Эхо в струне

Начало

Грязь под ногами хлюпала так, будто сам город пытался всосать обратно своих «глухих». Дэн привык не замечать этого звука, как не замечал вечно текущую трубу над головой или сбитые пальцы о бетонные ступени. Его музыка была другой. Она жила в кончиках пальцев - там, где он чувствовал малейшую вибрацию чужой струны. Сейчас, стоя в лифте «Резонанс-башни», он ненавидел эту музыку больше всего. Потому что здесь, на пятьдесят третьем этаже, струны пели не о боли, а о сытой праздности. А он, единственный глухой в этом хоре, должен был настраивать фальшивки.

***

Лифт открылся в коридор, устланный ковром такой толщины, что шаги тонули в нём, как в болотной тине. Дэн ненавидел это чувство - будто идёшь по чему-то мёртвому. Квартира пятьдесят третья, хозяйка - некая госпожа Ли, постоянная клиентка, вечно недовольная качеством эмоций.
Дверь открыла служанка с пустыми глазами и погасшим виском. Без струны. Таких здесь называли «мебелью».
— Проходите, мастер. Она в гостиной.
Дэн вошёл. И сразу услышал фальшь.
Струна женщины, сидевшей в кресле у панорамного окна, визжала. Для обычного человека это был бы просто ровный голубой свет, но Дэн слышал иначе - его пальцы, ещё с порога, начали мелко подрагивать, ловя диссонанс. Эта струна работала на износ, пытаясь выдать радость там, где внутри у хозяйки зияла чёрная дыра.
— Опять опаздываете, - капризно бросила женщина, не оборачиваясь. — Моя струна барахлит. Я заказала эмоцию «восторг» к приходу гостей, а чувствую только раздражение. Это брак! Я буду жаловаться!
Дэн молча достал отвёртку и сканер. Он не любил разговаривать с ними. Они думали, что струна - это как наушники: включил и кайфуешь. Они не понимали, что это оголённый нерв, впущенный прямо в мозг.
Он подошёл к женщине и коснулся пальцами её виска. Холодный металл, горячая кожа. Закрыл глаза. И нырнул.
Так всегда бывало, когда он настраивал особо сложные случаи. На секунду он сам становился струной. Он чувствовал ток микротоков, сбои в синапсах, и сквозь это - саму женщину. Её одиночество. Её страх перед старостью. Её злость на мужа, который давно не ночует дома. Струна пыталась заглушить это всё дешёвым «восторгом», но правда всегда прорывалась наружу визгом.
— Сейчас уберу этот шум, - тихо сказал Дэн, скорее себе, чем ей.
Через три минуты струна пела ровно. Женщина вздохнула с облегчением, встала и, даже не взглянув на Дэна, бросила на столик кредитную карту.
— Спасибо, свободны.
Дэн взял карту, сунул инструменты в рюкзак. Выходя в коридор, он чувствовал себя вымазанным в чужой грязи. Он ненавидел их за то, что они платят ему за то, чтобы он делал их фальшивую жизнь чуть более выносимой.
Он уже почти дошел до лифта, когда услышал шаги. Быстрые, нервные, не в такт.
— Постойте!
Он обернулся.
В коридор, запыхавшись, выбежала девушка. Не та, что сидела в кресле. Другая. Молодая, в длинном сером пальто, слишком лёгком для этой промозглой погоды. Волосы растрепаны, а глаза... глаза смотрели на него так, будто он был не грязным настройщиком, а спасательным кругом.
— Вы же настройщик? - спросила она, и голос её дрогнул. — Вы Дэн? Мне сказали, вы лучший.
— Бывший лучший, - буркнул Дэн, пытаясь обойти её. — Лифт ждёт.
— Подождите!
Она схватила его за руку. Пальцы у неё были ледяные. И тут Дэн заметил то, от чего внутри что-то ёкнуло.
На её виске горела струна. Ровным, глубоким, тёплым светом. Такие струны он видел редко - «люкс», полный доступ, эмоции на приём и передачу. Она работала идеально. Но глаза девушки были полны такой боли, будто струны не было вовсе.
— Моя струна в порядке, - сказала она, словно прочитав его мысли. — Дело не в ней.
— Тогда в чём?
Она оглянулась по сторонам, будто боялась, что их подслушают стены. Потом сунула руку в карман пальто и вытащила мятый клочок бумаги, исписанный адресом.
— Придите сюда сегодня вечером. Пожалуйста. Не как мастер. Как человек, у которого ещё осталось сердце.
Дэн посмотрел на бумажку. Район хосписов. Дорогой сектор, почти за городом.
— Я не хожу по вызовам после шести, - сухо сказал он, пытаясь вернуть ей бумажку.
Но она уже отступила на шаг. Прядь волос упала ей на лицо, и Дэн увидел, как по щеке, огибая эту прядь, медленно ползёт слеза. Самая настоящая. Без струны. Живая.
— Там мой папа, - выдохнула она. — Он умирает. И его струна... она сломалась. Она кричит. Мы все это слышим. Я не могу... я не хочу больше чувствовать, как он уходит.
Лифт открылся. Дэн мог уйти. Должен был уйти.
Но слеза на её щеке всё ещё блестела в холодном свете ламп.

Хоспис

Вечер накрыл город сырой, промозглой мглой. Дэн стоял у ворот хосписа «Тихая гавань» и ругал себя последними словами.
Зачем он пришёл?
Бумажка с адресом всё ещё лежала в кармане куртки, нагретая теплом тела. Он комкал её десятки раз за день, выбрасывал в мыслях, но каждый раз пальцы сами лезли в карман проверить - не исчезла ли? Не приснилась ли?
Не приснилась.
— Ты идиот, - сказал себе Дэн и нажал кнопку домофона.
Территория хосписа встретила его стерильной тишиной. Здесь не было слышно городского шума - специальная звукоизоляция, чтобы умирающим не мешали звуки жизни. Дорожки посыпаны белым гравием, кусты подстрижены так ровно, что казались пластиковыми. Всё здесь было ненастоящим. Даже воздух пах не жизнью, а дезинфекцией и вялыми цветами.
Девушка ждала его у входа в главный корпус. В сером пальто, с растрепанными волосами, она куталась в плечи, хотя внутри было тепло.
— Вы пришли, - выдохнула она с таким облегчением, будто Дэн вытащил её из ледяной воды. — Спасибо. Я уже не надеялась.
— Я тоже не надеялся, - буркнул Дэн. - Зовите меня просто Дэн. Без «вы».
— Линда, - кивнула она. - Пойдёмте... пойдём.
Они вошли внутрь.
Холл хосписа напоминал дорогой отель: мягкий свет, кожаные кресла, журчащий фонтанчик в углу. На ресепшене сидела девушка в идеально белой форме и с идеально ровной струной на виске - светилась теплым, успокаивающим оранжевым. Эмпат-администратор, настроенная на то, чтобы встречать посетителей волной доброжелательности.
Дэн почувствовал, как у него свело скулы. Фальшивое добро. Фальшивый уют. Фальшивая жизнь на пороге настоящей смерти.
— Сюда, - Линда свернула в боковой коридор.
Чем дальше они уходили от холла, тем тише становилось. И тем тяжелее. Воздух здесь будто сгустился, давил на барабанные перепонки. Дэн поймал себя на том, что дышит мельче и чаще, хотя не делал ничего физически тяжёлого.
— Чувствуете? - тихо спросила Линда, не оборачиваясь.
Дэн кивнул. Он не знал, можно ли это назвать «чувствовать». Скорее, его пальцы - его проклятые чуткие пальцы - начали вибрировать. Мелко, навязчиво, как струна, по которой бьют молоточком. Он убрал руки в карманы, сжал в кулаки, но вибрация не проходила. Она поднималась выше, к запястьям, к локтям.
— Это он, - сказала Линда, останавливаясь у двери с номером «314». — Папа.
Она обернулась, и Дэн увидел её лицо в полумраке коридора. Под глазами залегли тени, губы искусаны в кровь. Линда выглядела так, будто не спала неделю. Или будто её выворачивали наизнанку каждую ночь.
— Его струна сломалась три дня назад, - заговорила она быстро, словно боялась, что Дэн сейчас развернётся и уйдёт. — Обычный сбой, нам сказали. Приедет мастер через неделю. Но она не просто сломалась. Она... она орёт. Понимаете? Он лежит там, внутри, почти без сознания, а его струна транслирует всем вокруг его предсмертную агонию. Каждую минуту. Каждую секунду.
— Почему не отключите? - спросил Дэн хрипло. Горло пересохло, хотя в коридоре было прохладно.
— Нельзя. По закону, струны элиты имеют неприкосновенность. Даже в хосписе. Даже... даже когда человек уже всё равно что мёртв. - Линда сглотнула. — Я пробовала. Приходили специалисты. Сказали, что если отключать принудительно, он умрёт сразу. От болевого шока. А пока струна орёт - он жив. Формально.
Дэн медленно выдохнул. Он знал этот закон. Его придумали, чтобы элита не боялась, что их «выключат» раньше времени, как ненужный прибор. Но никто не подумал о тех, кто будет рядом слушать этот крик.
— Можно войти? - спросил Дэн.
Линда кивнула и приложила ладонь к замку. Дверь бесшумно открылась.

***

Палата была полупустой. Кровать у стены, капельница, пара кресел для посетителей и огромное окно во всю стену, за которым чернело ночное небо. Ни одного цветка. Ни одной открытки. Только стерильность и холод.
И звук.
Дэн вошёл внутрь - и его повело.
Вибрация в пальцах превратилась в ударную волну. Она прошла сквозь кисти, взорвалась в локтях, плечах, ударила в позвоночник и застыла где-то в затылке ледяным спазмом. Дэн никогда не носил струну, но сейчас ему казалось, что её вкручивают ему прямо в череп насильно, грубой отвёрткой.
— Господи... - выдохнул он, хватаясь за косяк.
Линда подхватила его под руку.
— Я забыла предупредить. На входе ставят блокираторы, но они не помогают. Это чувствуют все. Даже «глухие». Даже мебель.
Дэн с трудом поднял голову и посмотрел на кровать.
Там лежал старик.
Сухой, сморщенный, похожий на скомканный лист бумаги. Кожа серая, глаза закрыты, губы плотно сжаты. Из носа тянулись трубки, на запястье - датчик пульса. Он не шевелился. Он почти не дышал.
Но струна на его виске...
Она горела.
Не ровным светом, как у здоровых. Она пульсировала. Дико, хаотично, выплёскивая во все стороны волны багрового и чёрного. Дэн смотрел на неё и слышал. Слышал кожей, костями, зубами - этот крик.
Это не был звук в привычном понимании. Это была чистая, концентрированная боль, переведённая в электромагнитный импульс. Она била по нервным окончаниям, выжигала эмоциональные рецепторы, заставляла сжиматься внутренности в тугой узел.
Страх.
Агония.
Отчаяние.
И где-то глубоко внутри - мольба. Тихая, почти неслышная сквозь этот вой: хватит, пожалуйста, хватит, отпустите...
Дэн отшатнулся, зажимая уши ладонями. Бесполезно. Это был не звук.
— Каждую ночь, - прошептала Линда рядом. — Я сижу здесь каждую ночь. Слушаю, как он кричит. И не могу уйти. Потому что если я уйду, кто его услышит? Кто останется с ним в этой... в этой мясорубке?
Она замолчала, но Дэн чувствовал - сквозь вибрацию, сквозь крик старика - её собственную боль. Она стояла рядом, в двух шагах, и её струна работала на полную мощность. Линда принимала в себя весь этот ужас, каждую секунду, без защиты, без фильтров.
— Почему ты не отключаешь приём? - спросил Дэн, не оборачиваясь. — У тебя же «люкс». Ты можешь заблокировать любой сигнал.
— Могу, - тихо ответила Линда. — Но тогда он останется совсем один. А я не могу... я не могу оставить папу одного. Понимаешь?
Дэн обернулся.
Она стояла, вжавшись спиной в стену, и смотрела на отца. Слёзы текли по её щекам непрерывно, но она не всхлипывала. Она давно разучилась плакать со звуком.
— Ты убьёшь себя, - сказал Дэн. — Если будешь так дальше. Твоя струна не выдержит.
— Знаю, - кивнула Линда. — Поэтому я тебя позвала.
Она отлепилась от стены, подошла к Дэну вплотную и посмотрела ему прямо в глаза. Вблизи он увидел, что её зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Перегруз. Критическая перегрузка нервной системы.
— Я не прошу тебя чинить её, Дэн, - сказала Линда шёпотом. — Я прошу тебя сломать её. Выключить. Навсегда. Чтобы он замолчал. Чтобы я могла просто посидеть рядом и подержать его за руку, пока он не уйдёт. По-человечески.
Дэн молчал. Крик старика пульсировал в затылке, выбивал из ритма дыхание.
— Это убийство, - сказал он наконец.
— Это милосердие, - ответила Линда. — Ты же видишь. Он не живёт. Он мучается. И мучает всех вокруг. Разве для этого придумали струны? Чтобы люди не чувствовали одиночество? Или чтобы они не могли умереть достойно?
Она взяла его за руку. Пальцы у неё были ледяные, но хватка - стальная.
— Я заплачу. Любые деньги. Всё, что скажешь.
Дэн посмотрел на старика. На пульсирующую струну. На девушку, которая разваливалась на части у него на глазах.
А потом он посмотрел на свои руки.
Руки настройщика. Руки, которые всю жизнь только чинили фальшивые эмоции для сытых бездельников. Которые никогда не делали ничего по-настоящему важного.
— Я не беру денег за такие вещи, - хрипло сказал Дэн. — Но я не могу сделать это сегодня. Мне нужно подумать. И нужно кое с кем поговорить.
Линда замерла.
— Ты сделаешь? - спросила она с такой надеждой, что у Дэна сжалось сердце.
— Я ничего не обещаю, - жёстко ответил он, высвобождая руку. — Жди. Я вернусь, если решусь.
Он развернулся и пошёл к выходу. Крик старика провожал его до самых дверей хосписа, бил в спину, царапал затылок.
Только выйдя на улицу, вдохнув холодный, промозглый воздух, Дэн понял, что у него трясутся колени.
Он сел на скамейку у ворот и просидел так минут десять, глядя в одну точку.
Потом достал телефон и набрал номер, который не набирал года три.
— Мэтр, - сказал он в трубку, когда на том конце ответил хриплый старческий голос. — Это Дэн. Мне нужен совет. Срочно.
В трубке помолчали.
— Приходи, - сказал наконец Мэтр. — Подвал всё тот же. Знаешь, где искать.
Дэн убрал телефон, поднялся и побрёл в сторону метро.
Ночь только начиналась.