. Его «неожиданные» маневры были для меня прочитанной книгой с вырванным финалом.
Сидя в тишине библиотеки среди запаха пыли и вечности, я осознал: первая трещина в их монолитной уверенности появилась. Теперь нужно было бить по ней, пока она не превратилась в разлом. Эхо стали в моей душе становилось всё громче, заглушая музыку дворцовых фонтанов и фальшивый смех придворных. Игра в вежливость закончилась. Начиналась игра на выживание, где единственным правилом было отсутствие правил, а единственным этикетом — острая сталь, приставленная к горлу предательства.
Я взял с полки древний трактат по хрономантии, даже не глядя на название. Это была лишь ширма. Мои мысли были далеко — там, где в порту уже бросали швартовы матросы «Золотой нимфы». Время этикета истекло. Пришло время пепла. И если для спасения империи мне нужно было стать самым невоспитанным человеком в истории, я готов был сжечь все учебники хорошего тона в костре этой войны.
Углы были слишком острыми, и я решил их просто сломать. Один за другим. Пока империя не станет достаточно гибкой, чтобы увернуться от удара судьбы, или пока я не погибну под обломками собственного безрассудства. Но даже в смерти я буду знать, что не промолчал в тот миг, когда тишина была равносильна казни.