Элефтэрия

Обращение к читателю

Здравствуй, уставший путник!

Рада приветствовать тебя на страницах этой книги и искренне надеюсь, что она придется тебе по вкусу. В романе присутствуют описания убийств, жестоких ритуалов и откровенных постельных сцен, сопровождающих непростую судьбу главной героини. По мере чтения романа, ты наверняка отметишь неспешное изменение стиля повествования, и спешу заверить, что сделано это намерено с целью отобразить перемены в самой Элефтэрии. За сердце главной героини будет сражаться множество мужчин, но принесет это лишь кровопролития, и тот, кто вначале покажется тебе достойным, может вскоре предстать в совершенно ином свете.

Прошу строго не судить обложку, поскольку твой автор рисовал её сам🖤

Пока книга находится в процессе написания, она будет бесплатной.

Подпишись на страничку, если еще не подписан, я буду искренне благодарна за обратную связь, за каждый комментарий и сердечко.

Удачи тебе, путник, и добро пожаловать в новый мир!

Пролог

Элефтэрии было всего четырнадцать, когда старый маг, выцепив её из толпы жадным взглядом, отдал приказ отмыть грязное тельце и привести в шатер. В тот день Фортуна смилостивилась над своим дитя, и дряхлый старик, утопив мозг в вине, заснул прежде, чем случилось непоправимое. Забившись в угол и спрятав лицо в коленях, она старалась не дышать и не шевелиться, но вздрагивала каждый раз, как старик кряхтел, ворочаясь во сне. Элерия хорошо запомнила мерзкие прикосновения сморщенных, покрытых пятнами рук. Не раз снились ей увешанные кольцами перста, что грубо сжимали упругую девичью грудь. Животный страх подталкивал бежать прочь из шатра, но привитая воспитанием рассудительность в отчаянии молила сидеть тихо. Там, за пологом плотной потрепанной ткани царствовало безумие. Крики женщин, смех гоплитов, запах жженой плоти – все это раскаленным железом оставило клеймо на невинной душе.

Когда следующим холодным утром, её за ненадобностью выкинули на улицу, Элефтэрия впервые в жизни была рада почувствовать под своим телом склизкую от дождя грязь. Медленно поднявшись на немеющие ноги, она спряталась в ближайшем хлеву, где просидела до тех пор, покуда военный отряд не покинул деревню. Когда селяне нашли её – дрожащую и перепуганную – стояла глубокая ночь. Измученные опороченные женщины вереницей шли к повитухе, чтобы получить заветный пузырек с отваром, прерывающим беременность, и Элерия, не веря в собственную удачу, плелась следом. Ей казалось, что мерзкий старик одним лишь своим прикосновением опорочил её, но, остановившись прямо перед домом знахарки, она развернулась и направилась прочь.

В пятнадцать лет её удача иссякла.

Глава 1. Клото. Та, что прядет.

Разложив клочки овечьей шерсти на кардер, Элерия приступила к работе, посматривая на уже готовую воздушную кудель в стороне. Теплый солнечный свет легкой вуалью согревал деревянную прялку, рядом с которой на старой лавке покоились аккуратные клубки готовой пряжи. Вычесывая овечью шерсть, девушка вслушивалась в приятный звук шуршащего волокна. Посвятив все свое время работе, она не замечала быстрых шагов за её спиной и наигранных вздохов, и все же, когда Птолема демонстративно громко опустила на пол ведро с водой, пряха отложила кардер в сторону.

– Мне нужно доделать свою работу, – констатировала она сухо, с неудовольствием подмечая, что подруга так и не притронулась к мешку муки. Они жили вместе долгие годы, с тех самых пор, как война забрала их родных, но в старой избушке с двумя крохотными комнатами становилось все меньше воздуха для того, чтобы дышать спокойно. Их взгляды на жизнь менялись, характеры не сходились вовсе, но даже так они продолжали держаться друг друга, привыкнув выживать вдвоем.

– Ты все успеешь, – беззаботно ответила Птолема, садясь напротив. Лицо её – воодушевленное и слишком взволнованное – было подобно открытой книге. – Ты всегда все успеваешь. Пять минут ничего не решат.

Подавив в себе желание закатить глаза, Элефтэрия заняла удобное положение, выпуская на свое мало эмоциональное лицо сосредоточенность и участие. Она умела слушать и умела слышать, но, обладая этим даром, Элерия принесла в жертву собственные чувства, коими не умела делиться. Могила для чужих секретов и собственных подавляемых эмоций.

– Речь пойдет об Онезимосе?

Мгновенно зардевшись, Птолема поджала губы, скрывая смущение в сжатых на переднике кулаках. Видеть её такой всё же было непривычно. Бойкая, самоуверенная, крикливая и хвастливая – яркий луч, привлекающий к себе заливистым смехом и красивым танцем. Таких людей в деревне было мало.

– Да, о нем, – собравшись с мыслями, несколько грубо ответила девушка, – я люблю его. А он меня. То, что мы поженимся, уже решено! Но, я не знаю, когда лучше…На посев яровой пшеницы или озимой?

– Тебе лучше посоветоваться с кем-нибудь другим. Я не смогу ответить на твой вопрос, и ты это знаешь.

– Эри! Но нам нужно многое обговорить. Мне же придется съехать, и ты останешься одна…

Мысль о предстоящем одиночестве оставила во рту Элефтэрии едкую горечь. Множество раз представляла она себе пустой в дом, в котором ей будет дозволено быть наедине с самой собой, но каждый раз иллюзия развеивалась, оставляя после себя пустоту. Быть вместе приравнивалось к ощущению безопасности. Быть одной – к свободе и страху.

– Если честно, – не уверено произнесла пряха, смакуя на вкус давние мысли, – я думала о том, чтобы уехать отсюда. Мне кажется…

– Что?! – вскочив с места, Птолема опрокинула стул. В мгновение ока сняв с себя смущение и волнение, она снова стала той прямолинейной и вспыльчивой девушкой, какой была всю свою жизнь. – Куда?! Эри, ты и версту не пройдешь! Это слишком опасно! Три года мирной жизни затмили твой разум?!

Элерия не надеялась на поддержку, но глубоко в душе слова подруги задели её за живое. Опустив глаза в пол, она молчала, давая Птолеме возможность выплеснуть эмоции. Вихри чужого гнева тяжелым осадком сгущались на плечах, но пряха молчала, понимая причину столь бурной реакции.

Три года мирной жизни не затмили её разум, наоборот, Элерия смогла взглянуть на свою судьбу со стороны и тайком представить себе иное будущее. Девочки, рожденные в приграничных деревнях, с первого крика подписывали единый сценарий, по которому им предстояло забыть о собственных желаниях и терпеть всю свою жизнь без возможности укрыться от приговора. Незыблемый патриархат душил на корню таланты, заложенные в хрупких девичьих телах, предлагая лишь одну возможность для развития – замужество. Своей жестокостью Империя привела к сокращению женского населения. Жить от этого стало лишь хуже…

– Я не понимаю, – сказала Птолема чуть спокойнее, – у нас хорошая деревня. Поля большие и плодородные, все знают нас с самого рождения и всегда протягивают руку помощи, еды достаточно, вода чистая. Да, в соседних лесах обитают монстры, но амулеты Империи, расставленные по периметру, работают исправно. И я действительно совершенно не понимаю, зачем тебе покидать родные стены, чтобы уехать в другое место, где люди не будут идти тебе навстречу. Где будут относиться к тебе, как к чужой.

– В твоих словах есть правда, – честно призналась Элефтэрия, аккуратно похлопывая по скамейке рядом с собой. – Но если кому мирная жизнь и затмила голову, то только тебе, Птолема. Ты забыла о том, что было?

Сев рядом с подругой, девушка принялась разглаживать пальцами складки на своем платье. Она промолчала, но пряха видела боль, скривившую красивое лицо.

– Империя постоянно развязывает войны, и приграничные деревни страдают от этого первыми. Нас насилуют, убивают, грабят, уводят в рабство, не считая за людей. Треть деревни родилась только потому, что настойка не сработала из-за наложенной магии, и бедным женщинам пришлось рожать. Птолема, – взяв подругу за руки, Элерия грустно улыбнулась, – я знаю, что, будучи незамужней, в города мне не попасть. Знаю, что в свои двадцать три года, пора задуматься о семье. Знаю, что переезд не спасет от войны, которая неминуемо придет. Но я боюсь оставаться здесь…Мне кажется, что всю свою жизнь я только и буду, что прясть да рожать…

– А что изменится в другой деревне? – грубо выдернув свою руку, строго спросила Птолема. – Здесь нас хотя бы уважают, и никто из мужчин не тащит насильно к алтарю. Тебе этого мало? Будь благодарна уже за то, что наши мужчины ведут себя не как дикари…

– И все же, – безжизненным сухим голосом продолжила Элерия, – деревни вблизи городов защищены куда лучше. Там нет лесов с монстрами, которые периодически ломают амулеты и нападают на жителей. Там больше домашнего скота, лучше дома, талантливее мастера, есть школы для детей и настоящие лечебницы. Женщины реже умирают там от того, что роды пошли не так… Да, там не будет дорогих мне людей, не будет поблажек, и, возможно, я выйду замуж не по любви в первый же день, но…Что плохого в том, что я хочу жить лучше?

Глава 2. Онезимос.

Вручив пряжу соседке и получив взамен небольшой бочонок мёда, Элерия вернулась в пустой дом. С минуту постояв в проходе, она вышла на крыльцо, плотнее укутываясь в шаль от осеннего прохладного ветра. Темнело быстро, и дети, выполняя возложенную на них задачу, смеющейся группой бегали от дома к дому, запуская в старые фонари пойманных низших духов из банки. Походя на светлячков, они теплым оранжевым светом освещали небольшие клочки земли вокруг, но этого было достаточно, чтобы гулять по деревне в сгущающейся темноте. Пахари возвращались с полей, громко обсуждая выпитый самогон, чуть позади плелись охотники, пересчитывая оставшиеся в колчанах стрелы. Поймав на себе несколько заинтересованных взглядов, Элефтэрия поежилась, закутываясь в шаль ещё больше, но Птолема была права: в этой деревне никто её ни к чему не принуждал. И всё же, стараясь не привлекать к себе много внимания, Элерия дожила до возраста, когда косых взглядов стало больше. Не желая создавать семью и дарить жизнь тому, кто будет страдать также, пряха откладывала своё замужество с восемнадцати лет, мягко отказывая всем кандидатам. Быть может, родись она в другой деревне, её дозволения бы никто не спрашивал, но Элефтэрия жила здесь, а потому нагло пользовалась тем, что никто из мужчин не мог женить её на себе насильно.

Подойдя к дереву у калитки, она глубоко вдохнула в себя запах прелых яблок, лежавших под ногами. Пряха знала, где искать Птолему, но пойти туда значило признать себя неправой. Не раз ссорились они по пустякам, но сейчас их жизни выбирали новые пути, и судьба распорядилась так, чтобы эти дороги более не пересекались. Элерия была бы счастлива уехать отсюда вместе с подругой и её будущим мужем, но последний не мог покинуть деревню, где жила его семья, а Птолема не могла уехать без него. В действительности же правда заключалась в том, что покидать родные края попросту никто не желал. Мирные времена притупляли тревогу, заставляя верить в лучшее будущее. Когда же случалось горе, бежать было попросту некуда.

Решив проглотить гордость и наступить себе же на горло, Элефтэрия медленно пошла к избе на краю деревни, откуда в небо поднимались клубы дыма. Пряха планировала покинуть дом в конце следующей весны, быть может, аккурат после свадьбы Птолемы и Онезимоса. Но до тех пор чувствовать на себе обиду той, кого считала сестрой, она не желала.

Развлечений в деревне было немного. До заморозков все юноши и девушки любили собираться у дома старосты, где был широкий двор. Там разводили большой костер, играли в салки, танцевали, водили хороводы, а по праздникам пили медовуху и ели сушеное мясо. Будучи совсем юной, Элефтэрия любила коротать здесь время, но после того дня, когда её насильно сделали взрослой, что-то в её душе надломилось. Она не любила скопления людей, не любила чужих непрошенных прикосновений, не любила делать вид, что все хорошо. Внутри нее бушевал ворох невысказанных мыслей, да только никто не стал бы её слушать.

Поздоровавшись с пожилым старостой и его супругой, Элерия вышла во двор, где вокруг костра плясало по меньшей мере двадцать человек. Среди них, распустив пшеничные волосы, танцевала и Птолема, кружась и взмахивая руками подобно птице. Случайно задев юношу рядом, она громко рассмеялась. Казалось, произошедшая утром ссора нисколько её не беспокоила, но Элефтэрия знала, что сейчас в этом буйстве подруга топила свою грусть.

Решив дождаться окончания танца, девушка села на одно из бревен, вздрогнув, когда голос сидевшего рядом мужчины обратился к ней.

– Элефтэрия? Вот уж не думал, что увижу тебя здесь сегодня!

Повернув к собеседнику голову, пряха встретилась с широкой искренней улыбкой Онезимоса. Это был миловидный смуглый юноша с бездонным оптимизмом в карих глазах. Пускай разговаривать по душам им не приходилось, Элерия знала о парне все, благодаря вечной болтовне Птолемы.

– Да, рада тебя видеть, Незис.

– Ты сказала это так, будто и не рада вовсе, – рассмеялся он совершенно беззаботно, обнажая безупречный ряд ровных зубов, – ну же, улыбнись.

– Почему ты не танцуешь? – быстро перевела тему девушка, бросая мимолетный взгляд на местного барда, неустанно бренчащего по струнам своей лютни.

– Вот, – тут же ответил Незис, вытягивая вперед левую ногу, ступня которой была перебинтована, – задел сегодня тяпкой, представляешь? Знахарка дала мне хороший настой – боль ушла. Но плясать не разрешила. Говорит, мол, беречь ногу надо.

Не найдя, что ответить, девушка лишь кивала, пытаясь выглядеть заинтересованной и обеспокоенной.

– Как бы ты чего в рану себе не занес.

– То же и знахарка мне сказала. Помнишь кузнеца нашего – Тарэуса? Он же тогда себе лопату в ногу воткнул, а через неделю так выгибаться в спине начал, что подумали все, мол, одержимый он. Выгибался, кричал от боли, а потом и помер. Говорят, целители городские такое лечить умеют, да только никогда бы жена кузнеца монет столько не насобирала.

– Помню. Талантливый был кузнец. Жалко его.

– Дети его не так талантливы, но старательны. И все ж подковы хуже стали…

– А ты, – зацепившись за мысль о городе, неуверенно произнесла Элерия, – никогда не думал перебраться поближе к городу?

– О-о, – протянул Незис, – мне там делать нечего. Другой там люд совсем. Тут я себя свободнее чувствую. Нет нигде таких полей плодородных, как у нас. Страшно было, когда война началась. Помню, мышей ловили, чтоб голод жуткий унять. Сестер моих старших в плен увели…Мелькнула у меня тогда мысль, чтоб деревню покинуть, да только бежать было некуда. Война до всех уголков дотянулась.

– Отчего же сейчас не хочешь?

– Я здесь родился, тут и помирать буду, как и предки мои. Не вижу я себя в месте ином. Здесь мой дом, и здесь душа моя.

– И всё ж боюсь я за Птолему, – неожиданно честно призналась пряха, надеясь посеять в душе Онезимоса зерно сомнения, – ежели придет опять война, не боишься ли ты, что повторит она судьбу твоих сестер? Чем деревня к городу ближе, тем больше шансы бурю переждать. Говорят, что укрывают города в катакомбах своих тех, кто от войны бежит…

Глава 3. И грянут холода.

Первый снег крупными хлопьями медленно падал на землю. Слой за слоем он лениво прикрывал почву, едва слышно похрустывая под ногами. Серое небо вот уж несколько дней не пропускало солнечный свет, словно зимнее солнце уснуло вместе с голыми деревьями, вздрагивающими от внезапных порывов ветра. Старая печка исправно наполняла избу теплом, но, сидя у окна за прялкой, Эри съёживалась каждый раз, как холод, просачиваясь меж рам, кусал её бледную кожу. Поднявшись за теплой шалью, пряха невольно остановилась у зеркала, поправив выбившуюся из косы прядь. Там – в отражении – на неё смотрела красивая девушка с уставшими, но яркими зелеными глазами в обрамлении длинных темных ресниц. Черные густые волосы всегда были волнистыми из-за постоянно заплетенной косы, но сейчас у корней они выглядели неопрятно сальными: мытье волос занимало много сил и времени, а потому проводилось строго один раз в неделю. Иногда редкие торговцы завозили в деревню мыло, но до тех пор все очищали голову по старинке – отварами да настоями. Аккуратные пухлые губы уже успели покрыться трещинами и лопнуть, из-за чего улыбка приносила терпимую, но острую боль. Правильные черты лица портила сухая бледность, а красивые руки – ломкие ногти. Она была похожа на мать, которую никогда не видела, но высоким ростом вышла в отца, из-за чего порою чувствовала себя неловко среди миниатюрных хрупких девушек. Фигуристая, стройная, статная Элерия, безусловно, привлекала к себе внимание, а потому носила платья бесформенные, мешковатые, падающие до самых пят. Это отводило от нее лишние взгляды, но никогда не помогало во времена набегов. Как торговцы, выбиравшие животное для покупки, воины сдирали с дев одежды, заглядывали в рот, рассматривая зубы, и отмывали от грязи, чтобы выбрать наилучший товар. Не раз хотела Элефтэрия оставить на лице своем шрамы, не раз думала о том, чтоб вырвать себе ровные зубы, но не поднималась рука сделать израненному телу ещё больнее, мучили её мысли о мирном будущем.

Отпрянув от зеркала, она подошла к печке, рядом с которой мирно дремала Птолема. На столе приятно манил своим запахом свежеиспеченный хлеб. Рядом с ним на старом треснутом блюдце лежал кусок сала вместе с луком, порезанном на толстые дольки. Аккуратно коснувшись плеча подруги, Элерия улыбнулась, когда девушка, испуганно вздрогнув, начала озираться по сторонам.

– Нужно поесть.

– Да-да, – произнесла она сонно, – я все подготовила…

Сев за стол и приступив к трапезе, названные сестры вслушивались в тихий треск поленьев и завывания ветра за окном. Иногда усыпляющий шум разбавляло ржание лошадей, тянувших за собой скрипящую телегу, а порою в природную мелодию вплетался громкий смех соседских ребятишек, решивших встретить первый снег игрой в салки.

Задумчиво жуя корку хлеба, Элефтэрия смотрела на начатую вышивку, что выходила из рук вон плохо. Решившись переделать все заново, она неспешно поднялась из-за стола, поблагодарила Птолему за обед и тут же замерла, прислушиваясь к далекому, но слишком знакомому звуку. Это был горн гонца.

С тревогой взглянув на подругу, Элерия быстро подбежала к валенкам, надела старый кожух и выскочила на улицу, морщась от холодного ветра, тут же полоснувшего кожу тысячью невидимых иголок. Вглядывалась в побелевший горизонт, девушка с придыханием следила за колесницей, несущейся по полю к деревне. Убаюканные домашним теплом, селяне толпами выбегали на улицу, громко переговариваясь и не скрывая страха. Никогда прежде горн гонца не приносил с собой хорошие вести, лишь скверные новости, после которых непременно начинался ад. Птолема, выбежавшая следом, казалось, не дышала вовсе. Здоровый румянец сошел с её округлых щек и вернулся лишь тогда, когда Онезимос, обогнув старый покосившийся забор, притянул невесту в свои объятия. Чувствуя, как подкашиваются ноги, Элерия медленно опустилась на старый пенек, дрожа не то от холода, не то от страха. Немигающим взором следила она за приближающейся колесницей, удерживая на ресницах слезы отчаяния.

Чуть прихрамывая, вышел в центр площадки хмурый староста. Его дочери, подобно двум испуганным ланям, жались к матери, наперебой шепча свои опасения. Когда горн гонца стал столь громким, что собаки, вилявшие хвостами у ног селян, бросились прочь, все девушки невольно ссутулились, пряча лица под волосами да платками. Поборов в себе желание убежать в дом, Элефтэрия подняла взгляд, рассматривая двух восьминогих вороных коней, вбежавших на площадь с колодцем. Гарцуя на месте, они громко всхрапывали, выпуская из раздувшихся ноздрей пар. За ними, возвышаясь на дорогой квадриге, стоял гонец, расу которого Эри ненавидела больше всего на свете. Наги.

– К вечеру здесь будет дипломатическая делегация, – начал он громко, минуя официальные представления, – приказано подготовить дома к принятию десятерых послов. В случае оказания сопротивления или неисполнения приказа – виселица.

Бросив в снег свернутый в тубу пергамент, гонец резко развернул коней, что тут же сорвались прочь. С трудом наклонившись, староста развернул приказ, закрепленный официальной печатью. С простым людом всегда общались только так: коротко и грубо. Пробежавшись глазами по строчкам – мужчина был одним из немногих, кто умел читать – он задумчиво свернул пергамент, медленно повернулся к народу и произнес тоном, не терпящим пререканий:

– Для размещения будут задействованы пять домов, – указав рукой на семьи, чьи избы были достаточно большими для нагов, староста также положил ладонь и на свою грудь, – начните готовить ужин уже сейчас. Достаньте медовуху из погребов. Не высовывайтесь лишний раз из домов. Будем молиться Фортуне, что делегация достаточно устала для того, чтобы поесть и заснуть сразу…

Поймав на себе взгляд мужчины, Элефтэрия задрожала. Не было в этих старых глазах ни злобы, ни строгости, лишь сухая констатация, негласно указывающая на положение девушки. Ежели будет дан приказ найти девицу на ночь для главного дипломата, то станет Эри – незамужняя и одинокая – первой кандидаткой для ублажения монстра. Нередко делегации из стран иных мимо деревни проезжали, и все ж бывали порою дни спокойные, когда послы сон коротали, а на утро пускались дальше в путь. Но наги прослыли народом жестоким, извращенным и сильным. В военное время немало женщин увели змеи в плен, немало командиров известных легло от их клинков. Если не было разрухи в мире, то сражались они друг с другом, пугая своей врожденной кровожадностью. Редко можно было их в Империи встретить: с трудом уживались они с демонами и драконами. Но заключать дипломатические сделки им все же приходилось, чтоб право иметь границу пересекать и искать себе плодовитых жен. Мало в их княжестве нагинь рождалось, вот и устраивали они браки межрасовые, но часто от союза подобного появлялись на свет обычные змеи.

Глава 4. Палач.

Весь вечер изба, погруженная в молчание, тихо поскрипывала, напрягая старые доски. Изредка Птолема бросала на подругу испуганный взгляд, раскрывала губы, чтобы нарушить тишину, но после вновь возвращалась к выпечке. Вспоминая склизкое нагское тело и рождение змей, она вздрагивала всем телом, непроизвольно хватаясь за живот. Птолема хорошо запомнила выползших из неё тварей, исчезнувших в стогах сена. Бушевавшие в ней гормоны вызвали странные материнские чувства на грани с омерзением, из-за чего здоровье её психическое в то время пошатнулось.

Элефтэрия же с завидной хладнокровностью сидела у окна за работой, ожидая участи, как пленник, смирившийся с плахой. Иногда встревоженный разум путал треск веток с шагами на улице, и тогда девушка замирала, все её тело каменело от неизбежности, а после из груди вырывался облегченный вздох, когда никто не стучал в старую дверь. Она ждала. Ждала так долго, что наступила глубокая ночь, а в домах по другую сторону дороги померкли окна. Подойдя к порогу, Птолема взяла фонарь со свечой внутри и приоткрыла дверь, выглядывая наружу. Онезимос должен был появиться на крыльце с минуты на минуту, и долго себя ждать он не заставил. Снег под его валенками приятно захрустел, дверь раскрылась шире, и мужчина зашел в избу, отряхивая теплый тулуп. Он улыбнулся, и Элерия, увидев в чужом лице благие вести, обмякла на своей лавке, благодаря Фортуну за услышанные мольбы.

– Все хорошо, – произнес он кротко, обнимая невесту. – Все хорошо.

– Какие они? Сколько их? Как себя вели? Староста в порядке? – тут же встрепенулась Птолема, засыпая мужчину вопросами. – Они спят?

– Тише-тише, – улыбнулся он снова, – сейчас расскажу. Нальешь мне чаю?

– Да-да, конечно.

Принявшись возиться с котелком, Птолема достала три чашки и вытащила из сундука засушенные дольки яблок. Эри же протянула подруге травы из потрепанного мешочка. Когда запах ромашки смешался со зверобоем, наполнив комнатку легким ароматом, все сели за стол. Сделав первый осторожный глоток, Онезимос начал свой рассказ:

– Староста хорошо все подготовил. Когда делегация прибыла, стол уже накрыли, а медовуху разлили. Вместе с гонцом их одиннадцать, но он после ужина покинул деревню. Должно быть, отправился предупредить другие деревни, дабы те готовы были. На коней их, правда, много сена уйдет. Уж очень прожорливы. Как и их хозяева…

– Они покинут деревню утром? – тихо спросила Элефтэрия, грея кончики пальцев о горячую кружку.

– Верно. Покинут её сразу, как только светать начнет. Дипломатов там семеро. Одеты они по-другому и выглядят чванливо. Они были очень недовольны, что им пришлось остановиться в нашей деревне, и весь вечер обсуждали, что люди здесь подобны свиньям, живущим в нищете и грязи.

– Вот пусть тогда и валят отсюда, – злобно процедила сквозь зубы Птолема. – Пусть их кони восьминогие затопчут…

– Тише, милая, тише. Сопровождают их три воина, а хуже всего то, что один из них Палач. Тот самый наг, что армию демонскую на куски разрывал, а пленникам головы рубил да семьям отсылал. Огромный он, мышцы такие, что удар один смерть принесет. Хвост черный, и показалось мне, что меж чешуек этих кровь засохшая…Не пил он медовухи. Наблюдал со стороны за ужином, а после покинул дом. Я видал его у конюшни, должно быть, коней проверяет…

– То есть ты хочешь сказать, что, возможно, сейчас по деревне ползает наг, который при желании может всю деревню погубить?!

– Тише-тише, Птолема, потому и прошу, – беспокойно зашептал Незис, чуть привставая со своего места и опуская на плечи невесты руки, – не выходите никуда. Заприте дверь да спать ложитесь.

– А как же ты? Один в такую ночь…

– Со мной все в порядке будет. Видел он, что старосте я помогал. Не думаю, что тронет…

– Коли ты так говоришь…

Поднявшись с лавки, мужчина обошел стол и поцеловал Птолему в макушку. Нахлобучив шапку, он попытался выглянуть в окно, но, не увидев ничего, кроме зимнего мрака, вернулся к двери.

– Не просили они девушек в услужение, – сказал Незис на прощание, – спать легли сразу всем на радость.

– Спасибо за хорошие вести.

Проводив гостя, Элефтэрия позволила себе улыбнуться. Заперев дверь, она допила чай и задула свечи. Не разделяя оптимизма Птолемы касательно светлого будущего имперских деревень, на мгновение Эри все же отпустила мысль о переезде, решив, что спешить, должно быть, действительно некуда. Облегчение настигло её вместе с усталостью, и, уступив подруге лежанку на печи, девушка легла на широкую лавку, укрывшись шубкой. Сон пришел к ней быстро. Она не слышала бормотания Птолемы, не слышала и ветра, бьющего в окна и жалящего крышу. Приятная физическая усталость сменилась кромешной вязкой темнотой, и, доверившись чужим словам, Элерия уснула, свернувшись в теплый калачик. Ежели не просили наги дев в покои, не нарушали они заявлений своих в отличие от демонов. Знали все, что не позволит гордость змеиная через речи свои же переступить. Не раз черта эта нагов губила, и все ж строго они клятвы блюли, держали обещания и не нарушали слов.

Ей снилось лето. Золотые поля под чистейшим голубым небом. Чистая прохладная речка, омывающая босые ноги у берега. Старые избушки, исчезающие в линии горизонта. Отцовский конь, щиплющий траву в тени ветвистого дуба… Каждый раз возвращалась она к этому месту, мирный пейзаж которого так сильно отпечатался в детских воспоминаниях. Стоя на пригорке за день до начала войны, Элефтэрия вдыхала в себя саму жизнь, что ветром шла с полей, неся с собой цветочный запах. Сейчас же этот ветер был холодным, неестественно реальным для сна. Он кусал бледную кожу, дрожью бороздил тело и нес с собой запах крови. Слишком отчетливый.

Вздрогнув от ночного мороза, девушка открыла глаза, давая им возможность привыкнуть к полумраку. Сквозь сонную поволоку услышала она тихий болезненный стон со стороны печки, и, утерев кулаком веки, поднялась на ноги, кутаясь в согретую телом шубу. Из открытой настежь входной двери сочился холодный воздух, и, решив было, что метель сорвала древние петли, Элефтэрия сделала шаг вперед, тут же замерев на месте. Низший дух из банки на столе, встрепенувшись, замигал слабым оранжевым светом, в очертаниях которого показалась огромная фигура, сжимавшая шею Птолемы. Хрупкое девичье тело безвольно висело в железной хватке, и, не осознавая в полной мере реальность происходящего, Эри с ужасом смотрела на залитое кровью лицо своей названной сестры. Отступив назад, она подавила зарождавшийся в глотке крик, когда светящиеся желтые глаза устремились на нее.

Глава 5. Чёрная чешуя.

Сидя на сундуке у окошка в знахарском доме, Элефтэрия немигающим взором наблюдала за медленно рассасывающимся мраком. Ночное небо серело, уступая место новому дню, и соседский петух, неуклюже взобравшись на забор, громко прокукарекал на всю округу. Развешанные по всему дому пучки трав действовали на разум успокаивающе, и, если бы не боль в низу живота, Эри наверняка бы задремала под тихий треск поленьев. Старая знахарка вместе с юной помощницей хлопотала над телом Птолемы, что так и не пришла в себя. Раны на голове, вывихнутые суставы, бесчисленные синяки – пряха корила себя за то, что не слышала ни криков, ни ударов. Быть может, наг не дал бедняжке возможности выплеснуть свою боль, зажав рот или лишив сознания первым же ударом, и все же это происходило так близко, что казалось попросту невозможным. У неё всегда был чуткий сон, так почему…

Закончив с обработкой ран и вправлением суставов, знахарка подошла к кувшину с отваром, куда Элефтэрия давеча добавила свою кровь, а после направилась к девушке, громко шаркая и потирая скрюченную спину.

– Брюхатая ты, – сказала она безжизненным голосом. Глаза её померкли уже давно и не выражали более ни сочувствия, ни жалости. – Наложил змей печать на плод. Не поможет тебе отвар, рожать будешь.

Элерия восприняла новость слишком спокойно неожиданно для самой себя. Понимала она, почему наг решил силой взять её в ночь минувшую, как понимала и то, что плодовиты змеи. И все же кольнуло её душу отвращение от того, что вынашивать ей гадов скользких до весны. Лишь бы не отродье человеческое породить, иначе непременно вернется Палач за ней и за дитем своим.

– Понять не могу лишь одно…Почему поступил он так.

– Сколько живу на свете, не видывала я такого, – тяжело вздохнула знахарка, с трудом опустившись на сундук рядом, – никогда наги женщин не убивали, никогда не били. Силой брали, плодились, что кролики, но чтоб вот так…– женщина снова кивнула на стол, где лежала Птолема. – Не было такого. Опасный этот наг, не зря Палачом зовут. Мог бы и тебе голову размозжить, ежели б запах твой не почуял. Они на тончайшем уровне улавливают, когда готова женщина дитя понести.

– Что же будет теперь с Птолемой? – тихо спросила Элефтэрия, не в силах взглянуть на чужое измученное тело. Она знала соседку, муж которой в алкогольном бешенстве ударил жену кулаком в висок, как знала и то, что из комы она так и не вышла. Представляя пустую лежанку на печи, рисуя в воображении похороны, Эри вытирала собирающиеся в уголках глаз слезы, не давая им упасть на щеки.

– Жизнь её в руках богов. Что ей на роду написано, так и будет. Но слыхала я от сына своего, что есть среди нагов целитель. Но опасно идти к ним с просьбами такими…

– Они сами слово свое нарушили, – сказала Эри, поднимаясь с места. Она тут же упала назад, когда знахарка грубо дернула её за рукав.

– Ишь чего задумала. Вызовешь их гнев – вся деревня пострадает. Иль думаешь ты, что возьмут они вину на себя? Укажешь им на их же ошибку, и не посмотрит Палач, что брюхатая ты от него. Нечего воду еще больше баламутить.

– Баламутить? – испуганно переспросила Эри, вглядываясь в серые мутные глаза. Понимала она, о чем знахарка говорит, и все ж наполнило душу её отвращение к роду людскому, всю жизнь перед другими пресмыкающемуся. – Но Птолема может и не проснуться…

– А может и проснется, – тут же строго перебила старуха, – а вот мы к тому моменту можем быть уже мертвы.

Опустив лицо в руки, Элефтэрия вздрогнула, когда в дверь постучали. Юная помощница отправилась встречать гостя, коим оказался Онезимос. Увидев возлюбленную на столе, он тут же бросился к ней, не решаясь дотронуться и боясь причинить боль. Губы его дрожали, а руки тряслись не то от холода, не то от волнения. С ужасом смотрел мужчина на раны, а после и вовсе опустился на пол так резко, что бросилась знахарка к нему, причитая. Зарыдав так громко и так жалобно, что даже сердце Элерии сжалось в тоске, Незис утирал глаза мокрым от снега рукавом. Глаза его стали красными, веки – опухшими, и долго еще тихонько всхлипывал он в углу, не решаясь заговорить.

Когда рассвело окончательно, в дом вошел староста. Бегло взглянув на Птолему, мужчина шепотом спросил что-то у знахарки, на что она утвердительно кивнула головой. Сочувственно похлопав Незиса по плечу, староста подошел к Эри, протянув ей лежащую рядом шубу.

– Нам нужно идти. Он хочет встретиться с тобой.

Не став спрашивать, кого конкретно тот имел в виду, девушка покорно оделась и вышла вслед за старостой из дома, поймав напоследок предупреждающий взгляд старухи. Белизна снега яркой болью кольнула глаза. Медленно бредя по усыпанным улочкам, Элерия будила в себе разумный гнев, надеясь все же обернуть предстоящую встречу в свою пользу. Её горло душил страх, словно грубые шершавые пальцы продолжали сжимать трахею.

Староста молчал, но любопытство вынуждало его постоянно оборачиваться. В эти моменты девушка опускала голову так низко, что мужчина не находил в себе сил завести разговор. Его сыновья лично несли тело Птолемы из избы в дом знахарки, но даже они не стали рассыпаться в подробностях, боясь быть услышанными. Приказ Палача привести к нему черноволосую деву испугал старосту. Непредсказуемый наг с самого прибытия вел себя слишком своевольно, будто весь мир принадлежал ему одному. Даже дипломаты, посланные на переговоры, кланялись черному змею, боясь вызвать его гнев. Едва ли он собирался забрать девушку с собой, и именно поэтому просьба свидеться с ней так насторожила мужчину.

Когда впереди показались вороные кони, запряженные в квадриги, староста вновь взглянул на Эри. Ответив ему встревоженным выражением лица, девушка сделала глубокий вдох, выуживая из омута памяти окровавленное тело подруги и содрогающегося в рыданиях Незиса. Вернув себе долю самообладания и злобы, Элерия направилась прямо к мрачной фигуре, которую увидела ещё издалека. Скрестив на груди руки, Палач лениво наблюдал за дорожными хлопотами, пугая селян любым своим движением. Его черный, сверкающий в снегу, хвост кольцами вился вокруг него самого. Черная туника обтягивала мышцы, оголяя грудь, а накинутое на плечи пальто, мерно покачивало подолы в такт зимнему ветру. Шумно втянув в себя воздух, наг улыбнулся, повернув голову в сторону девушки. Та, задрожав, подошла ближе.

Глава 6. Новая жизнь.

Суровая зима усыпала деревню снегом, посылая метели и вьюги. Все труднее было выходить на улицу, и все же реже посещали гости избу, чтоб обменять еду на пряжу. Запасов было достаточно, и все же порою настолько сильно одолевал Элефтэрию голод, что не раз просила она Птолему испечь побольше сдобы. Белохвостый наг сдержал свое слово, и умелый целитель одним лишь заклинанием затянул раны, вернув девушке сознание. За подобный ритуал талантливые городские лекари просили круглую сумму, которую ни один селянин не мог себе позволить, потому и погибали те от осложнений, кои не могли знахарки предотвратить. Наги покинули деревню быстро, и не было вестей от поселений соседских из-за начавшейся зимы.

Птолема шла на поправку быстро: и месяца не прошло, как вновь танцевала она в избе, равновесие сохраняя. Рассказала сестрица, что не помнит она ничего о ночи той злополучной, и не раз пыталась девушка у Эри подробности выведать. Пряха отвечала кратко, скудно, неохотно, надеясь не пробудить тяжелые воспоминания, прячущиеся где-то глубоко в сердце. Та ночь и по ней бороздой прошлась: долго заживали раны на бедрах, долго мучилась она бессонницей, открывая глаза на каждый скрип. Но куда сильнее тяготил её округлый живот, что с каждым днем все больше становился. Шевелящийся клубок вызывал мерзкую тошноту, после одолевал слабостью, а затем утихал, принося с собой голод. Она ела столько, что Птолема опасливо поглядывала на запасы муки, но не полнела, лишь худела, пугая сестрицу худыми конечностями и большим животом.

Как начали снега с земли сходить, Элефтэрия слегла, не в силах более за работу взяться. Рос клубок внутри неё не по дням, а по часам, все силы из тела выуживая. Но не чувствовала девушка более отвращения, беременность для организма была лишь беременностью, и потому пробудились в разуме материнские чувства, ждущие дитя на свет. Вспомнила Эри, о чем Птолема рассказывала, когда смешались в её душе омерзение и любовь.

Почти все время спала она, и часто захаживала к ней знахарка, отваром выпаивая. Совсем ослабели ноги, и трудно было с печи слезть, чтоб по нужде сходить. Измученный разум терзал себя лишь больше, вспоминая лица тех, кто также пытался воспользоваться телом. Подсчитывал, сколько зелий выпито было, чтоб дитя в зародыше погубить. Она хорошо помнила лицо демона, что лишил её невинности, поймав на сеновале, как помнила и некроманта, что заклинанием подчиняющим вынудил её пред ним на колени встать да брюки стянуть. Помнила нага, бравшего её всю ночь, помнила вампира, великана, оборотня, трех демонов – она помнила их всех, но лишь давилась злобой и беспомощностью, с какими мирилась всю свою жизнь. Не раз представляла Элерия, как сгоняет этих отродий в старый сарай, как легко сгорают они заживо вместе с соломой, но не было в этих мечтах спасения, душили они её лишь больше, напоминая о собственном положении в этом жестоком мире.

Не хотела она в родах умирать, но шептались соседи за спиной, что не пережить пряхе день предстоящий. Громко кричала на них Птолема, бросала в людей злословящих все, что под руку попадалось, а после сидела тихонько у печки, бормоча молитвы. Знала Элерия, что змеи родятся, что не будет на ней бремени материнского, но не приносило это облегчения, лишь тихую грусть да безысходность.

Минуло три месяца, и растаял снег, пустившись по земле длинными ручьями. Проникли в дом первые холодные лучи солнца, осветив бледное, искаженное болью лицо. Быстро привела Птолема в дом знахарку с помощницей, что тащила тазы да тряпки. Схватки жуткой судорогой сжимали внутренности, выдавливая из глотки крики. Не такими роды у Птолемы были, куда легче перенесла она те дни, оставившие на сердце рубец, потому и носилась она беспокойно, не находя себе места.

– Уймись, окаянная, – вскрикнула в сердцах знахарка, ловко ударив девицу тряпкой. – Иль помогай воду таскать, иль изыди из избы к ненаглядному своему. Вот, у калитки уже битый час караулит.

– Я буду, да, – пробормотала она несвязно, с жалостью всматриваясь на корчащуюся подругу, – сейчас, буду носить, да.

Подхватив ведра, она выбежала из дома, но вернулась снова, чтобы забрать коромысло. Когда дверь хлопнула, знахарка аккуратно прощупала девушке живот и отдернула руку, когда нечто со всей силы ударилось в её ладонь. Элерия закричала от боли, и юная ученица тут же влила ей в рот несколько капель отвара.

– Приоткрой окно, – скомандовала знахарка, – коль начнут гады расползаться, чтоб дом покинули.

– И все ж странно это, матушка. Легко змей рожать. Что ж так мучается-то она…

– Бывает такое, – спокойно заверила старуха, – иль змей много, иль крупные они. Подай таз мне.

Подготовив место, знахарка подсказывать стала, как тужиться надобно. Покрывшись липким потом, Элерия слышала голос старухи, но долгие схватки измучили её, чувствовала она, будто по кромке лезвия бродит, пытаясь в этой жизни удержаться. Кружилась голова, превращая избу в водоворот, утихал беспокойный голос знахарки, угасала боль. Потеряв сознание, обмякла Элефтэрия на лавке, не услышав громкого испуганного крика Птолемы, что вернулась в избу.

Выругавшись похлеще сапожника, принялась знахарка пульс слабый щупать да к дыханию прислушиваться. Подбежала она к бедрам да отпрянула сразу, увидев змей, на свет рождавшихся. Черный, как смоль, гад рухнул в таз первым и, тут же отряхнувшись от слизи, пополз к шее матери. Второй змей был что золото, ярко блестела чешуя его, отражая солнечный свет. Лег он на живот, клубком свернувшись. Третий – белоснежный – остался у ног, шипя и зубы скаля. Когда разом укусили они тело Элерии, бросилась вперед Птолема, чтоб метлой гадов смахнуть, но большими те были, а как зашипели разом, так и вовсе ужас в сердца вселили.

Никуда не уползли они. Остались клубком под боком, словно собаки преданные, да кормились молоком грудным. Боялась их Птолема, но видела она, что лучше становилось Элефтэрии. Тонкие руки её снова полнели, возвращался бледный румянец на похорошевшее лицо, лоснились потускневшие было волосы, да зажили полностью раны на бедрах. Очнулась она спустя два дня рано утром в крепком здравии и полная сил, не зная о том, что вся её жизнь пустилась в путь по другой дороге.

Глава 7. Яд.

Собравшись на посев яровой пшеницы, Элерия туго заплела косу, повязала на голову платок и положила в корзинку несколько кусков хлеба. Рядом с ней уже привычно скользили три змея, что заметно подросли за минувшую неделю, однако ж, продолжали питаться грудным молоком. Поднимая головы, внимательно смотрели они на ту, что взращивала их как детей своих, отчего считали селяне, что в родах сошла Элефтэрия с ума. Птолема, привыкшая к трем шипящим тварям, порой шипела на них в ответ, когда в поиске тепла заползали они к ней на печку. Отличались они от змей обычных не только видом своим, но и умом, потому и не просила Птолема из дома их выдворить. Ползли они вслед за Эри до самых полей, где на мышей охотились, а после возвращались с ней назад, засыпая под боком. Мирно дремали они рядом, когда девушка с прялкой возилась, а порой и вовсе по комнате клубки гоняли, вызывая смех Птолемы. Но росли они быстро, становились все длиннее, и, проснувшись однажды, поняла Элефтэрия, что голова змеиная уже больше ее ладони.

– Не стоило молоком их кормить, – хмыкнула сестрица, кивнув в сторону трех грузных туш, – вон как разъелись, ты погляди.

– Ты так не говори, – усмехнулась Эри, – они же все понимают. Прогрызут тебе платок в отместку, как давеча было.

– Это тебя они понимают. Скажешь им вести себя хорошо, так и будут делать. До сих пор диву даюсь, что за существа это такие.

Погладив кончиками пальцев черную чешую, Элерия улыбнулась, увидев, как змей довольно сощурил глаза. Как очнулась она после родов тяжких, так переменилось в ней что-то, словно вплеснули в неё энергию чужеродную, но живительную. Исчезла бледность болезненная, исчезли мигрени жуткие, еще больше похорошела она, внимание привлекая. Лишь знахарка роптала, просила гадов в лес прогнать, и с осуждением смотрели селяне, обходя дом стороной.

– Я рада, что могу приглядеть за ними, – с нежностью сказала девушка, поднимая корзинку и выходя на крыльцо. – Чувства ли это материнские иль мой разум, с ума сошедший, но спокойно мне их рядом с собой видеть.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – поддержала беседу Птолема, выскочив на крыльцо следом и закрыв дверь. – Когда я родила в полях, то чувствовала себя так, будто наизнанку меня вывернули. Словно все, что в нас природа заложила, наделив даром создавать жизнь, оказалось бессмысленно. Скверные мысли тогда меня преследовали…

– И все же это настоящее чудо. Посмотри на них, ползут рядом, никуда не сбегают. А помнишь конюха пьяного, что решил подойти ко мне?

– Забудешь такое! – рассмеялась Птолема. – Как они зашипели разом! А он как деру дал!

– А характер? Погляди, какие они все разные. Баал, например, – услышав имя, черный змей заинтересованно поднял голову, – самый хитрый из всех. Наблюдательный, терпеливый, котелок варит быстро.

– Мой любимчик – Марбас, – тут же заявила девушка, указывая на золотую чешую, ползущую впереди всех, – вечно как удумает чего, так хоть со смеху помирай. А красивый, что слиток драгоценный. Он ручной самый, даже ко мне ластится. В отличие от Пурсона…

– У него тоже есть свои сильные стороны, – улыбнулась Элерия белому змею, пытавшемуся раз за разом подняться и обвить тело матери, – он самый сильный среди братьев своих, и защищать бросается первым. Но яростный уж очень, только повод дай.

Несколько охотников, шедших навстречу, тут же свернули в сторону, брезгливо скривив лица. Виновато потупив взор, Эри замолчала, прервав разговор. Рождавшихся монстров или убивали, или отправляли за барьер в лес, поскольку твари, вылезшие из утробы, не трогали лишь собственных матерей. Иные селяне были для них не более чем кормом, и потому десятки лет назад был провозглашен местный закон: гнать прочь неразумных и кровожадных. Змеи, рожденные Элефтэрией, под данное определение не подходили вовсе, но избежать гнева соседей не удалось. Добравшись до полей, девушка наклонилась к змеям и погладила их по головам. Наказав не покидать барьер и не попадаться на глаза селянам, она тепло улыбнулась, когда дети тут же бросились наутек.

Проборонованная земля мягким рыхлым слоем уходила к горизонту. Не будь у приграничных деревень таких плодородных земель, никто бы из дворца и не подумал бы развесить по периметру леса амулеты. Создавая барьер, они ограждали территории, населяемые монстрами, дабы те не проникали в деревню и не топтали посевы. Взамен на эту защиту Империя забирала часть урожая, проверяя амулеты каждое лето, вот только в прошлом году никто из магов так и не явился.

Получив от старосты лукошко с семенами, Элерия прошла к указанной дорожке, по которой ей следовало идти да сеять. По левую сторону от нее на расстоянии встала сестрица, по правую – сам староста, надевший белую рубаху и затянувшийся алым поясом. На лужке неподалеку уже собирались мужики, коим было поручено после посева землю забороновать. Все с нетерпением ждали вечера, дабы отпраздновать зерновой день и воздать молитвы богине плодородия, а потому среди собравшихся метался радостный гул, затихший лишь тогда, когда староста поднял руку. Дав команду к началу, он тихонько запел, двинувшись вперед. Подхватив песню, селяне пошли каждый по своей дорожке, разбрасывая зерно широкими замахами. Было в этом процессе нечто умиротворяющее, нечто успокаивающее, словно в этот самый миг сердца десятка людей бились в унисон. Слабое теплое солнце белой полосой освещало землю впереди, в чистом голубом небе, лишенном облаков, изредка проносились в сторону леса птицы. Стоя непозволительно близко к полю, он еловой громадой возвышался над лугом, что был сродни границе между тварями и жизнью человеческой.

Подпевая односельчанам, Элерия невольно бросала взгляды в сторону деревьев, словно в любое мгновение оттуда мог вынырнуть монстр. Не раз замечала она исступленные фигуры, стоявшие у самого барьера с грозным оскалом и голодным взглядом. И все ж бывало, что прорывались сквозь него те существа, в коих животного было больше, нежели чудовищного. Нередко выбегали после зимы оттуда волки да медведи. Отправляли в этот лес и тех, кто закон преступил. Коль заканчивались места в темницах городских, так ссылали сюда преступников, на смерть обреченных, и часто после войны мелькала на дороге телега с клеткой, где выли пленники, ждущие участь жуткую.