Эхо страниц

Колосок

В разливах золота купалось лето,
Шептали рожью мирные поля.
В лучах медовых, лаской обогрета,
Дышала жизнью вольная земля.
Стучали косы, пели звонко птицы,
И в закромах хранился божий дар.
Здесь каждый знал: пока зерно струится,
Не страшен голод и судьбы удар.

Но тень легла на выжженные тропы —
Пришел Чужак, чеканя твердый шаг.
Принес законы, кованые стропы,
И страх закрался в каждый павлов шаг.
Смирились люди, спины пригибая,
Пред тем, кто силу превратил в закон.
И тишина, тяжелая, немая,
Сменила песен деревенских звон.

Однажды он, объезжая владенья,
Увидел ту, что не боялась дня.
Она стояла — дивное виденье,
В колосьях спелых, голову склоня.
Глаза — как омут карего гранита,
А в волосах — прощальный свет зари,
В них медь заката с золотом разлита,
И дикий пламень теплится внутри.
Он наблюдал, плененный этой статью,
Почувствовав, как лед в груди заныл.
Она ж кивком, пропитанным проклятьем,
Встречала взгляд его, лишая сил.

И вызвал он её в свои покои:
«Будь мне женой, — сказал, — дели мой трон».
Но встретил не смирение немое,
А дерзкий смех, что был как сталь остер.
Она смеялась, глядя в лик тирана,
С иронией, не пряча жгучих слов.
«Твоя любовь — широкая поляна,
Где вместо трав — лишь тяжесть кандалов!»
Вскипела злость: «Ты выйдешь, дорогая!
Я научу тебя меня любить!»

Она в ответ, презреньем обжигая,
Продолжила свой смех в лицо ему лить.
Тогда вскричал он, бледный от обиды:
«Сжечь все поля! Оставить только прах!
Пусть селяне увидят виды,
Как гибнет жизнь у них же на глазах!
Но ты, гордячка, всё равно моею
Станешь навек в руинах и крови!»
И небо стало сажи тяжелее,
И вспыхнул край от «пламенной любви».

Она рванулась в огненное море,
Хотела в пламени найти свой упокой.
Но он сковал её, лишая горя,
Железной, властной, грубою рукой.
«Смотри, — шептал, — как гибнет их надежда,
Как твой народ лишается зерна.
Твое упрямство — это их одежда,
И в этом пепле лишь твоя вина!»

А люди те, что хлеба ждали с поля,
Глядя на черный, выжженный простор,
Свою беду, свою нужду и долю
Вложили в злой, карающий укор.
«Чего ты не молчала? — в спину ей кричали, —
Из-за тебя сгорел наш край родной!»
И ненависть сменила их печали
К той, что не стала вовремя женой.

В гранитных стенах, где не слышно ветра,
Она томилась, словно в кандалах.
Мелькали дни, считая миллиметры
Её души, рассыпанной во прах.
Он приходил — то ласковый, то дикий,
С букетом роз, завядших на корню.
И в каждом жесте, в каждом тихом крике
Мешал мольбу и верность палачу.

«Мой колосок, — шептал он, гладя косы,
Что цветом заката жгли его ладонь, —
Забудь поля, забудь свои вопросы,
В моих глазах теперь твой дом и трон».
Он подносил шелка и ожерелья,
Но тут же бил, коль виделась печаль.
Его любовь — как горькое похмелье,
Его забота — ледяная сталь.
Он заставлял её смотреть в те окна,
Где пепелище черною каймой
Напоминало: жизнь твоя измокла,
Ты виновата в доле их земной.
«Смотри, — твердил он, — как они страдают,
Но стоит лишь тебе меня обнять,
И я велю — пусть снова расцветают
Поля, что я заставил выжигать».

Манипулировал, играл на чувстве долга,
Ломал её, как колос на ветру.
Но взгляд карий оставался колким,
Сгорая в одиночестве к утру.
Она не пела, не просила хлеба,
Лишь тенью стлалась по пустым залам.
Ей снилось только золотое небо
И запах ржи, не преданный кострам.

И вот однажды, в час, когда зарница
Окрасила закатом серый свод,
Она решила — хватит быть синицей,
Что в клетке песен больше не поет.
Не нужно пашен, выкупленных стоном,
Не нужно жизни, ставшей вечным злом.
Она рванулась к каменным балконам,
Оставив мир с его тяжелым сном.
Один прыжок — как взмах крыла лебяжий,
И тело — лепестком на острый край.
Последний выдох, тихий и бесстрашный,
Унес её в далекий, светлый край,
Где нет тиранов, нет сожженных пашен,
Где колос дышит негой и теплом,
Где облик смерти вовсе и не страшен,
Когда вся жизнь казалась лишь узлом.

Он подбежал. Схватил за плечи хладно,
Кричал: «Мой Колосок! Открой глаза!»
И в первый раз, так странно и нескладно,
Из глаз его скатилась... не слеза.
То был испуг пред пустотой немою,
Пред тем, что власть не властна над душой.
Он чувствовал: теперь она стеною
Отгородилась вечной тишиной.

Что это было? Тень любви запоздалой?
Иль горечь игрока, что проиграл?
В груди тирана что-то задрожало,
И рухнул в бездну призрачный оскал.
Он звал её, но лишь колосья в поле,
Что начали сквозь пепел прорастать,
Шептали вольно о небесной доле
Той, что нельзя заставить и забрать.