Эльхан. Порочный

1 глава. Новый город. Новая жизнь.

Нервничаю. Каждый раз, когда просматривают мой опыт, копаются в рекомендациях, прикидывают в уме, достойна или нет, — волнуюсь. Как в первый раз, хотя таких собеседований у меня было уже с десяток. Мне двадцать три. За спиной пять лет работы в медицине, и часть из них — неофициальная, но навык от этого не меняется. Я умею не только подавать таблетки со стаканом воды. Внутривенные инъекции, помощь при приступах, решения, где счёт идёт на секунды, — это моя норма. Я работаю быстро, чётко, без лишних движений. Я отличный кадр. И я это знаю.

Просто они — пока нет.

Внутри всё сжимается от этой мысли. Я так устала доказывать, что чего-то стою. Устала убегать, прятаться, снова начинать с нуля в чужих городах, среди чужих людей, максимально скрывая свое настоящее имя. Хочется остановиться. Хоть ненадолго. Хоть здесь. Хочется просто дышать и не оглядываться через плечо, не вздрагивать от звонка в дверь, не считать в уме, сколько у меня времени до того момента, когда отец снова выйдет на мой след.

Главный врач кардиологического центра поднимает на меня глаза. Рания Канаева — молодая женщина с налётом усталости на лице и строгим пучком тёмных волос — рассматривает меня придирчиво, будто ей мало документов. Теперь она хочет составить собственное мнение. Я чувствую этот взгляд — острый, оценивающий, безжалостный. Он скользит по моему лицу, по рукам, по тому, как я сижу, как держу сумку, как дышу. Она ищет слабость. Ищет повод отказать. Я так думаю.

Молчу, лишь сильнее сжимаю ручки сумки, так что костяшки белеют. В груди тяжело — словно кто-то давит изнутри, медленно, методично, выжимая последний воздух. Каждое её слово — как весы, на которых я балансирую между «да» и «нет», между работой и улицей, между крышей над головой и новым побегом. Страх отказа накатывает волной, и я ненавижу это чувство — слабое, липкое, знакомое до боли. Я ненавижу себя за то, что до сих пор боюсь.

— У вас отличные рекомендации и хороший опыт, — произносит Рания наконец, откладывая мои документы в сторону. Голос ровный, профессиональный, но в нём нет тепла. Она не улыбается. Не пытается меня подбодрить. Просто констатирует факт, будто читает сводку погоды.

Я киваю. Не говорю ничего. Боюсь, что если открою рот, голос дрогнет, и она услышит отчаяние, которое я так старательно прячу.

— Оплата почасовая, проживание, питание и отдельная страховка, — чеканит директор кардиоцентра, поправляя безупречно синий халат. Она говорит быстро, чётко, без пауз, будто зачитывает контракт. — Но условия жёсткие. Двадцать четыре на семь. Без выходных, без подмен. На неопределённый срок. Будете как тень.

Еле заметно приподнимаю уголки губ. Тень. Слово отзывается эхом где-то внутри, тянет за собой воспоминания — тёмные, тяжёлые, пропитанные страхом. Тенью я была всю жизнь. Пряталась по углам, вжималась в стены, когда думала, что навстречу идут люди отца. Научилась дышать так тихо, что меня не слышали. Научилась исчезать, когда нужно. А теперь мне за это платят. Ирония судьбы — горькая, но почти смешная.

— Меня это устраивает, — отвечаю я, глядя прямо в глаза Рании Канаевой. Голос звучит ровно. Уверенно. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

Но внутри — пустота. Я так устала справляться. Устала цепляться за каждую работу, как за последнюю соломинку. Но другого выхода нет. Надо идти дальше. Всегда дальше. Пока не кончатся силы. Или пока отец не найдёт меня.

Мой чемодан с вещами до сих пор не разобран, стоит в углу съёмной каморки, как напоминание: всё временно. Даже то, что выглядит прочным. Даже эта работа. Даже надежда.

Директор кардиоцентра кивает, утыкается в бумаги. Слишком быстро. Пауза затягивается ровно на секунду дольше нужного, и в этой паузе я чувствую что-то неладное. В воздухе повисает что-то недосказанное, тяжёлое, почти осязаемое. Она что-то недоговаривает. Что-то важное. Что-то, что может всё изменить. Но я не спрашиваю. Не сейчас. Не когда я так близко к тому, чтобы получить передышку — крышу над головой, охрану, стабильность. Хоть на время.

Рания молчит, перелистывает страницы, делает пометки. Я сижу и жду. Сердце бьётся быстрее, чем хотелось бы, но я держу лицо спокойным. Профессиональным. Незаинтересованным. Я слишком хорошо знаю, как пахнут деньги, чтобы принюхиваться к их происхождению. Работа есть работа. После бабки Зои, которая плевалась кипятком, если я медленно подавала судно, мне уже ничего не страшно. Два месяца в доме, где родственники проверяли ложки после еды, считали, не уношу ли столовое серебро, научили меня не задавать лишних вопросов.

Я переживу и это.

— Я бы хотела познакомить вас с подопечным сегодня, — директор центра мельком бросает взгляд на дорогие наручные часы. Видимо, прикидывает в уме, какие дела подождут, а какие нужно решить за пару минут. Я вижу, как её пальцы барабанят по столу — нервно, почти незаметно. Она торопится. Или нервничает. Или и то, и другое.

— Я не занята, — отвечаю я быстро, почти слишком быстро. Не хочу, чтобы она передумала. Не хочу упустить этот шанс.

Встаю со стула. Пальцы сжимают ручки сумки — костяшки снова белеют, но я уже не пытаюсь это контролировать. Сердце колотится быстрее, чем хотелось бы, где-то в горле, мешая дышать, но я делаю вид, что всё в порядке. Прямо сейчас, пока Канаева собирает бумаги в тонкую папку, я почти слышу хруст будущих купюр.

Беру только наличку. Никаких карт — так меня не отследят. Никаких следов. Никаких зацепок. Чем быстрее начну, тем быстрее закончится этот неопределённый срок. Тем быстрее я соберу деньги, чемодан и уеду туда, где никто не будет меня искать. Немного передохнув от вечного побега. Немного отдышавшись.

Хотя где-то глубоко внутри — тихая, почти детская надежда: а вдруг здесь можно остаться? Вдруг здесь я смогу перестать бежать? Хотя бы ненадолго. Хотя бы до тех пор, пока отец не найдёт меня снова. А он найдёт. Он всегда находит.

В холле стенды с памятками: «Здоровое сердце», «Профилактика инфаркта». Разглядываю их так, будто они дадут мне информацию о будущей работе, хотя прекрасно понимаю, что это просто способ не смотреть по сторонам, не встречаться взглядами с людьми, которые могут запомнить моё лицо. Здесь всё по-кавказски — с улицы не попасть, всё через связи, через людей, которые знают людей. Меня вписала санитарка, с которой пересекались года два назад в одной из больниц. Она уже уехала, но имя её ещё работает. Здесь так: имя — валюта, а связи — это паспорт в закрытый мир, куда чужим вход заказан.

2 глава Она мне не нравится

Многоэтажки постепенно сменяются частными домами. Дорогими домами. В этом городе статус показывают воротами — чем богаче семья, тем выше заборы, тем толще стены. Чем влиятельнее люди, тем больше камер по периметру, тем серьёзнее охрана. Здесь живут те, кто привык решать вопросы одним звонком, те, для кого закон — понятие относительное.

Усмехаюсь своим мыслям, но тут же ловлю в отражении зеркала заднего вида взгляд Канаевой. Она смотрит на меня — внимательно, оценивающе. Перестаю улыбаться. Быстро. Поджимаю губы, делаю лицо кирпичом — ровное, безучастное, профессиональное. За стеклом тянутся заборы — сначала просто высокие, потом с коваными решётками, затем с камерами по углам, с датчиками движения. Подъезжаем.

Массивные ворота медленно разъезжаются в стороны, будто нехотя впуская чужих на свою территорию. Прикусываю щеку изнутри — привычка, когда нервничаю, когда чувствую, что попадаю в место, откуда может быть сложно выбраться. Парковка размером с футбольное поле. Пустая. Ни одной машины, ни одного человека. Будто здесь никого нет, или будто меня ждали и всех специально попросили уйти. Второе вероятнее. Меня это настораживает, но я не подаю вида. Лицо остаётся спокойным, руки не дрожат. Я умею прятать страх.

А дальше — дома. Главный — двухэтажный, с белыми колоннами у входа, стоит прямо перед нами, парадный и величественный, как дворец из журнала. Слева — ещё один, чуть меньше, но тоже роскошный. Справа — третий, скрытый за деревьями, едва видный. Царство-государство. Со своим королём, свитой и, наверное, жёсткими законами, о которых я ничего не знаю и которые мне предстоит выучить.

Я стараюсь не смотреть по сторонам, но здесь невозможно не смотреть. Камень, стекло, острые углы архитектуры, безупречно ухоженные газоны, фонтан в центре парковки, тишина, в которой слышно собственное дыхание. Мир, о котором я читала в глянцевых журналах, перелистывая страницы в общежитской комнате на продавленном диване. Мир, куда такие, как я, попадают только по приглашению — и то через служебный вход. Мир, который одновременно завораживает и пугает.

Выходим из машины. Я ускоряю шаг, чтобы не отстать от Рании Канаевой. Она идёт уверенно, не оглядываясь, будто здесь всё принадлежит ей, будто она знает каждый камень, каждую трещину на асфальте. Здесь она своя. А я — нет. Мы проходим мимо главного дома — огромного, парадного, с резными дверями и широкими ступенями — и направляемся к тому, что стоит чуть в стороне. Отдельно. Будто тот, кто живёт внутри, сам выбрал эту дистанцию. Или дистанцию выбрали за него.

Крыльцо широкое, с каменными ступенями, отполированными до блеска. Дверь открывает женщина с бесцветным лицом — прислуга, одетая в строгую серую форму. Она даже не смотрит на нас, будто мы — невидимки, будто она привыкла не замечать тех, кто приходит и уходит. Её взгляд скользит мимо, пустой и безучастный, словно она давно научилась не видеть ничего лишнего в этом доме.

Внутри пахнет дорогой кожей и мужским парфюмом — холодным, сдержанным, с нотками кедра и дыма, и ещё чем-то неуловимым, что я не могу сразу определить. Не больницей. Не лекарствами. Не домом престарелых, где я ожидала оказаться. Здесь пахнет жизнью. Дорогой, сытой, уверенной жизнью.

Дом светлый. Слишком светлый. Высокие потолки, огромные окна без штор, минимум мебели, больше воздуха и пространства, чем нужно одному человеку. Здесь чересчур много света — словно тот, кто живёт тут, одержим ощущением свободы, словно пытается впустить в себя как можно больше солнца, воздуха, жизни. Здесь не пахнет старостью. Здесь пахнет молодостью, дерзостью, чем-то неуловимо опасным.

Я ожидала увидеть дедушку. Или пожилого главу клана, которому нужен постоянный уход. Но Рания ведёт меня в этот дом — отдельный, светлый, полный воздуха, и я начинаю понимать, что ошиблась.

Мы проходим холл. Мои шаги тонут в мягком ворсе ковра, сердце колотится где-то в горле, но я держу спину прямой. Рания останавливается перед дверью, делает короткий вдох — я слышу этот звук, она нервничает, — и толкает её, не стучась.

Внутри — огромная комната, больше похожая на гостиную: мягкие кресла, диван, стеллажи с книгами, огромный телевизор на стене, на столике — ноутбук и какие-то бумаги. И тишина. Такая тишина, которая бывает только в присутствии того, кто привык, чтобы его ждали.

Рания обводит взглядом комнату, потом смотрит в сторону балкона. Я перевожу взгляд и вижу.

Он стоит, прислонившись плечом к стеклянной двери, руки в карманах брюк, волосы чуть взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой. Смотрит не на нас — в окно, на парк, на деревья, на небо, которое уже начинает темнеть. Ему на вид со спины лет двадцать пять - тридцать, не больше. Молодой.

Внутри всё сжимается. Я готовилась к старику. К деменции, к пролежням, к телу, которое отказывает. А здесь — молодой мужчина, который стоит у окна и даже не оборачивается, когда в комнату входят посторонние. Он не болен. Или делает вид, что не болен.

Рания кашляет, привлекая внимание.

— Эльхан, — голос её звучит мягче, чем на собеседовании, осторожнее, будто она разговаривает с ребёнком или с опасным зверем, которого боятся спугнуть. — Это Варя. Новая сиделка.

Он не оборачивается. Стоит и смотрит в окно, будто нас здесь нет. Будто она сказала это не ему, а пустоте. Тишина затягивается, становится неловкой, почти осязаемой. Рания переминается с ноги на ногу, и я вижу, как она теряет уверенность.

— Эльхан, — повторяет она, уже строже. — Ты слышишь?

Он медленно поворачивается. Не спеша, будто ему всё равно, будто мы здесь — не люди, а мебель. И когда его взгляд падает на меня, внутри всё обрывается. Он красивый. Очень.

Карие глаза. Но не тёплые, не шоколадные — чёрные, глубокие, с каким-то опасным блеском. Он смотрит не как на человека, которого ему представили. Он смотрит так, будто оценивает — стоит ли вообще тратить на меня время. Скользит по лицу, по рукам, по одежде, по тому, как я стою, как держу сумку. Никакого стеснения. Никакой неловкости. Просто власть. Привычная, естественная, как дыхание.