Эхо твоих шагов

Глава 1

Я увидела его сразу и в груди будто что-то оборвалось. Знаете, это то чувство, когда из легких внезапно вышибает весь воздух. Сосед. Моя детская влюблённость. Он всегда был старше, недосягаемее. У него была своя жизнь, девушка, а я… я была просто девчонкой из третьего подъезда, которая провожала его взглядом.

— Ну всё, Лёх, удачи! На днях заскочу, — бросает ему приятель и уходит.

Тот Лёша, которого я помнила — крепкий, высокий, спортсмен, — просто кивает в ответ. Но сейчас передо мной другой человек. Лицо серое, высушенное какой-то внутренней усталостью. От прежнего Алексея не осталось почти ничего... Он сидит в инвалидном кресле.

В голове звучит только одна мысль, перекрывающая весь этот ужас от увиденного: «Вернулся. Живой». Это единственное, что сейчас имело значение. Чтобы вы понимали: мы никогда не были друзьями, слишком большая разница в возрасте. Вежливое «здравствуйте» с моей стороны и его короткое «привет» при встрече — вот и весь наш лимит общения. Когда мне было пятнадцать, ему уже исполнилось двадцать лет. Он отслужил, пошёл работать, строил планы на жизнь со своей невестой, а потом его снова призвали.

Лёша толкает колеса, медленно приближаясь к подъезду. Достает ключи, пытается попасть магнитом в считыватель домофона. Его руки кажутся тоньше, чем я помнила. Я спохватываюсь и в несколько шагов преодолеваю расстояние между нами. Он не замечает меня, пока я не забираю у него инициативу, схватившись за ручку двери.

— Подержу, — негромко говорю я.

Он вскидывает голову. Секунда — и в его глазах вспыхивает узнавание, смешанное с искренним удивлением.

— Мелкая? Динара?

Я просто киваю. Слов нет. Вижу, как его взгляд падает на мои побелевшие пальцы, перетянутые ручками от тяжелых пакетов и я замечаю, как он начинает злится. Злится на свою беспомощность, на то, что не может подхватить эту ношу, как сделал бы раньше. Но я не прошу помощи и не жалею его вслух. Просто распахиваю дверь.

Неделю назад в подъезде установили новенький пандус. Только сейчас до меня доходит, для кого его сделали. Лёша ловко заезжает внутрь и катится к лифту. Мы стоим в замкнутом пространстве, ожидая его приближения и тишина между нами кажется почти осязаемой. Мысли мечутся, но ни одна не кажется подходящей, чтобы начать разговор. О чем спрашивают людей, которые вернулись с войны "такими"?

— Как родители? — он заговаривает первым, не поднимая глаз.

— Переехали на дачу. Насовсем. Квартиру оставили мне.

— Учишься?

— Работаю. В детском саду, воспитателем.

Он понимающе кивает.

— А я вот… — Лёша неопределенно обводит руками свое кресло, будто извиняясь за то, что я и так вижу.

— Шансы на восстановление… они есть? — голос мой звучит тише, чем хотелось бы.

Он просто качает головой, давая понять, что без шансов.

Внутри все сжимается. Тяжело смотреть на молодого парня и осознавать, что его мир теперь ограничен высотой этих колес. Мы заходим в лифт. Я привычно жму «восемь» — мы соседи по лестничной клетке. Когда двери разъезжаются, выхожу первой, придерживая створку, он выезжает следом.

У каждой двери — своя возня с ключами. В какой-то момент мы одновременно оборачиваемся. Наши взгляды встречаются. Он улыбается — не весело, а как-то обреченно, одними уголками губ. А я в этот момент понимаю, что всё для себя решила. Я его не оставлю.

Дура? Наверное. Со стороны это выглядит именно так. Но в его глазах, за этой бесконечной усталостью, я увидела то, что не дает мне просто зайти к себе и закрыть дверь: он не справляется. Не физически — морально. И мне за него по-настоящему становится страшно.

Захожу в свою квартиру и прислоняюсь спиной к прохладной поверхности двери. Затылок приятно холодит. Просто дыши. Иду на кухню, сгружаю пакеты на стол. Решение приходит само собой.

Достаю мясо, муку. Начинаю готовить азу, лепить эчпочмаки, заводить тесто на чак-чак. Когда на кухне становится жарко от духовки, а на часах уже семь вечера, я на мгновение замираю.

Если бы родители узнали, что я собираюсь пойти к мужчине в такой час, да еще без приглашения… Я татарка, воспитание в нашей семье строгое. А Лёша — русский. Пойти против воли семьи, даже ради простой помощи человеку в беде — это огромный риск. Для них я в один миг стану «маржа», потеряю уважение. Но, глядя на тарелки с домашней едой, я понимаю: мой страх за него сильнее, чем страх перед их осуждением.

Я постучала. Сначала едва слышно, робко коснувшись костяшками дерева. В руках у меня был поднос, накрытый полотенцем: всего понемногу, в один раз всё не унесешь. Я понятия не имела, есть ли у него в холодильнике хоть какая-то еда и очень надеялась, что мои старания не окажутся напрасными.

Тишина. Никто не открывал. Я подождала минуту, чувствуя, как становится тяжело и как внутри нарастает желание сбежать обратно к себе. Но всё же постучала снова — уже увереннее, громче. Через пару минут за дверью послышался шорох, замок щелкнул и створка медленно поползла внутрь. Сначала я увидела лишь пустой проем и только когда он отъехал назад, показался Лёша.

— Динара? — он вопросительно приподнял бровь, взглядом требуя объяснений.

Если бы я сама понимала, зачем пришла. Я никогда не умела проявлять свои эмоции. Сдержанная, привыкшая во всем слушаться старших — такая прямолинейность была мне в новинку. С детьми в саду всё гораздо проще: они не требуют от тебя сложных слов, они просто чувствуют твое отношение и отвечают искренностью. С ними ты ощущаешь себя значимой. И я вдруг подумала: а почему с мужчинами должно быть иначе? Говорят же, что в глубине души они те же дети, только ноша у них тяжелее.

— Я принесла тебе поесть, — произнесла я, глядя ему за спину.

Было безумно неловко. Хотелось опустить глаза, как нашкодившему котёнку. Я не улыбалась — просто не могла. Мне было до колик в животе неуютно под его тяжелым, изучающим взглядом. Пауза затянулась, и я уже готова была извиниться и сбежать к себе, но он вдруг тряхнул головой, будто сбрасывая оцепенение.

Глава 2

Мы расположились в зале, как и планировали. Здесь было по-настоящему уютно: мягкий свет, простенькие обои, а перед диваном — низкий столик, который теперь едва вмещал принесенные мной угощения. По телевизору шел какой-то старый романтичный фильм, его ненавязчивый шум хоть немного разбавлял неловкую тишину между нами.
Я наблюдала за тем, как Алексей ест. Сначала он заметно смущался, подхватывая еду осторожно, словно сомневаясь, имеет ли на это право. Но после первой же ложки азу вприкуску с эчпочмаком он заметно расслабился. Было видно, как домашний вкус еды вытесняет из него всю неуверенность и скованность. Лёшка начал уплетать за обе щеки, позабыв о моём присутствии. На него было приятно смотреть.
— Очень вкусно, — пробормотал он, не отрываясь от еды. — Как будто в детство вернулся.
— Я рада.
В этот момент мне стало так легко, как не было очень давно. Казалось, лед между нами тронулся и мы снова просто соседи. Нет войны, боли и этих чертовых колес. Но всё изменилось в одну секунду, стоило ему отложить вилку. Он блаженно зажмурился на мгновение, впитывая послевкусие, а когда открыл глаза, в них уже не было прежней мягкости. Он собирался с мыслями, подбирал слова, а потом, видимо, решил не деликатничать и выпалил на одном дыхании:
— Так всё же… почему ты пришла? Ты из жалости, Динар? — его голос стал сухим и колючим. — Ты не думай, у меня всё нормально. Продукты привозят, да я и сам в магазин сгонять могу. Парни из подразделения навещают, не забывают. Мне не нужна сиделка, понимаешь?
Мне хотелось закрыть уши, чтобы не слышать этих горьких оправданий. Он защищался, выстраивал стену из своей «нормальности», которой на самом деле не было. Эта стена была такой высокой, что я испугалась — если не разрушу её сейчас, то потеряю его навсегда. И я, не желая больше юлить, выложила всё как есть:
— Ты мне нравишься, Лёш. Я думаю… я думаю, что люблю тебя. Всегда любила.
Стоило видеть его лицо. Ошарашенное, оно буквально изменилось в цвете — от бледного до багрового. Я видела, как он до белизны сжал кулаки, мне даже показалось, что я услышала, как заскрежетали его зубы от ярости или боли.
— Уходи, — процедил он сквозь зубы. — Вон пошла! — он сорвался на хриплый крик.
От неожиданности я подскочила с дивана, задев коленкой столик. Тарелка с остатками чак-чака с грохотом полетела на пол. Увидев, что натворила, я в ужасе упала на колени, пыталась собрать сладости, лепеча какие-то глупые извинения: «Я сейчас, я всё уберу…» Но, наткнувшись на его разъяренный, почти безумный взгляд, я отпрянула. В этом взгляде была такая бездонная пропасть, что мне стало по-настоящему страшно.
— Уходи! — повторил он и в этом слове было столько неприятия, что я просто попятилась к выходу.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни звука. Первая слеза скатилась по щеке еще до того, как я успела отвернуться. Он видел это. Видел, как дрожат мои плечи, но не сказал ни слова.
Дура. Какая же ты дура, Динара. Ну куда ты полезла со своим признанием? Если бы сейчас меня видели отец с матерью… Этот позор было бы не смыть.
Не помня себя, я добралась до своей квартиры. Сознание работало на автопилоте: зайти, закрыться на все замки. Я рухнула на кровать, мечтая только об одном — провалиться в забытье, лишь бы не чувствовать этой жгучей, выкручивающей ребра боли. Оказалось, любить — не больно. Больно быть отвергнутой. Да еще так — наотмашь, с корнем.
Это уже утром, в холодном свете субботы, я начну анализировать каждое слово. Пойму, что мой поспешный ответ ударил по его и без того израненному самолюбию. Молодой мужчина, в один миг лишившийся привычной жизни, силы, опоры… а я к нему со своей первой любовью, которая сейчас кажется ему либо издевкой, либо высшей степенью жалости. Его нужно было подготовить, а я выплеснула всё сразу.
Весь день я просидела в четырех стенах, боясь даже шороха за дверью. Старалась не прислушиваться к тому, что происходит в его квартире, хотя каждый звук отдавался в висках. К девяти вечера, когда я уже решила лечь, тишину подъезда разорвали странные, глухие удары. Ритмичные, тяжелые, с пугающими паузами.
Сначала я не поняла, что это. Но когда долетел голос Алексея — хриплый, явно нетрезвый — сердце пропустило удар.
— Динара… открывай!
Удары повторялись. Это был звук металла о дерево. Он отъезжал на коляске и с разгона врезался в мою дверь. Снова и снова. Я едва не взвыла от этой картины, вставшей перед глазами. Мне было больно не за испорченную дверь и не за свой покой — за него. За то, до какого края он дошел.
Я подошла к двери. Хотела крикнуть, чтобы он уходил, пока соседи не вызвали полицию, но голос подвел. Щелкнул замок. Дверь открылась и мы столкнулись взглядами — глаза в глаза. В его зрачках металось что-то темное, отчаянное. Я отступила вглубь прихожей, безмолвно пропуская его внутрь.
Он въехал, больше не глядя на меня. Я в тени коридора опустилась на диван, а он затормозил кресло совсем рядом. От него отчётливо шёл запах крепкого алкоголя и сигарет.
— Спрошу еще раз… Зачем? — выдохнул он. Голос его звучал глухо, совсем обреченно. — Зачем тебе это дерьмо, Динар? Посмотри на меня. Ты молодая, красивая. Тебе жить надо, детей растить… А ты что? В спасатели записалась? В святые?
Он задавал эти вопросы, а у меня душа болела за него. Я знала, что сейчас от моего ответа зависит всё. Если я дрогну, если он почувствует хоть каплю фальши или жалости к себе — он уйдёт навсегда.
— Люблю, — я произнесла это слово едва слышно, но оно прозвучало весомее любого крика. В этот раз я не оправдывалась. Я просто констатировала факт, как погоду за окном.
Лёша шумно, со свистом выдохнул воздух, словно из него выпустили пар. Я непроизвольно сжалась, плечи опустились, а голова втянулась. Я превратилась в сухую, испуганную старуху, ожидающую нового удара — очередного окрика, гнева или горькой насмешки. Я зажмурилась, готовясь к самому худшему.
Но в комнате воцарилась тишина. А потом, через бесконечно долгую минуту, я услышала его голос — совсем другой. В нем больше не было ярости. Только бесконечная, выматывающая усталость и какая-то детская просьба.
— Иди ко мне, Динар. Пожалуйста.