Элдория

Глава первая: Пепел и кровь

Он выбежал из хижины за секунду до того, как крыша рухнула внутрь.

Жар ударил в спину — волной, от которой перехватило дыхание. Он упал на колени прямо в грязь двора, закашлялся, вдохнул дым вместо воздуха, закашлялся снова. Горящая солома сыпалась на него как оранжевый снег. Он поднял голову.

Деревня горела.

Не какой-то один дом. Не сарай на краю. Горело всё — слева, справа, впереди. Огонь плясал на крышах, прыгал между заборами, жрал сухое дерево с такой жадностью, словно ждал этой ночи годами. Небо над Краеводом стало красным. Не розовым, не оранжевым — тёмно-красным, цвета запёкшейся крови, и звёзды в нём больше не различались.

Он встал. Ноги держали плохо.

Откуда-то справа — крик. Обрывается. Тишина страшнее крика.

Он сжал топор. Старый, с треснувшим топорищем, которое он всё собирался сменить, да так и не собрался. Левая рука держала обух, правая — рукоять. Простое оружие дровосека. Не воина.

Он не был воином.

По улице пронеслась лошадь без всадника — глаза белые, морда в пене, подковы гремели по утоптанной земле. За ней бежал человек с вилами, потом падал, потом больше не поднимался. Он не успел понять, что произошло, пока не увидел орка.

Тварь вышла из дыма, как будто была его частью.

Ростом — почти в полтора человека. Не в сказке, не в байке пьяного стражника — вот, прямо здесь, в двадцати шагах. Шкура зеленовато-бурая, как болотный мох, покрытая буграми старых шрамов. На плечах — наплечники из человеческих черепов, плохо выскобленных, желтоватых. На поясе — связка ушей. Оружие — секира с лезвием шире мужской ладони, залитая тёмным по самый обух.

Орк нёс её легко. Как ветку.

Он замер. Мысль была простой и ледяной: я не успею.

Орк его ещё не видел. Смотрел в сторону, туда, где что-то кричали, — и в его лице не было злобы, не было ярости. Просто работа. Он поднял голову, повёл носом, как зверь, и тогда маленькие тёмные глаза нашли его в темноте.

Орк оскалился.

Он побежал — не от орка, а мимо, в сторону, в проулок между горящим амбаром и забором огорода Мирки-знахарки. Топот за спиной. Тяжёлый, земля дрожала. Он нырнул в проулок, задел плечом угол амбара, ободрал кожу, не остановился. Секира ударила в бревно там, где только что была его голова — щепки веером, одна полоснула по щеке.

Он выскочил с другой стороны амбара и налетел на двух орков сразу.

Меньших. Моложе, что ли — тоньше в кости, без таких бугристых шрамов. Один держал факел, второй — короткое копьё. Они не ожидали его так же, как он не ожидал их.

Он ударил первым.

Топор пошёл снизу вверх, рукоятью, а не лезвием — не из хитрости, просто так получилось — и угодил орку с факелом в подбородок. Хруст. Орк сел в грязь. Второй среагировал быстрее, чем должен был, — копьё свистнуло, он отклонился, но недостаточно. Жало прошло вдоль рёбер, слева, разрезало холщовую рубаху и кожу под ней. Не глубоко. Больно.

Очень больно.

Он рубанул топором по древку копья — раз, два — дерево треснуло, но не сломалось. Орк толкнул его сломанным копьём как дубиной, и он упал спиной на забор, доски хрустнули под ним, он провалился в огород, прокатился по мёрзлой капустной грядке. Вскочил. Рана в боку горела. Орк шёл за ним через проломленный забор — неспешно, зная, что никуда не денется.

Откуда-то со стороны улицы донёсся голос:

— Кеп! Кеп, где ты?!

Мальчишеский. Сорванный от крика.

Что-то сдвинулось в нём — не в мыслях, глубже. В животе. В груди.

— Здесь! — он закричал, не думая. — Бегите к реке, Тош! Бегите!

Орк среагировал на крик. Повернул голову. Этой секунды хватило.

Он бросился вперёд, не замахиваясь, — просто вбил лезвие топора в шею орку там, где она переходила в плечо. Топорище треснуло окончательно. Орк рухнул на него всем весом, повалил в капусту, и они упали вместе. Он выдернул топор, теперь уже с болтающимся расколотым топорищем, откатился, встал.

Руки тряслись.

Он дышал. Это было неожиданно.

Первый орк — тот, с факелом — начинал подниматься. Он обошёл его стороной, нырнул обратно через пролом в заборе и выбежал на улицу.

Краевод умирал.

Он знал эту деревню наизусть — каждый дом, каждый поворот, каждую колдобину на дороге к реке. Двести, может, двести пятьдесят душ. Скотники, пахари, пара охотников. Кузнец Горат с больной ногой. Мирка со своими травами. Дети. Сейчас он смотрел на свою деревню и не узнавал её.

Улица была устлана телами.

Не все были мертвы. Кто-то ещё двигался — полз, тянул руку. Он прошёл мимо. Ненавидел себя за это. Прошёл мимо.

Орки были везде. Дюжина — нет, больше. Намного больше. Они выходили из домов с добычей в руках, поджигали всё, что ещё не горело, переговаривались на своём языке — гортанном, рокочущем, похожем на обвал камней. Орда Кровавого Клыка. Он слышал это имя на ярмарках. Говорили — они идут с востока, от Чёрных Равнин. Говорили — они уже несколько деревень взяли. Говорили, надо было уходить.

Надо было уходить.

— Кеп!

Тош был за колодцем — пригнулся, прятался в тени, но тень была плохая: в нескольких шагах горел дом старосты, и отсвет плясал по мальчишескому лицу. Лет двенадцати. Белёсые волосы, нос картошкой, большие уши. Сейчас у него в руках был нож — охотничий, рукоять из рога — и он держал его как умел, что было, честно говоря, неправильно.

— Жив, — сказал он, подбегая. — Жив. Где мать?

Тош покачал головой.

Одно движение. Он понял.

Что-то сжалось в горле. Он не дал этому выйти наружу. Не сейчас.

— Река, — сказал он. — Нам нужно к реке. Если переберёмся на тот берег, можно уйти в камыши, там не найдут.

— Там двое орков. — Тош кивнул в сторону улицы, уходящей к мосту. — Я видел.

— Сколько?

— Двое. Один большой.

Он посмотрел на свой топор. Расколотое топорище держалось на честном слове. Рана в боку саднила. Пальцы правой руки были мокрыми от крови — не заметил, когда успел порезаться.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём огородами.