Эларис: День, когда всё изменилось

Глава 1.1: Последний бал

Корсет был не просто одеждой — он был заявлением о капитуляции.

Флейм замерла перед зеркалом, стараясь дышать мелко и экономно, словно воздух в комнате стал платным. Костяные пластины, обтянутые кремовым шелком, впивались в ребра, напоминая о себе при каждом вдохе. Золотая нить, которой была расшита ткань, холодила кожу, а тугая шнуровка за спиной превращала позвоночник в несгибаемую стальную спицу.

— Не сутулься, — донесся голос матери.

Леди Кейрн даже не подняла глаз от массивной шкатулки. Она перебирала украшения с таким видом, будто заново пересчитывала золотой запас королевства. Шорох бархатных подушечек и сухое постукивание камней друг о друга в тишине комнаты звучали как обратный отсчет.

— Я не сутулюсь, мам, — Флейм попыталась расправить плечи, но корсет тут же напомнил о границах дозволенного резким уколом под лопатку. — Я просто пытаюсь договориться со своими легкими о мирном сосуществовании.

— Дышать можно и с прямой спиной. Это вопрос дисциплины, а не объема легких.

Мать поднялась. В её движениях сквозила та самая эльфийская отточенность, которую она, будучи человеком, довела до абсолюта за годы жизни в высшем свете. Она подошла к Флейм, держа в пальцах два увесистых украшения.

— Жемчуг или сапфиры? — Она замерла, склонив голову. Это не был вопрос, требующий ответа — это был анализ эстетической совместимости.

— Мне всё равно, — честно призналась Флейм.

— Тебе всегда всё равно, — в голосе матери не было злости, лишь привычная, тонкая, как папиросная бумага, усталость. Она поднесла жемчужину к лицу дочери. — Жемчуг. Твоя кожа в свете магических ламп станет фарфоровой. Сапфиры превратят тебя в ледяную статую, а у нас сегодня другая задача.

Флейм уставилась в зеркало. Отражение казалось чужим — слишком гладким, слишком «правильным». Нилла, горничная, сотворила с её каштановыми волосами настоящее чудо архитектурной мысли. За тридцать минут она усмирила непокорные кудри, превратив их в безупречный каскад. Флейм знала: это ненадолго. Через час одна прядь непременно выскользнет у виска, через два — прическа превратится в тот самый «художественный беспорядок», который мать называла катастрофой, едва сдерживая дрожь в голосе.

В карих глазах Флейм, подернутых золотистой дымкой, заплясали искры иронии.

— Ты сегодня будешь умницей? — Мать аккуратно, почти без касаний, продела швензу серьги в мочку её уха. От неё пахло сухой лавандой и чем-то металлическим — магическими притирками для сохранения молодости.

— Я всегда воплощение благоразумия.

— Флейм.

— Мама.

Леди Кейрн выдохнула — медленно, с достоинством человека, привыкшего к затяжным осадам. Она обошла дочь, вставая у неё за спиной. В зеркале они выглядели как две версии одной и той же картины: одна — законченная, покрытая защитным лаком, другая — всё еще набросанная дерзкими, живыми мазками.

— Лорд Вейн будет сегодня, — обронила мать, поправляя невидимую складку на платье дочери.

— О, я в этом не сомневалась. Такие, как он, не пропускают возможности выгулять свои ордена.

— Он интересовался тобой на прошлом приёме. Очень предметно.

— Знаю.

— Ему сорок семь. У него три поместья и…

— И три покойные жены, — закончила Флейм за неё. — Давай называть вещи своими именами. Статистика не на его стороне.

Мать поджала губы, её пальцы на мгновение замерли на плече Флейм.

— Люди теряют близких. Это трагедия, а не повод для твоих язвительных замечаний.

— Трижды — это уже не трагедия, это серийная привычка.

— Флейм! — Мать развернула её к себе, заставляя смотреть в глаза. Её ладони были сухими и теплыми. — Ты молода, талантлива, у тебя имя, которое открывает любые двери. У тебя есть Искра. Но ты тратишь время на то, чтобы доказывать профессорам в Академии, что их формулы горения несовершенны.

— Потому что они правда несовершенны, — тихо, но твердо вставила Флейм.

— Я хочу, чтобы тебя носили на руках, — голос матери вдруг дрогнул, в нем проступила неожиданная мягкость, от которой у Флейм защемило в груди. Она поправила выбившийся локон у виска дочери — этот жест был искренним, лишенным светского лоска. — Чтобы ты не знала, что такое холодные лаборатории и подсчет каждой монеты на реагенты.

— Но мне нравятся лаборатории.

— Просто… — Мать замолчала, подбирая слова. — Просто будь сегодня любезной. Не спорь. Не доказывай теоремы на паркете. Можешь сделать это ради меня?

Флейм посмотрела на мать. На тонкие морщинки в уголках её глаз, на едва заметную седину, которую та больше не считала нужным прятать за иллюзиями. В этом взгляде было столько неприкрытого страха за будущее дочери, что все саркастичные ответы застряли в горле.