Элисса из "Старых вязов"

Глава 1. Предложение

Нет для отца более счастливого и одновременно более печального события, чем замужество любимой дочери. Эта радость и эта печаль вот-вот грозила обрушиться на уже начавшую седеть голову Арчибальда Эшфилда.

Он строго взирал на потупившегося в пол молодого человека, по случаю гладко выбрившегося, надевшего лучший фрак и теребившего нервно поля в почтении снятого, очевидно, новехонького цилиндра. В этом джентльмене — уже не порывистом юноше, но ещё не серьезном мужчине — с трудом можно было узнать блистательного адвоката-солиситора, не то с безумным азартом, не то со стоической мудростью бравшегося за самые, как казалось, безнадежные дела, с отвагой державшегося перед взыскательными судьями и влиятельными оппонентами. Сегодня над ним вершился суд, и он ожидал приговора — решения сурового и прагматичного джентри Арчибальда Эшфилда.

— Так значит вы, мистер Саттон, хотите жениться на моей старшей дочери? — Эшфилд поцокал языком и усмехнулся в усы. Он не ожидал, что деловые визиты Саттона, впервые явившегося в его дом с претензиями земельных арендаторов, желавших выпросить отсрочку уплаты ренты, зайдут настолько далеко.

— Верно, — кивнул молодой адвокат.

— Не буду ходить вокруг да около, мистер Саттон, я не люблю кривить душой и, подобно вашим коллегам, нести околесицу, я спрошу вас прямо: сможете ли вы обеспечить Беатрис?

Молодой человек наконец поднял глаза, преисполненные решимостью:

— Я зарабатываю достаточно, чтобы содержать дом, семью и слуг. В противном случае я бы и не вздумал жениться, — отчеканил он строго.

— О, мистер Саттон, вопрос денег меня не интересует, — Эшфилд снова усмехнулся и расплылся в широкой доброжелательной улыбке. — Пусть мои владения по майорату и перейдут моему брату мистеру Ричарду — это вам должно быть хорошо известно, я уверен, он не оставит моих дочерей без пансиона. Я спрашиваю про то, сможете ли вы обеспечить Беатрис заботой и поддержкой? Любите ли вы ее? — Эшфилд остановился, заглянул прямо в глаза нежданному визитеру.

— Кроме счастья мисс Эшфилд, ничто для меня не имеет значения, — ответил молодой адвокат, внимательно вглядываясь в тусклые бесстрастные глаза пожилого джентри и пытаясь прочесть в них свою судьбу, как иные изучают кофейную гущу, хрустальные шары или гадальные карты.

Арчибальд Эшфилд удовлетворенно хмыкнул, сделал несколько тяжеловесных шагов, обойдя храбрившегося молодого человека, и оглядел его со всех сторон. Мистер Саттон, не шевелясь, искоса следил за движениями того, кого надеялся назвать своим тестем, и задавался немым вопросом, о чем думает почтенный джентри.

Мысли мистера Эшфилда были далеко от этого кабинета. Он пытался припомнить каждый визит молодого адвоката за последний год — ровно столько времени прошло с их знакомства. Мистер Саттон иногда бывал в «Старых вязах» на обедах, реже — на вечерах (он ужасно не любил танцевать и приглашал дам лишь тогда, когда чувствовалась сильная нехватка кавалеров и отказ сочли бы верхом неприличия). Больше всего времени он проводил подле мистера Эшфилда, в его кабинете, разгребая жалобы арендаторов, составляя договоры ренты и купли-продажи, разрешая биржевые и земельные вопросы. А последние несколько месяцев он и вовсе был занят тем, что улаживал конфликт с Лоузерами — соседским семейством, члены которого хотя и носили графский титул и заседали в парламенте, все ж не брезговали похищать уголь из шахт Эшфилдов. Поскольку Эшфилды были недостаточно богаты, чтобы вести освоение всех своих шахт одинаково глубоко, и некоторые из них простаивали, то граф Лонсдейл, их сосед и знаменитый угольный магнат, предложил пару лет назад арендовать некоторые из них и осваивать за свой счет. Сторговались на тридцати пяти процентах в пользу Эшфилдов от рыночной стоимости добытого угля, но с недавних пор, изучая бухгалтерию по арендуемым шахтам, мистер Эшфилд обнаружил, что стоимость перевозки добытого угля несоразмерна указанному в отчетах количеству самого добытого угля, и заподозрил, что граф Лонсдейл утаивает его часть. Это деликатное дельце грозило в любое мгновение обернуться крупным скандалом, который обещал всколыхнуть политические круги аж в самом Лондоне, но Арчибальд Эшфилд доверил его юному мистеру Саттону и пока что ни на секунду не пожалел об этом. Конфликт решался аккуратно в досудебном порядке: и хотя Лоузеры пока твердо отказывались возмещать убытки, всё ж прекратили свои незаконные поползновения. Не без воздействия мистера Саттона, который вскоре после этого приобрел безграничную признательность и уважение Арчибальда Эшфилда. Но когда этот молодой человек, трудолюбивый и, казалось, ни о чем не помышлявший, кроме своей карьеры, успел заслужить любовь Беатрис — этого мистер Эшфилд не мог понять.

Эти двое никогда не оказывали друг другу больше знаков внимания, чем того предписывали приличия, не разговаривали друг с другом больше, чем то было необходимо для поддержания спокойной светской беседы, не оставались наедине друг с другом и даже не поддерживали переписки. Как же мистер Эшфилд, в юности блиставший в лондонских салонах и искусный в светских интрижках, мог упустить из виду любовь, зародившуюся между его дочерью и его адвокатом, настолько, что теперь последний просит у него руки милой Беатрис? Мистер Эшфилд не мог поверить собственному неведению, собственной слепоте.

Он поцокал раздумчиво языком и наконец произнес:

— Хорошо было бы, мистер Саттон, испросить согласия не только у меня, но и у моей дочери.

Молодой человек обнадеженно улыбнулся, видя, как просветлело хмурое лицо строгого джентри.

— Мисс Эшфилд уже дала мне свое согласие. Теперь всё зависит только от вас, мистер…

— И всё же, я бы хотел лично услышать волю Беатрис, — прервал он его, предупредительно подняв руку. — Подождите, я ее позову.

Неторопливые шаги почтенного джентри вторили грохотанью маятника, покачивавшегося внутри огромных напольных часов из темного ореха. Мистер Эшфилд подошел к двери, раздумывая, где может находиться сейчас его дочь, но стоило ему распахнуть дверь, как в проеме шелохнулась светло-зеленая юбка.

Глава 2. Письмо

Несмотря на то, что вязовые аллеи и яблоневые сады уже терпели на себе жгучие рассеянные лучи полуденного солнца, а на кухне уже вовсю гремели кастрюлями и сковородками к обеду, Беатрис все еще не была одета и задумчиво расхаживала босая, в одной сорочке по своей комнате, то и дело кидая неловкий взгляд на свой стол, на котором нетерпеливо ожидали ее решения раскрытая чернильница и пустой листок бумаги.

Прошло уже два дня, с тех пор как было дано объявление о ее помолвке с Эрнестом, и Эшфилды, казалось, целыми днями только и занимались, что разгребали корреспонденцию с поздравлениями, составляя благодарственные письма даже тем, с кем не общались последние лет десять. Свадьба, рождение и похороны — вот три события, которые по-настоящему волнуют людей и показывают истинные масштабы круга знакомств. Но среди всех этих аккуратных конвертиков, скрывавших в себе вычурные фразы, граничащие с пошлостью, теплые слова или сухие вежливые отписки, так и не нашелся тот, которого Беатрис боялась и ждала больше всего, — конверт от Лоузеров. Они будто проигнорировали тот факт, что дочь их соседа выходит замуж. «Конечно, для графа Лонсдейла мы слишком мелкие сошки, чтобы снисходить до нас с поздравлениями! — злилась она. — Вероятно, это всё Генри. Это он их убедил. Он, сын графа, не может принять то, что ему предпочли простого адвоката. Мог бы найти и более достойный способ, чем проигнорировать мою помолвку». Она рассерженно топнула ногой и с неудовольствием уселась за стол и взялась за перо.

«И что мне теперь делать? Унизительно умолять его вернуть мои письма? Будь он хоть капельку джентельмен, мне бы не пришлось его об этом просить. Заставлять девушку просить — какая подлость со стороны мужчины! Как мне начать? Уважаемый мистер Генри Сесиль Лоузер, которого в каждом своем письме я имела неосторожность называть Генри, прошу вас в свете моего грядущего замужества вернуть мне мои письма, содержанием которых я не горжусь. Не то, что там было нечто постыдное, но, если Генри покажет их хоть одной живой душе, моя помолвка окажется под угрозой. А я ничем… ничем не дорожу так, как доверием Эрнеста», — Беатрис нервно сглотнула и, отложив в сторону перо, вновь встала и нависла над пустым листом бумаги. Маленькая бесцветная капля неторопливо растекалась по нему.

«Я была так глупа. Каждое второе имя в моем карне было именем Генри Сесиля, каждый перерыв между танцами принадлежал ему, каждое его слово было встречено с улыбкой, на каждое его письмо находился теплый, пожалуй, слишком теплый, чтобы быть приличным, ответ… Я всё делала правильно как девушка, которой необходимо найти хорошую партию. Я всё делала так, как советовала мне мать. Она первая обратила внимание на то, что он и богат, и титулован, и ко мне неравнодушен; она велела ему подыграть. Я так и сделала. И быть может, окажись Генри чуть расторопнее или чуть более способным противостоять своей родне, верно, считающей меня недостаточно родовитой, я бы уже оказалась миссис Лоузер. Но все сложилось иначе, в моей жизни появился Эрнест, и вот я стараниями своей матушки нахожусь в двусмысленном положении, на грани позора и стыда без малейшего представления о том, как из него выйти».

Беатрис продолжала бродить по своей комнате. Вдруг движение за окном привлекло ее внимание: к дому подъехала почтовая телега, и почтальон вскоре передал кому-то из слуг почту. Беатрис оживилась: «Вдруг Генри что-то написал или даже переслал мои письма!» — и принялась поспешно собираться. Но не успела она надеть еще чулки и платье, как в дверь ее комнаты постучались.

— Это я, — раздался голос Элис, звучавший отчего-то очень слабо, едва слышно.

— Входи, — отозвалась Беатрис, и в следующее мгновение на пороге ее комнаты с дрожащими губами и скомканным письмом в руках появилась расплаканная сестра.

— Что стряслось? — Беатрис тут же подскочила к ней и, приобняв, поспешила усадить Элис на кровать. Элис растерянно смотрела по сторонам, будто не узнавая комнату, в которой бывала тысячи раз, в которой шушукалась с сестрой, поведывала ей свои секреты, обменивалась сплетнями и новостями, готовилась к балам.

— Тебе лучше тоже присесть, — выдавила из себя со всхлипом Элис. Беатрис подчинилась и, присев рядом с ней, взяла ее руки, мертвой хваткой вцепившиеся в письмо. — Твоя свадьба отменяется.

Резко стало не хватать воздуха, что-то душило за горло с нечеловеческой силой. Беатрис покачнулась, и, не сиди она на своей кровати, падения было б не избежать. Она нервно сглотнула, глубоко дыша, переваливаясь с ноги на ногу, едва их волоча, подошла к окну и распахнула его. Аромат яблок, источаемый садом, отдавал гнилью; удушливую вязкость источали листья старинных вязов. Она смотрела на слепящее солнце, на бесполезную суету бабочек у облетающего розового куста, и думала, как несправедлив, должно быть, этот мир, если в этот летний день, когда всё сверкает, танцует и поет, ее будущее оказывается под серьезной угрозой.

Наконец, восстановив дыхание и обретя самообладание, Беатрис повернулась к сестре и безразличным тоном спросила:

— Мистер Саттон что-то написал? Он порывает со мной?

Элис застыла в изумлении и в следующее мгновение замахала руками.

— Как ты себе такое и вообразить могла, Беатрис! Ни в коем разе!

Беатрис выдохнула, но не успокоилась. «То, что этого не случилось сегодня, не значит, что этого не произойдет потом».

— Тогда почему? — не понимала она.

Элис вновь всхлипнула и, собравшись с силами, путанно забормотала:

— Кузен Амос написал нам о смерти дядюшки Ричарда. Он, он… наш бедный дядюшка Рич свалился с лошади во время прогулки по лесу. Она чего-то испугалась… что-то спугнуло ее, она взбрыканула, и он свалился. Доктор ничем не смог помочь. Дядюшка Рич погиб… — Элис зашлась в рыданиях пуще прежнего, как будто, только сообщив новость своей сестре, по-настоящему осознала то, что больше она не услышит нравоучительно-забавных историй дядюшки Рича о его виккарской службе, его добродушного охотничьего хвастовства, не поиграет с ним в шарады, которые он с детским озорством собирал со всех своих знакомых и аккуратно записывал на карточках, которые хранил столь же бережно, как свою настольную Библию.

Глава 3. Приезд

Настал день, в который должен был приехать Амос, неделю назад принявший приглашение навестить своих родственников в «Старых вязах», и с самого утра Элис, по острому выражению Беатрис, находилась в «неприличном возбуждении». Юная девушка вскочила с постели ни свет ни заря, самостоятельно оделась и убрала волосы черной атласной лентой, струившейся по ее длинной шейке небрежным завитком, и поспешила на кухню, где, к своему удивлению, не застала никого из слуг. Вскоре не без ее участия флигель, где жили слуги, недовольно гудел, как рой потревоженных пчел. Никто не был обделен заданием. Тут же затопили на кухне, загрохотали каретой в конюшне, зашуршали свежими накрахмаленными простынями и скатертями в доме. Элис металась из флигеля в гостиную, из гостиную в спальню, из спальни на кухню, из кухни в столовую, из столовой в конюшню и обратно, отдавая все новые и новые приказания. «Кузен Амос должен увидеть «Старые вязы» во всем великолепии!» — твердо решила она.

Когда мистер, миссис и мисс Эшфилд спустились к завтраку, они были удивлены, как празднично, на грани нарушения царившего траура, был убран их дом. Завидев запыхавшуюся Элис с растрепанной прической и разрумянившимися щеками, миссис Эшфилд строго оглядела ее с головы до ног и сказала:

— Тебе следует отдохнуть. Желательно, в компании камеристки.

— Да, мама, — отозвалась Элис, но вместо того, чтобы тотчас же отправиться в свою комнату и прихорашиваться перед зеркалом, она упала обессиленно на стул и, не дожидаясь, пока за стол сядут остальные, приступила к уже поданному завтраку. Миссис Эшфилд тяжело вздохнула, неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала.

— Ты славно постаралась, Элис, — похвалил ее добродушно отец, и девушка смущенно улыбнулась.

— Кузен Амос не навещал нас десять лет. Мы должны оказать ему наиболее пышный прием, какой только возможен в условиях траура. Было бы неплохо пригласить кого-то из соседей, — задумчиво произнесла она и, прочтя неудовольствие на лице матери, поспешно добавила: — если это, конечно, уместно.

— Думаю, если мы пригласим мистера Саттона и майора Фицуильяма, это будет вполне уместно: они почти члены нашей семьи, — после короткого раздумья, охватившего всех присутствующих, предложила Беатрис.

— А учитывая то, что кузен Амос работает помощником стряпчего, у него с мистером Саттоном наверняка найдутся общие темы! — не скрывая радости, подхватила Элис, но ее восторг тут же был омрачен словами матери:

— Два юриста на компанию из семи человек. Это будет, право, слишком скучно, — она говорила не очень быстро, но и не медленно, не громко, но и не тихо. Ее речь вполне можно было счесть величественной, равно как и надменной, и это зависело лишь оттого, как слушатель относился к самой миссис Эшфилд — женщине, вызывавшей и почтение, и презрение в равной мере. — Не находите, мистер Эшфилд? — обратилась она к мужу легким, как бы снисходительным кивком головы.

Мистер Эшфилд довольно усмехнулся и, пригубив утренний кофе, веселясь манерам своей супруги, сказал:

— Одно ваше присутствие, Эстер, избавит нашу компанию от скуки. Так что я прямо после завтрака пошлю мистеру Саттону и майору Фицуильяму приглашения на сегодняшний обед, и мы встретим нашего любезного племянника, как подобает.

Элис и Беатрис поблагодарили отца за его снисходительность. Миссис Эшфилд не возражала, но ее нижняя губа, чуть выпяченная вперед, как у капризного ребенка, выдавала ее внутреннее несогласие. Впрочем, к нраву Эстер Эшфилд все домашние уже привыкли, ее несогласие и неудовольствие так редко сменялись радостью, что никто и не пытался ей угодить, и с мнением ее считались нечасто.

— Что ж, — промолвила она, холодно улыбаясь дочерям, — тогда, девочки, вам стоит принарядиться. Особенно тебе Элис. Выглядишь не лучше кухарки.

Элис смущенно потупилась в тарелку, и Беатрис, сидевшая напротив сестры, видела, как та едва сдерживала слезы и нервно сглатывала их. «Нет ничего постыдного в том, чтобы выглядеть, как кухарка, правда?» — безмолвный вопрос застыл в ее глазах, когда она посмотрела на Беатрис, и старшая сестра не могла ничего поделать, кроме как жалостливо свести брови и сочувственно кивнуть младшей. «Элис, Элис, отчего ж ты стараешься быть идеальной? — подумала она про себя. — Разве идеальность сделает тебя счастливой?» Выпрямившись, Элис неровно улыбнулась и горделиво произнесла: «Конечно, мама» — ее хватило лишь на одно мгновение, после чего она вновь сгорбилась над тарелкой ненавистной овсянки и с нежеланием проглотила ложку каши, соленой от слез, от которой ее воротило. У нее совершенно пропал аппетит. Миссис Эшфилд, как ни в чем не бывало, вела разговор со своим мужем и делала вид, что не замечает расстроенного состояния дочери. Беатрис переводила взгляд с Элис на отца, надеясь обратить его внимание. Наконец мистер Эшфилд отвлекся от утренних сплетен, отличавшихся от дневных и вечерних лишь степенью свежести своего содержания, и обратился к дочери:

— Элис, ты неважно себя чувствуешь? — девушка кивнула. — Тогда ступай к себе. Ты с самого утра на ногах и хорошо потрудилась, тебе нужно отдохнуть.

Элис благодарно кивнула и тут же выскочила из-за стола. Вскоре стук ее каблучков раздался по лестнице, разрежаемый глухими, но все же слышимыми рыданиями.

— Бедняжка, — вздохнул Арчибальд Эшфилд, — она совершенно не жалеет себя и своих сил. Беатрис, не сходишь справиться о ней? — он вопросительно посмотрел на старшую дочь, и та, кивнув, неторопливо встала из-за стола и направилась к двери, нарочно замедляя свой шаг, чтобы услышать, что скажет мать.

— Зато в ней есть задатки хорошей хозяйки. Она с легкостью сможет управлять таким имением, как «Старые вязы», и даже большим, — возразила миссис Эшфилд. Беатрис невольно содрогнулась оттого, какое равнодушие гремело в этой фразе, но ей отчаянно хотелось верить в то, что так мать выказывает свою гордость за Элис.

— Где бы только отыскать ей супруга с таким имением… — задумался мистер Эшфилд. Теперь, когда вопрос о замужестве старшей дочери был почти решен и, как считал Арчибальд Эшфилд, вполне удачно, настал черед задуматься и о судьбе младшей.