Эклипсион. Книга Первая. Часть 2.

Глава 4.

Тарнмир — столица Великого Драгхейма. Трактир одноглазая сова.

Гальт отворил дверь старого трактира, затерянного на окраине Тарнмира. Поток тёплого, пахнущего копчёным мясом и пролитым элем воздуха ударил ему в лицо. Внутри слышались обрывки разговоров, негромкий смех, звон кружек о деревянные столы — обычная шумная вечерняя жизнь. Но стоило ему переступить порог, как всё замерло.

Разговоры оборвались на полуслове. Кружки зависли в воздухе. Все головы повернулись в его сторону, словно их потянуло невидимой нитью. Люди в тёмных плащах, бородатые наёмники, усталые путники и хмурые завсегдатаи — все впились в него взглядами.

Гальт не спешил. Он молча опустил капюшон, обнажая лицо. В мерцающем свете масляных ламп стали видны его короткие каштановые волосы и глаза, в которых отражались прожитые битвы. В трактире повисло напряжение.

Он медленно прошёл мимо столов, чувствуя взгляды, которые вонзались в спину, словно острые кинжалы. Его шаги были уверенными, но лёгкими, как у хищника, что решил потревожить животных у водопоя. У дальней стены он выбрал свободный стол и сел, не оборачиваясь. Мгновение ничего не происходило, казалось, даже стены затаили дыхание.

Гальт поднял руку и взглянул на человека за стойкой. Им оказался пожилой трактирщик с седыми бакенбардами и узким лицом. Его в этих краях называли бурдюн — тот, кто держит заведение, подаёт еду и следит за порядком.

— Мне два "Зелёных Клыка" и миску орешков, — громко и отчётливо произнёс Гальт.

Старик, стоящий за стойкой, даже не пошевелился. Он уставился на Гальта с такой злобной решимостью, будто тот был не человеком, а язвой, вновь раскрывшейся на старом шраме.

— Здесь не подают королевской псине, вроде тебя! — выкрикнул он, с трудом сдерживая ярость. — Убирайся, пока рожа цела!

Тишина в трактире стала почти осязаемой. Несколько человек медленно поставили кружки на стол. Другие придвинулись ближе, не сводя глаз с новоприбывшего. Гальт слегка приподнял бровь, его голос прозвучал ровно, без злости, почти с насмешкой:

— Вы со всеми гостями так скверно обращаетесь?

Старик сплюнул себе под ноги и скривился:

— Только с такой скотиной, как ты! Убирайся из моего заведения.

Гальт медленно встал. Его стул скрипнул, скользнув по деревянному полу. Он не сказал ни слова, просто направился к выходу. В помещении зазвучали облегчённые вздохи и ехидные усмешки. Он подошёл к двери, протянул руку… и вместо того, чтобы выйти, резко опустил тяжёлый клин на запор, запирая дверь изнутри. Звон металла эхом разнёсся по комнате. Все взгляды вновь обратились к нему — теперь не с презрением, а с настороженностью. В некоторых глазах промелькнул страх.

— Эй! — крикнул кто-то из угла. — Ты что творишь?! Тебе же ясно сказали — проваливай!

Гальт медленно развернулся. На лице висела всё та же спокойная маска. Он ничего не отвечал.

— Если не уйдёшь по-хорошему, — рявкнул тот же голос, — мы тебя отсюда вышвырнем силой!

Кто-то засмеялся. Смех был нервным, но за ним тут же последовали другие. Несколько человек уже поднимались со своих мест, растягивая плечи и сжимая кулаки. Гальт сделал шаг вперёд, взгляд его стал резким и чистым, как лезвие косы на рассвете, скользящее по росным стеблям.

— Значит, это ты… Брайс Хельгар, — громко бросил он, голосом, от которого в трактире будто похолодало.

— У меня к тебе есть пара вопросов.

В зале повисла тишина. Брайс, коренастый и приземистый, поднял бровь, будто пытался пропихнуть удивление сквозь толстую кожу лба. Лицо у него было мясистое, порозовевшее от вечного переедания и вина, с тяжёлыми веками, под которыми прятались мелкие, колючие глазки. Они напоминали тёмные смородины, вдавленные в рыхлое тесто. На шее поблёскивал старый шрам, но он терялся среди складок, словно след от ножа на зачерствевшем окороке. Подбитый суконный камзол едва держал натиск живота, пуговицы туго визжали на нитках, готовые сдаться при первом неверном вдохе. Пояс врезался в сало так глубоко, что казалось, вот-вот исчезнет, а золотые перстни, усаженные мутными камнями, беспомощно тонули на пухлых пальцах, как грузила в густой тине.

От него пахло дорогими духами, смешанными с потом и перегаром, и этот запах был упрям, словно дурная привычка. Жирные волосы, зачёсанные назад, липли к коже, оставляя блеск, достойный кухонной сковороды. Щёки наливались тусклым румянцем, а подбородок дробился на мягкие валуны, и вся фигура напоминала бурдюк, туго набитый теплынью и самодовольством. Он явно не ожидал, что его назовут по имени, но быстро взял себя в руки. Губы криво скривились, будто в попытке сотворить улыбку из обрезков презрения, и на мгновение стало ясно, что в этом теле властвуют вовсе не сила, а апатия и привычка к власти чужими руками.

— Ты пришёл сюда один… — сказал он, поднимаясь из-за стола. — И думаешь, что можешь меня хоть о чём-то спрашивать? — Он рассмеялся, громко и вызывающе. Нет, ну вы его слышали?

За ним хохотнули ещё двое, затем ещё несколько — весь зал словно сговорился, сливаясь в насмешливый гул. Гальт стоял спокойно, глядя только на Брайса.

— Я знаю, кто вы. Ты и твои люди обычные наёмники, — отчеканил он. И у меня нет причин убивать вас всех.

Смех в зале стих.