Эля не в стране Оз или приют в повозке

ГЛАВА 1. Лихорадочный бред

ГЛАВА 1. Лихорадочный бред

Всю ночь у меня в голове маршировали скелеты. Не в переносном смысле, как у нормальных людей, а в самом что ни на есть прямом. Я даже различала подробности: вот бренчит малая берцовая, вот поскрипывает лучевая, а вот тазобедренный сустав издавал при каждом шаге глухой щелчок, будто ему срочно требовалась артропластика. Профессиональная деформация студентки третьего курса медицинского колледжа, что поделать. Мысленный парад костей отбивал чёткий, неумолимый ритм под одну назойливую мысль: «Эля, дура, дура, дура…»

Настоящая причина этого костлявого карнавала лежала, свернувшись предательским ледяным комком, где-то между лопаток, в першащей глотке и в носу, который отказался выполнять свои прямые обязанности, предпочитая роль мини-водопада. Высокая температура — штука философская и коварная. Она не только варила мозг, превращая его в мутный бульон из обрывков лекций и обид, но и с неподдельной, почти праведной страстью заставляла ненавидеть себя за решения, принятые в здравом уме и твёрдой памяти.

А решение было, не побоюсь этого слова, блистательно идиотским. Пойти в колледж в конце октября, когда с утра падал колючий дождь со снегом, в тонкой замшевой куртке цвета «пыльной розы». Потому что она идеально сочетался с новой вязаной шапкой того же подозрительного оттенка. Потому что в добротном, как танк, зелёном пуховике я напоминала перекатившегося ёжика, а в этой куртке — почти что героиню меланхоличного французного кино. Почти. Как выяснилось уже к обеду, героини французского кино не чихают три раза в минуту, не протирают нос бумажными салфетками до состояния «кардинальского пурпура с элементами экземы» и не стучат зубами от холода в автобусе №17.

Я зарылась поглубже под второе одеяло — бабушкино, тяжёлое, ватное, но озноб только усилился, пробегая мелкими судорогами по спине. Градусник, зажатый под мышкой, чувствовался как ледяной штырь предательства. Рядом на стуле, приняв невинно-распутную позу, лежал виновник всего — та самая куртка. При дневном свете она казалась элегантной, а сейчас, в желтоватом свете ночника, выглядела ядовито-глупой и вызывающе тонкой.

— Ну вот, — хрипло проговорила я в пустоту однокомнатной квартирки, доставшейся от бабушки вместе с обоями в розах и вечным запахом лаванды в шифоньере. — Красота требует жертв. И выглядит эта жертва сейчас как размороженный пельмень, закутанный в лоскутное одеяло.

Мысленно я уже отматывала плёнку завтрашнего позора. Пропущу практику по наложению шин и перевязкам. Преподавательница, Валентина Петровна, или как мы ее между собой называем - тётя Валя, женщина с руками, способными забинтовать что угодно — от карандаша до бегемота, — покачала бы головой с выражением глубокого профессионального разочарования: «Молодежь нынче неженки. Мы в своё время с температурой под сорок на дежурство ходили и ещё трёх больных на своих плечах из морга тащили!» Я даже знала, как буду оправдываться: «Да вирусный, наверное…» — и как она в ответ фыркнет: «Всякое ОРВИ от слабости духа идёт!»

Потянулась к кружке с остывшим чаем, где плавала одна забытая долька лимона, похожая на утонувшую медузу. Промахнулась. Кончики пальцев лишь бессильно шаркнули по поверхности тумбочки. Рука слушалась плохо, будто её набили ватой. В глазах поплыли мутные круги, и розы на обоях зашевелились, закружились в вальсе, сбрасывая с лепестков пыльцу в виде светящихся точек.

— Ладно, — смирилась я, закрывая глаза. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. С сегодняшнего дня я — аскет в области гардероба. Только пуховик. Только хардкор и утиный пух. Никакой этой… эстетической ерунды. Выживание важнее.

Тут скелеты в голове, достигнув кульминации своего парада, дружно затопали, забили в литавры, и завыли сиренами. Температура, видимо, взяла новый стратегический рубеж. Комната окончательно поплыла, поплыл потолок с трещинкой в виде материка Евразии, поплыл платяной шкаф, доставшийся в наследство и тихо скрипящий по ночам.

И сквозь этот нарастающий гул, этот белый шум болезни, прямо из самого тёмного угла, от старого шкафа, послышался...

Тишина. Густая, звенящая. Скелеты замерли. Я задержала дыхание, вслушиваясь в пульсацию собственной крови в висках. Это был предел. Мозг, перегревшись, начал отключать периферийные системы, готовясь к тихой, жаркой отключке.

«Самый странный бред наступает прямо перед тем, как провалишься в сон», — промелькнула последняя связная мысль.

ГЛАВА 2. Голос в шкафу

ГЛАВА 2. Голос в шкафу

Когда скелеты наконец-то отмаршировали, им на смену явились трактора. Не просто один — целый колхоз «Рассвет» прокатывался у меня в черепе, перепахивая мозговые извилины и оставляя после себя гулкую, раскалённую пустоту. Температура явно брала новые высоты. Я уже почти свыклась с этой мыслью и даже начала мысленно составлять доклад на тему «Влияние гипертермии на возникновение слуховых галлюцинаций сельскохозяйственной техники».

И тут трактора заглохли. Внезапно. Как будто у них всех разом кончилось топливо.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым свистом моего собственного дыхания. И в этой тишине из угла комнаты, прямо оттуда, где стоял бабушкин платяной шкаф с вечно заклинивающей дверцей, раздался голос.

Он был таким, каким должен был бы звучать дорогой коньяк, если бы коньяк умел говорить. Бархатным. Смачным. С лёгкой, едва уловимой терпкостью, намекающей на глубину и выдержку. Он не просто звучал — он обволакивал, словно плед из чистейшего кашемира.

— Не правда ли, довольно унизительное состояние — быть в плену у собственного несовершенного тела? — произнёс Голос из шкафа. В его тоне не было ни капли сочувствия. Скорее, лёгкое, интеллигентное презрение к такой досадной физиологической оплошности, как простуда.

Я замерла, уставившись в потолок. Мой воспалённый мозг, только что смирившийся с тракторами, с трудом перестроился на новую волну. «Ага, — подумала я с клиническим спокойствием отчаяния. — Фаза вторая. Акустические галлюцинации с элементами высокомерия. Интересный случай. Надо бы записать».

— Особенно когда лекарство так близко, — продолжил Голос, и в нём зазвучала манящая, почти торгашеская нотка. — Один шаг навстречу. Одно слово. И всё это… это жалкое недомогание растает, как утренний туман.

Я медленно, с трудом повернула голову в сторону шкафа. Там, в тени между платьем бабушки 80-х годов и моим зимним пуховиком, не было ничего. Только знакомая трещинка на стене, похожая на профиль Ленина (я всегда это подозревала).

— Знаешь, — хрипло проговорила я, обращаясь к трещине-Ленину. — У меня для тебя плохие новости. Во-первых, туман у нас, в центральной России, обычно не «тает», а превращается в слякоть и гололёд. Во-вторых, у меня курсовая по фармакологии. И я на своей шкуре уже выяснила, что волшебных таблеток «от всего» не существует. Есть симптоматическое лечение, постельный режим и время. Много времени. Так что, милый голос, можешь идти лечить кого-нибудь менее подкованного в медицине. Например, мою соседку тётю Люду. Она верит в заговоры от радикулита, тебе с ней будет о чём поговорить.

Я удовлетворённо откинулась на подушку, чувствуя себя победительницей в дискуссии с собственным бредом. Давай, голос, парируй. Я тут, между прочим, полгода учила, чем вирус отличается от бактерии. Я вооружена.

Голос в шкафу помолчал. Мне показалось, я даже услышала лёгкий вздох, полный разочарования, как у профессора, чья любимая студентка вдруг пересказала лекцию по Википедии.

— Какой зашоренный, приземлённый взгляд на вещи, — произнёс он, и бархат в его тоне слегка поистёрся, обнажив стальную подкладку нетерпения. — Я предлагаю не просто «таблетку». Я предлагаю освобождение. И… предназначение. Ты же чувствуешь, что рождена для большего, чем эта… — он сделал паузу, словно подбирая слово, достаточно уничижительное для моей однокомнатной квартирки, — …эта клетка.

Меня это задело. Во-первых, я сама могла ругать свою «хрущёвку» за тонкие стены и странных соседей, но посторонним, даже галлюцинаторным голосам, не позволяла. Во-вторых, «предназначение» — это было уже слишком.

— Ой, да ладно тебе! — фыркнула я, от чего в груди запершило. — Предназначение! Знаю я эти ваши предназначения. У моей одногруппницы Кати «предназначение» было стать моделью, а теперь она ассистирует на вскрытиях и прекрасно себя чувствует. У человека предназначение — выжить, не быть мудаком и, по возможности, выспаться. Всё остальное — нервные болезни и плохая литература. И знаешь что? Моё текущее предназначение — пережить эту ночь, не сварив мозг. И я предпочту делать это в одиночестве.

Я снова натянула одеяло на голову, изобразив полное отсутствие интереса. Метод игнорирования. Рекомендован при общении с навязчивыми людьми, телефонистами из банка и, как выяснилось, голосами из шкафа.

Но Голос не унимался. Он стал тише, интимнее, заговорщицким шёпотом, который проникал сквозь бабушкино одеяло прямо в ухо.

— А что, если я скажу, что есть мир, где твои умения… твоё странное, нездешнее мышление… могут изменить всё? Где ты не будешь просто «студенткой Элей». Где ты станешь… ключом.

Мой мозг, уже почти отключившийся, клюнул на последнее слово. «Ключ». Звучало солидно. Не «избранная», не «спасительница» — слишком пафосно. А «ключ» — это инструмент. Практично. Как скальпель. Им можно и дверь открыть, и консервную банку. Или нанести тяжкие телесные, если хорошо размахнуться.

Под одеялом было душно и пахло лекарствами. А Голос сулил исцеление и что-то ещё… что-то, от чего в груди, несмотря на жар, ёкнуло то ли от страха, то ли от того самого проклятого любопытства, которое, как известно, кошку сгубило. А я, хоть и не кошка, но студентка-медик — порода тоже любопытная до саморазрушения.

— Ключом к чему? — пробормотала я в подушку, уже почти во сне, сдавая свои последние позиции.
— К новому порядку, — без колебаний ответил Голос, и в нём зазвенела почти музыкальная нота. — К исправлению ошибки. К миру, который ждёт только тебя. Скажи «да». Просто «да». И боль уйдёт.

Боль. Она действительно была. Голова раскалывалась, тело ломило, горло саднило. А он обещал, что всё это прекратится. Сию же секунду. Врать галлюцинациям, как известно, не с руки.

Разум, цеплявшийся за учебники и логику, сдался под натиском лихорадки и этого чертовски убедительного бархатного тембра.

— Ладно… — выдохнула я, теряя последние остатки связи с реальностью. — Да… Только… чтобы не болело… И чтобы поспать… Давайте ваше исцеление… Только быстро, а то я…

ГЛАВА 3. Красавец в пикселях

ГЛАВА 3. Красавец в пикселях

Что я увидела, должно было быть записано в медицинской карточке в графе «Особо красочные и детализированные галлюцинации» и служить поводом для консилиума с участием как минимум трёх заслуженных профессоров.

Потому что это было слишком.

Шкаф, трещина, тень от торшера — всё это растворилось, как аспирин в стакане воды. На их месте, занимая ровно тот же угол моей скромной спальни, висело… окно. Нет, не окно. Портальное Нечто. Овальное, мерцающее мягким перламутровым светом, словно гигантская, вертикально поставленная жемчужина, в которой клубился туман. Сквозь эту дымку угадывались какие-то другие очертания, другие цвета — не бабушкиных обоев.

А перед этим Нечто, в полуметре от моей кровати, стоял Он.

Мой воспалённый мозг, который ещё минуту назад с достоинством принимал трактора и бархатные голоса, на секунду завис, выдал синий экран смерти и перезагрузился с единственным внятным выводом: «СОН. Это однозначно сон. И он, чёрт возьми, РАБОТАЕТ на полную».

Потому что реальный мужчина так не выглядит. Это нарушает все законы физики, генетики и, возможно, приличий.

Он был высок. Очень. Так, что, кажется, макушкой он бы задевал потолок в «хрущёвке», если бы потолок вдруг решил существовать в этой точке пространства. Волосы — не просто светлые, а будто сотканы из самого того перламутрового сияния, что исходило от портала. Они не лежали, а скорее, мягко вились в невесомости вокруг идеального, словно выточенного из мрамора, лица.

И глаза. Боги. Глаза были цвета где-то между аметистом и сумеречным небом — глубокие, с такими же мерцающими искорками внутри. В них читалась мудрость веков, лёгкая грусть и непоколебимая уверенность в том, что я — именно та, кого он искал.

Но главным хитом была одежда. Это не были одежды. Это было световое шоу, принявшее форму камзола и плаща. Ткань (если это была ткань) переливалась, как крыло стрекозы, отливая то серебром, то бледным золотом, то цветом морской волны. Она не просто сидела на нём — она жила своей собственной, изысканной жизнью, и от неё исходило мягкое, ненавязчивое свечение, подсвечивавшее пылинки в воздухе моей комнаты. От него пахло… чем-то неуловимо чужим. Как будто смешали запах озонованного воздуха после грозы, старинных книг и чего-то холодного, звёздного.

Я, Эля, студентка медицинского колледжа в поношенной пижаме с енотами, с температурой под сорок и носом, красным, как сигнальная ракета, уставилась на это сияющее видение.

— Ну вот и встретились, — произнёс Он. Тот самый голос. Только теперь он не просто звучал из пустоты — он принадлежал этому лицу, этим губам, которые изогнулись в полуулыбке, полной понимания и тайны.

Мой речевой центр выдал первую попавшуюся, самую идиотскую фразу, которая крутилась на периферии сознания.
— У вас… очень хорошая графика, — хрипло проскрипела я. — Полное погружение. Прям… 8K, HDR. Я даже пылинки вижу, которые вы подсвечиваете. Рендер огонь.

Его идеальные брови чуть приподнялись. Видимо, его алгоритмы (потому что это явно был сон, а в снах всё — алгоритмы) не ожидали такой оценки.

— Графика? — он произнёс слово с лёгкой заминкой, как учёный, впервые услышавший термин из жаргона геймеров. — Я… рад, что зрелище тебе по душе. Но время дорого, дитя. Ты дала согласие.

Согласие. Ах, да. Я же сказала «да». На исцеление и на что-то ещё. В своём сне я, выходит, была очень сговорчива.

— Ага, — кивнула я, чувствуя, как ватная пустота в голове расширяется. — Согласие. На руку. Процедуры. Только… вы уж по-быстренькому, ладно? А то мне ещё завтра на лекцию… вернее, уже сегодня… в общем, вы меня поняли.

Я закрыла глаза, ожидая, что сейчас почувствую укол, или глоток микстуры, или хоть что-то медицински внятное. Может, этот красавец-видение окажется галлюцинаторным терапевтом и послушает меня стетоскопом, сделанным из света.

Но вместо этого я услышала его шаги. Лёгкие, бесшумные. Он приблизился. Запах озона и звёзд стал сильнее. Я приоткрыла один глаз.

Он стоял прямо у кровати, глядя на меня с тем выражением, с каким, наверное, смотрят на редкую, многообещающую бабочку, которую вот-вот посадят в садок.

— Процедура уже началась, — сказал Он, и его бархатный голос зазвучал как колыбельная. — Портал открыт. Твой мир ждёт. Ты — та самая искра, что изменит всё. Запомни это.

И тут он сделал самое странное. Он не протянул руку. Не прочитал заклинание. Он просто… мягко, почти нежно, толкнул меня пальцем в плечо. Через одеяло.

Толчок был совсем лёгким. Вежливым. Как будто кто-то подталкивает тебя в спину, чтобы ты сделал шаг вперёд в очереди.

Но мое тело, расслабленное жаром и уверенностью в нереальности происходящего, восприняло его как команду к запуску.

Я почувствовала, как что-то подхватило меня за спину. Не руки. Скорее, поток. Как если бы моя кровать внезапно наклонилась, и я скатилась с неё прямиком в… в эту самую жемчужную дымку.

— Э-э-эй! — успела я выкрикнуть, уже чувствуя, как теряю опору. — А как же исцеление? Вы же сказали, что боль уйдёт! Это какой-то обман! Я требую рекламацию сну!

Последнее, что я увидела перед тем, как сияющий портал поглотил меня с головой, было его лицо. Идеальные губы растянулись в самой что ни на есть настоящей, довольной улыбке. В его аметистовых глазах вспыхнул весёлый, озорной огонёк.

— Оно и уйдёт, — прозвучал его голос уже откуда-то издалека, словно из другого конца туннеля. — В другом месте. Удачи, Изменяющая. Постарайся не приземлиться во что-то… неаппетитное.

И тут я поняла. Это был не врач. Это был курьер. Курьер, который только что отправил меня посылкой «до востребования» в неизвестном направлении. А бесплатное исцеление, судя по всему, шло в нагрузку к доставке.

Но осознать это я успела уже в полёте.

ГЛАВА 4. Пинок в сказку

ГЛАВА 4. Пинок в сказку

Ощущение было настолько отчётливым и унизительным, что даже сквозь бархатный туман сновидения оно прошибало до самых костей. Толчок. Не сильный, нет. Не грубый пинок злого тролля, а скорее… лёгкий, почти вежливый тычок. Как если бы ангел-хранитель, которому смертельно надоело ваше нытьё, деликатно, кончиком крыла, подтолкнул вас с облака, вежливо прошептав: «Лети, дружок, разберись там со своими проблемками».

Только мой «ангел» был сияющим красавцем в костюме из чистого свечения, а мои «проблемки» — это температура 38.5 и курсовая по фармакологии. И летела я, судя по всему, не куда-нибудь, а прямо в эту самую жемчужную дымку, которая до этого момента мирно висела в углу комнаты.

— Эй-ей-ей-ЕЙ! — мой вопль был больше похож на протестующий визг тормозов, чем на человеческий голос.

Исчезло одеяло. Исчезла кровать. Исчез потолок с трещиной в виде Ленина. Вместо них — вихрь из перламутровых и золотых струй, закручивающихся в спираль. Я летела. Нет, меня *несло*. В пижаме с енотами, в одних носках (куда делись тапки, я не помнила), и почему-то до синяков цепко сжимая в руке тот самый бабушкин плед, будто он был единственным парашютом в этом безумном полёте.

Первая мысль была чисто медицинской: «Итак, вестибулярный аппарат подвергается неконтролируемой стимуляции. Тошнота наступит через три… две…»

Вторая мысль была философской и злой: «ОН ТОЛКНУЛ МЕНЯ ПАЛЬЦЕМ! ЭТОТ СВЕТЯЩИЙСЯ ПРИНЦ ИЗ МУЛЬТФИЛЬМА ТОЛКНУЛ МЕНЯ ПАЛЬЦЕМ, КАК КОТЁНКА!»

Я металась в потоке, как носк в барабане сушилки. Мимо проплывали какие-то смутные картины: вспышки света, тени городов, мелькание звёзд, которые выглядели неправильно — слишком крупными и цветными. В ушах стоял гул, похожий на звук работающего гигантского холодильника, только с хоровым церковным напевом на фоне.

— Возврат! — закричала я в поток, теряя остатки достоинства. — Я хочу сделать возврат товара! Товар — это я! Неподошедший размер реальности! Условия не соблюдены, исцеление не предоставлено!
Никакого ответа, кроме усиливающегося гула. Мой плед трепало, как флаг на урагане. Я прижала его к лицу, поняв две вещи: во-первых, это единственная родная вещь в этом кошмаре; во-вторых, он отчаянно пахнет домом — пылью, валерианой и слабым ароматом бабушкиного пирога с капустой, который, кажется, навсегда въелся в волокна. От этого запаха на глаза навернулись предательские слёзы.

— Ладно, — прошипела я в плед, пытаясь взять себя в руки. — Ситуация: пациент (я) находится в состоянии неконтролируемого перемещения по неопознанному каналу (портал). Симптомы: головокружение, тошнота, острый приступ паники и глубочайшего сожаления о сказанном слове «да». Диагноз: тяжёлая форма «попаданчества» с элементами абсурда. Лечение… Лечения пока нет. Надо дождаться окончания процедуры.

Я зажмурилась, решив следовать правилу «при аварийной посадке пригни голову и обхвати её руками». Руки были заняты пледом, так что я просто свернулась калачиком, пытаясь представить, что это очень быстрые и неудачные американские горки.

И тут вихрь начал стихать. Гул сменился нарастающим свистом. Перламутр вокруг поблёк, уступая место каким-то тёмным, угловатым силуэтам. Я перестала вращаться и просто летела вперёд, как пущенная из рогатки, постепенно снижаясь.

— Ага, — пробормотала я, приоткрыв один глаз. — Подлетаем к месту назначения. Надеюсь, это хотя бы санаторий. С минеральными водами и массажистом по имени Анатолий.

Последнее, что я помню перед приземлением, — это то, что уши заложило, а в носу защекотало от какого-то резкого, непривычного запаха. Не озон и не звёзды. Что-то земное. Кислое. Сладковато-гнилостное.

Знакомый запах.

Запах большого города летним вечером, когда мусоровозы немного опаздывают.

«О нет, — успела мелькнуть у меня в голове леденящая душу догадка. — Он же сказал «постарайся не приземлиться во что-то неаппетитное»…»

Мысли не успели оформиться. Потому что в следующее мгновение сила, несшая меня, иссякла окончательно. И я, с тихим, негероическим «буфф», упала.

Мягко.

В смысле, не на камни. И даже не на землю.

На что-то упругое, податливое, сложносоставное. Что-то, что слегка подалось подо мной, хрустнуло одним местом, шуршало другим и выпустило в воздух целый коктейль тех самых запахов, которые я только что опознала. Рядом упали тапки с зайцами.

Я лежала, уткнувшись лицом в плед, не решаясь пошевелиться. Голова не болела. Горло не першило. Ломоты в теле не было. Его обещание сбылось — я была здорова. Абсолютно, кристально, отвратительно здорова.

В ушах отдавался последний, затухающий звук портала — что-то вроде «вжжжум». А потом его сменили другие звуки. Возмущённое ворчание. Шарканье ног. И чей-то недовольный голос совсем рядом, прямо у моего уха:

— Эй, новенькая! С мест не толкаться! И с чужого куска слезай, а то щас как дам по роже!

Я медленно, как во сне, приподняла голову.

И увидела, что лежу лицом к лицу с сильно немытой бородой, в которой мирно отдыхала объеденная рыбья кость. Борода принадлежала хмурому мужчине в лохмотьях, который смотрел на меня так, словно я была самым наглым грибом, выросшим на его законной навозной куче.

Я отползла на сантиметр и огляделась.

Куча. Это была именно она. Большая, щедрая, многослойная куча мусора. Я лежала на ней, как вишенка на торте. Только торт был несвежим, а вишенка — в пижаме с енотами.

Вот он, момент истины. Мой сон, моя сказка, моё «предназначение».

Началось оно с пинка и помойки.

Я закрыла глаза, потом снова открыла. Помойка никуда не делась. Здоровье было стопроцентным. А где-то в десяти метрах, всё так же небрежно охраняемая двумя сонными стражами, мерцал тот самый сияющий портал. Выход. Домой.

До которого, как я уже смутно понимала, мне было примерно как до Луны. На такси из мусорного ведра.

ГЛАВА 5. Приземление в помойку

ГЛАВА 5. Приземление в помойку

Лёжа на мусоре и глядя в недовольные глаза бородача, я совершила быструю инвентаризацию. Критически важный навык для медработника: оценить обстановку, состояние пациента (себя) и возможные угрозы.

**Пациент:** Я.
**Состояние:** Здорова физически. Психически — вопрос открытый, склоняюсь к диагнозу «острая реальность».
**Одежда:** Пижама плюшевая (еноты выглядят растерянно), плед (крепко сжимается в руках), тапки с зайцами (левое ухо оторвано и свисает жалобно).
**Окружение:** Площадь. Старинные здания с резными ставнями и каменными горгульями, которые смотрят на меня с немым укором. Прямо передо мной — упомянутая куча отходов жизнедеятельности неизвестной цивилизации. И, что самое главное, в десяти метрах — тот самый светящийся портал. Он висел в воздухе, как громадная, переливающаяся капля росы. Возле него, прислонившись к ажурной решётке фонаря, стояли двое стражников.

Я прищурилась, чтобы рассмотреть их получше. Это были те самые два стража, которые, по идее, должны были заметить, как из портала вылетает девушка в плюше и с пледиком. Но нет. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, в красивых, но явно неудобных латах, и вели оживлённую беседу, жестикулируя. Один показывал что-то на своей ладони, другой заливисто смеялся, запрокинув голову. Их позы кричали об одном: «Смена длится вечность, начальство не проверяет, давайте поболтаем о жизни».

— Эй, ты, оглохла что ли? — бородач в лохмотьях ткнул в меня грязным пальцем, не попадая, но делая угрожающее движение. — Это мой сектор! Видишь, корка там лежит? Я её ещё с утра приметил! А ты на неё плюхаешься, как королева какая!

Я медленно поднялась, отряхивая плед. Еноты на пижаме были теперь украшены каким-то подозрительным пятном.

— Извините, — автоматически сказала я, включая режим «вежливая в неловкой ситуации». — Нечаянно. Я… потерялась.

Мои слова, кажется, только разозлили его и привлекли внимание остальных обитателей помойки. Их было человек пять — разных возрастов и степеней потрёпанности. Все они смотрели на меня не как на диковинку, а как на конкурента. Нахального, странно одетого конкурента, претендующего на их ресурсы.

— Потерялась, — передразнил меня бородач. — Ага, все тут «потерялись». А на самом деле пришла чужое место занимать. Вижу я тебя, в бархатных тапочках разгуливает! Нашла где щеголять!

Я посмотрела на свои тапки. Заячьи уши печально колыхались на ветру. «Щеголять» — это было сильно сказано.

— Я не хочу занимать ваше место, — честно сказала я, оглядывая площадь в поисках менее конфликтного угла. — Я просто… уйду. Сейчас же.

— И правильно сделаешь! — гаркнул другой, пожилой мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко. — Нечего тут шляться в таком виде! Смущаешь народ!

«В таком виде». Да, я, наверное, и правда смотрелась как помешанная, сбежавшая из дома для престарелых сказочных персонажей. Я кивнула, стараясь не встречаться с ними глазами, и сделала шаг в сторону от кучи, на каменную брусчатку площади. Тапки мягко шлёпнули по камню.

И тут мой взгляд снова упал на стражников. Они всё так же болтали. Один из них, помоложе, даже достал из-за пазухи что-то вроде плоской булки и отломил кусок товарищу. Ни один из них даже не косился в сторону помойки и поднявшегося там шума.

Надежда, глупая, иррациональная надежда, кольнула меня под ложечкой. Они ничего не видели! Они пропустили момент моего прибытия! Значит, они не знают, что я — та самая «посылка» из портала! Если я буду вести себя тихо и незаметно, может, мне удастся просто… подойти? Объяснить, что произошла ошибка доставки, и меня нужно отправить обратно?

Я сделала ещё один осторожный шаг в сторону портала. Потом ещё один. Бородач и печёное яблоко провожали меня неодобрительными взглядами, но не шли за мной. Видимо, сочли, что отогнали.

Десять метров. Это же ничего. Пройтись по парку. Вот только парк этот был вымощен скользкой от чего-то брусчаткой, а в воздухе висело напряжение, которого я не понимала, но чувствовала кожей.

Я была уже на полпути, когда моя нога наступила на что-то скользкое — то ли огрызок, то ли кожуру. Тапок с зайцем предательски дёрнулся в сторону. Я, чтобы не упасть, сделала нелепый пируэт, размахивая пледом, как неудачница-балерина.

И в этот момент стражник, тот, что помоложе, случайно поднял взгляд.

Его глаза скользнули по мне. На секунду задержались. В них не было ни удивления, ни тревоги. Только ленивое, мгновенное оценивание: «Ещё одна бомжиха. Мешается под ногами».

Он буркнул что-то напарнику, жестом показав в мою сторону, явно в значении «посмотри, что тут шляется». Второй стражник лениво повернул голову, зевнул и отвернулся.

Меня проигнорировали. Совершенно. Как назойливую муху.

С одной стороны, это было хорошо — меня не схватят. С другой — это было ужасно унизительно. Я, Изменяющая, Предназначенная, Ключ — была настолько незначительна, что даже не заслужила внимания царской стражи. Я была частью пейзажа. Мусорным элементом пейзажа.

Я замерла на месте, не зная, что делать дальше. Подойти и заявить: «Здрасьте, я та, кого вы ждете, только в тапочках»? Они бы рассмеялись мне в лицо. Или, что хуже, отправили бы в тюрьму для умалишённых.