Ёлочка, гори!

Глава 1. Снегурочка, у которой болят ноги

В гримёрке районного Дома Культуры пахло старым деревом от декораций, пудровой сладостью театрального грима и мокрой известью. На тумбе рядом с треснувшим зеркалом, обрамлённым лампочками, половина из которых не горела, стоял пластиковый стаканчик остывшего чая и тарелка с полудохлыми пирожками синюшного цвета.
«Вместо минералки и фруктов… классика жанра», – усмехнулась про себя Вика.

Гримёрка была тесной до абсурда. Точнее, это даже была не гримёрка, а какое-то хозпомещение за сценой – но она ж сама потребовала «отдельные апартаменты», звездюлина, блин…

За её спиной, мешая свободно повернуться, громоздился фанерный макет сказочного терема с облупившейся краской, а со стороны двери наступала на пятки вешалка с парой десятков топорщившихся, пышных, потрёпанных маскарадных костюмов – видимо, главным богатством Дома Культуры «Родина» посёлка Усть-Калючинск, которое девушки между собой иронично назвали «Усть-Калечинск».

Заляпанное зеркало отражало Викино усталое лицо и фигуру Люси, сосредоточенно водружавшей на её голову главный атрибут – тяжёлую, хрустально сверкающую «ледяную» корону.

– Опять эта дурацкая корона, – ворчала Люся, закалывая «невидимую» шпильку. – Я ж говорила Рождественскому, она тебе шею сломает раньше, чем ты станешь звездой. И парик наверняка чешется, как сволочь… – она поправила подруге искусственные белые косы из канекалона.
– Люсь, не начинай, – на ярко накрашенных губах вокалистки играла привычная, чуть уставшая улыбка. – Я сегодня не Вика. Я – Лея в новогоднем образе. Снегурочки. Или Ледяной Девы. Или…
– Закрой глаза, Снегурочка, ресницы наклею…
– Угу… – Вика прикрыла глаза, позволяя подруге трудиться над её образом. – В общем, та, что должна нести свет и радость людям… и абсолютно не думать об аренде квартиры.
– Свет, радость… – Люся фыркнула, аккуратно придерживая клеевой край «заиндевелых» блестящих ресниц. – У тебя после двух «ёлочных» концертов подряд голос, как у вороны в марте. И эти, прости господи, «гастроли»… Сельские ДК, Вик. Спасибо, если занавес имеется. Доширак и сраные пирожки с картошкой вместо просекко с канапе. В ленту выложить нечего. Мы куда скатились-то? Мечтали о мюзиклах…
– Работаем! – перебила её Вика, и в её мягком голосе прозвучала упрямая нота, знакомая подруге со школы.

«Молодая, подающая надежды певица» и «восходящая звезда», как о ней писали в прессе и интернет-пабликах, открыла глаза.
Из зеркала на неё смотрела сказочная, хрупкая Снегурочка с наивным голубым взглядом из под сверкающих ресниц и идеальным макияжем.
И только сама артистка знала, как под роскошным сверкающим платьем у неё ноют ноги, втиснутые в сапожки на размер меньше – «для изящества звёздных ножек», как вещал Серж. Как будто она не знает, что другого размера в обувном ателье просто не было!..

Серж. Сергей Рождественский, её продюсер, двигатель, надсмотрщик и тайная боль, который в эту самую минуту наверняка решал деловые вопросы где-то здесь же – то ли в зале, оценивая реакцию провинциальной публики, то ли в кабинете директора, попивая коньяк и заключая негласные договорённости на следующие концерты.

Мысль о нём кольнула привычной, горьковатой слабостью, которую она тут же спрятала под слоем профессионального цинизма. «Деловой дяденька с ледяными глазами и тёплыми руками… нет, не тёплыми, – поправила себя Вика. – Очень расчётливыми ручонками».

Именно он возил их по этому бесконечному турне по городам и захолустьям – «чтоб раскрутиться, чтоб имя «Лея» знали все и повсюду – мало проплачивать рекламу и соцсети… вначале надо попеть и поулыбаться везде и всюду!».
И она ехала, пела, улыбалась. Отчасти из амбиций. Отчасти из глупой, тайной надежды, что однажды он посмотрит на неё не как на удачно вложенные деньги, а как…
– …Готово, Снегурочка-трубадурочка, – голос Люси вернул её в реальность. – Иди, неси свет. Только смотри, не поскользнись на вон тех дебильных сосульках из фольги и пластика...

За стеной уже гремел нетерпеливый шум, слышался смех. Кто-то крикнул: «Лею скоро выпустят!». Вика вздрогнула. Её сценическое имя в этом контексте звучало зловеще. Она краем глаза снова глянула в щель между тяжелым занавесом и стеной, сканируя первые ряды.
– Вик, – тихо сказала Люся, сопевшая за её спиной. – Ты видела того, в первом ряду? Который похож на студента-переростка, который заучил всю твою биографию наизусть?
– Видела. Это мой фанат, – горделиво вздёрнула нос Вика-Лея, на секунду включая сценическое альтер-эго. – Он всё время торчит на моей странице, молча лайки ставит на каждое фото, на каждую запись, ни одной не пропустил – поэтому и запомнила… А в этот раз за мной в каждый город таскается. – и совершенно по-девчоночьи расплылась в улыбке. – …Милый такой. Цветы опять принёс.
– Ага, огромный букет, – подтвердила Люся, бросая взгляд через её плечо. – Только знаешь... А он мне не нравится. Не букет – фанат!
– Это мой первый фанат! – капризно изогнула бровь Вика, но в её голосе прозвучала уже лёгкая защитная интонация. – И тебе уже не нравится. А что с тобой будет, когда их будут сотни… или тысячи?! Или – миллионы!!
– Иди уже, – проворчала подруга, с силой поправив на ней корону. – А то Рождественский придёт, будет бубнить про дисциплину…

На секунду непонятное предчувствие сквозняком прошло по коже, заставив девушку зябко передёрнуться…
Но времени рефлексировать не было.

Вика сделала последний, театрально-глубокий вдох, расправила плечи, подняла голову (тесноватая корона болезненно впилась в кожу головы) и шагнула из этого убогого, смешного, родного закулисья – навстречу рвущимся из темноты аплодисментам, вспышкам телефонов... и одному слишком пристальному, слишком обожающему взгляду из первого ряда.

А рослый, начинающий полнеть молодой человек с бледным лицом – не отрывал от сцены заворожённых глаз. Он млел, впитывал в себя её появление, как пустыня впитывает первую каплю дождя.
Он смотрел на свою богиню.

Глава 2. Три белых коня и одна чёрная метка

Софиты ударили в лицо ослепительным, цветным светом, превратив зал в тёмное, дышащее пятно.
Вика вышла на сцену ДК «Родина» на автомате – плавный шаг, пауза , и вот она в центре. Блёстки на платье рассыпали под софитами тысячи блистательных искр.
Лёгкий наклон головы. Рука сама собой взметнулась в изящном приветственном жесте. Из темноты накатила волна аплодисментов – тёплых, нетерпеливых, немного разомлевших.
Певица вдохнула знакомый запах кулис – прогретой софитами пыли и волшебства.
«Не смотри в лица. Смотри поверх, над последним рядом. Так каждый зритель будет уверен, что ты поёшь именно для него. Закон сцены… », – как мантра, пронесся в голове завет Рождественского. И она устремила взгляд туда, в условную точку над потрёпанными бархатными креслами.
Но периферийное зрение, отточенное годами, уже выхватило ставший знакомым силуэт. Ровно посередине первого ряда. Неподвижный, прямой, как гвоздь, вбитый в мягкую ткань зрительского кресла. Странный.
С большим букетом роз – на этот раз белых, они были видны даже со сцены.
Заиграла разухабистая фонограмма зпесни, знакомой всем и каждому: «Три белых коня».

Вика отрабатывала песню задорно, технично, чисто – зал с удовольствием , практически подскакивая в креслах, орал на припевах:
- И уносят меня, и уносят меня
В звенящую светлую даль
Три белых коня, эх, три белых коня –
Декабрь, и Январь, и Февраль…

Ноги сами понесли её вдоль рампы.
Вика мельком глянула вниз.
Фанат сидел, уставившись на неё снизу вверх, держа в руке телефон и не глядя в него, хотя наверняка снимал её на видео… И был похож на кота из «Шрека»: те же огромные глаза снизу. Букет лежал у него на коленях – огромный, завёрнутый в шуршащую целлофановую плёнку. Безумно красивый букет из крупных белых роз! Не жадный…
Ладно. Знак внимания этот преданный чудик заслужил…
«Ну что ж, получи», – с лёгким, тщеславным уколом подумала Вика и бросила в его сторону одну из тех универсальных сценических улыбок, что означали всё и ничего одновременно: «Я вижу тебя, я рада тебе, ты – часть этого прекрасного вечера».

Лицо фаната озарилось изнутри. Он не зааплодировал, не заулыбался. Он просто… вобрал в себя эту улыбку, как впитывает воду сухая губка. И продолжил смотреть. Все три минуты песни он не отрывал от неё глаз и объектива, потом кинул телефон в карман и бешено забил в ладони первым.
Это было даже лестно. Немного диковато, но в первую очередь – лестно.
Её первый, личный, настоящий фанат. Не абстрактная «публика», а вот он – плоть от плоти её скромной, начинающейся славы.

– …Для вас выступала – Лея!
Последний аккорд. Под шум аплодисментов Вика скользнула за кулисы, где уже ждала Люся с бутылкой тёплой минералки.
– Дыши, – коротко бросила подруга, суя бутылку ей в руки. – И не пей много. Ты же знаешь…
– Видела? – выдохнула Вика, с наслаждением чувствуя, как влага смачивает пересохшее горло. – Мой сталкер. Смотрит, не отрываясь. Белые розы… Трогательно.
– Трогательно? – Люся фыркнула, поправляя на Вике сползшую корону. – Он торчит, как… памяник! Не дышит, не моргает. Смотрит… будто сожрать хочет. Будто ты не певица, а… торт после шести!
– Ой, перестань, – Вика махнула рукой, но тревожный звоночек, прозвеневший в словах подруги, отозвался где-то глубоко внутри. – Он просто впечатлительный мальчик. Так выражает свои чувства.
–Нормальные люди чувства иначе выражают, а не остолбенением! Он просто шизик. – мрачно заключила Люся. – Ладно, иди. Скоро тебя объявят… Только не смотри на него. Смотри в потолок, если надо. Смотри на эту дурацкую люстру. Но не на него.

– А сейчас… Наша любимая песня…
И вот Вика-Лея снова на сцене, подносит микрофон к губам, и её голос становится тише, доверительнее.
Завучали первые, волшебные ноты из «Чародеев». «Песенка о снежинке».
Это был коронный, самый нежный Викин номер. Она закрыла глаза на секунду, входя в образ. А когда открыла – её взгляд, против воли, упал прямиком в его серые, прозрачные глаза.
И всё. Она застряла. Залипла.
Фанат не просто смотрел, он пил её. Каждое движение губ, каждый вздох, каждый отблеск на платье. И чем дольше Вика проваливалась в его глаза, на автомате выпевая тргательные слова знакомой с детства песни, тем больше её продирал холод: в его взгляде не было обычного восторга зрителя. Он словно гипнотизировал её.

«…Если снежинка не раста-а-а-ет…» – пела вокалистка, а внутри всё сжималось в тугой комок. Вика пыталась оторваться, увести взгляд на старушку в третьем ряду, на потолок, на ту самую люстру. Бесполезно. Он притягивал, как магнит.
И вот кульминация. Та самая высокая, чистая нота, взлёт, после которого финальный аккорд должен хрустально растаять в воздухе.
«…Пока часы двенадцать бьют…»
На самом верху, на самом пике нежности, её голос – её вышколенный, идеальный инструмент – дал крошечную, предательскую фальшь. Чуть сдавленно, чуть сипло. Почти не слышно для зала, но не для неё. И не для её продюсера...
«Мне каюк…»

Вика закончила песню, чувствуя, как горит лицо под гримом.
Аплодисменты накатили волной, но звучали они теперь где-то очень далеко, будто из-под толстого слоя воды.
Она поклонилась с окостеневшей улыбкой.
Краем затуманенного взгляда она через весь зал заметила у звукорежиссёрского пульта неподвижную фигуру. Сергей Рождественский. Его лицо невозможно было разглядеть на расстоянии, но сама его поза – прямая, застывшая, как изваяние, – кричала громче любых слов. Катастрофа.

На финальном поклоне она подошла к самому краю сцены, чтобы поймать последние, уже стихающие всплески оваций.
И в этот момент он, её фанат, возник перед ней, будто вырос из-под пола. Он протянул свой огромный, шикарный букет. Целлофан эффектно зашуршал у неё перед самым лицом. Отказаться – значило, публично обидеть преданного поклонника на глазах у всего зала. Она была вынуждена взять его цветы.
– Спасибо… – пролепетала она автоматически, но голос сорвался в хриплый шёпот.
Он уже хватал её свободную руку – ту, что без микрофона.
Его пальцы оказались холодными и влажными, словно сырая глина. Он притянул её кисть к своим губам и приложился к ней. Не легонько, не галантно. Слюняво и липко. Дольше, чем позволительно.
Волна отвращения подкатила к самому горлу. Она дёрнула руку. Парень не отпускал ещё одно мучительно долгое мгновение – и лишь потом разжал пальцы.
Она отпрыгнула назад, будто обожжённая, кивнула залу, и, почти не видя дороги, рванула за кулисы. Сердце колотилось где-то в висках, оглушая всё вокруг; дурацкий, тяжёлый букет безвольно болтался в руке.